Социальные проблемы индустриальной цивилизации

Парето обратился к социологии после того, как добился выдающих научных успехов в экономике, поскольку пришел к выводу, что границы этой дисциплины нуждаются в пересмотре на более узкой основе. В то время господствовало мнение, согласно которому научная экономика должна была сосредоточиться на изучении логичных действий в обществе, например, на соответствии отношений между целями и средствами в реальной жизни отношениям с точки зрения отдельного актора, и где действие определяется предшествующим ему рассуждением. В противоположность этому «логичному действию» Парето заметил, что в реальной жизни действия людей чаще могут быть классифицированы как «нелогичные» или нерациональные. Эта сторона человеческого поведения должна была стать предметом изучения научно обоснованных социологии и психологии, которые дополняли бы области, которые охватывала бы должным образом разграниченная экономика.

Хендерсон всецело поддержал предложенное Парето различие между логичным и нелогичным образом действий, тем более что он долгое время оставался противником позитивизма и чрезмерной рациональности в науке в целом. Важное место, которое Парето отводил ценностям и эмоциям в социальном поведении, прекрасно согласовывалось с воззрениями Хендерсона того времени. Особенно вдохновляла его концепция «остатков» Парето (понятие, использовавшееся для обозначения проявлений основных влечений и чувств, из которых возникает человеческая мотивация). По словам Хендерсона, они «имеют первостепенное значение в социальной системе […] и независимость остатков от логики никоим образом не уменьшает, но увеличивает их значение»[34].

На протяжении 1930-х годов Хендерсон продвигал и задиристо отстаивал эти идеи[35]. Его концептуальный подход способствовало тому, что схема Парето стала более ясной и четкой, а идеи самого Хендерсона оказали значительное влияние на других социологов Гарварда[36]. Силу этого влияния признавали не только Честер Барнард, но и Толкотт Парсонс и Джордж Хоманс, историки Бернар де Вото и Крейн Бринтон, поэт Конрад Эйкен, антропологи Эллиот Чаппл и Конрад Аренсберг. В дальнейшем двое последних сыграли важную роль в возрождении теорий социального интеракционизма[37].

На протяжении большей части времени, проведенного Мэйо в Гарварде, идеи Хендерсона и его участие в различных исследованиях играли важнейшую роль в состоянии социальных наук в университете. По-видимому, ученый оказывал сильное влияние и на тех, кто следовал за ним, и на тех, кто шел своей научной дорогой. В процессе этого интеллектуального «брожения» решающую роль в изменении характера социологии в США сыграла деятельность Парсонса[38]. В наши дни ясно, что данный сдвиг имел политическое и академическое измерение.

Его источниками был энтузиазм, с которым Хендерсон принял идеи Парето, а также чрезмерный скептицизм ученого в отношении «интеллектуалов» и политиков. Некоторые из участников его семинара, посвященного идеям Парето, признавали, что интерес к итальянскому экономисту и социологу полностью находился в русле политического консерватизма и антимарксистской позиции Хендерсона. Крейн Бринтон писал: «В 1930-е годы в Гарварде определенно существовал поддерживавшийся Хендерсоном “культ Парето”, как его называли коммунисты, сочувствующие им и даже умеренные либералы университета»[39]. В то же время Парето пользовался широкой известностью как «Маркс для буржуазии», пока, добавляет Алвин Гоулднер, «его, наконец, не окрестили несколько менее пышно – просто фашистом»[40]. Хендерсон был прекрасно осведомлен об этом отношении к «кружку Парето» и в 1935 г. прокомментировал его с присущей ученому язвительностью: «Надеюсь, теперь понятно, что преобладающие описания Парето как Карла Маркса для буржуазии или фашизма – это не более чем производные»[41].

Трудно сказать, в какой степени Мэйо разделял страстное отношение Хендерсона к теориям Парето. Он был участником семинара, но, по словам Хоманса, «никогда не принадлежал к числу истинных паретианцев»[42]. В «Человеческих проблемах» упоминается круговорот элит и вкратце обсуждается «нелогичное социальное действие», но в последнем случае Мэйо ссылается на авторитетных социальных антропологов (в том числе на Бронислава Малиновского, дружба с которым восходит к австралийским полевым исследованиям Мэйо, в которых ученые участвовали перед Первой мировой войной)[43]. Интеллектуальные контакты Мэйо были гораздо шире, чем это можно предположить из нашего рассказа о его тесных отношениях с Хендерсоном. Не менее важной составляющей оценки идей Мэйо и их развития являются его совместные исследования с Ротлисбергером, Хомансом и Уайтом или коллегами-клиницистами в психиатрии. Очевидно, что любая более поздняя критика работ Мэйо обязана надлежащим образом учитывать силу и характер чувств, направленных против Хендерсона и тех, кто был с ним связан.

«Группа Мэйо»

К тому времени Мэйо был признанным коллегами и студентами сотрудником Гарвардской школы бизнеса, пользовавшейся все более высокой репутацией в различных кругах американского и европейского общества. Он разделял любовь Хендерсона к Франции, но чаще всего пунктом назначения заграничных поездок Мэйо была Англия, где учились в школе его дочери. Мэйо часто выступал на летних конференциях в Великобритании, в первую очередь на тех из них, которые проводились под эгидой Общества индустриального благосостояния и Национального института индустриальной психологии. Научные интересы ученого были все также сосредоточены на отдельном рабочем человеке и факторах, определяющих его ответ на требования промышленного производства. Однако результаты хоторнских экспериментов поставили новые вопросы относительно социальных требований к коллективному труду, роли надзора и технологического давления как на структуру общества, так и на заводской и цеховые уровни.

Признаки развития научных интересов мы видим в работе Мэйо «Человеческие проблемы индустриальной цивилизации», опубликованной в 1933 г. Она написана с точки зрения исследователя, в центре внимания которого находилось применение концепции равновесия к поведению отдельного человека в процессе труда. Мэйо рассматривал условие гомеостаза по Кеннону как «рамки, в которых могут быть сделаны более значимыми такие явления, как “утомление” или “монотонность”». В то же время объяснение «индуцированного неравновесия рабочего» должно было продвигаться в нескольких измерениях – психологическом, социологическом и физиологическом[44]. Теперь внимание ученого в большей степени занимали социологические опросы. Действительно, это Мэйо первым предложил идею исследований «Янки-сити» (Ньюберипорт, штат Массачусетс), главной темой которых было влияние технологических изменений на структуру общины, проводившихся Ллойдом Уорнером и его коллегами[45]. Что касается влияния Мэйо в это время, оно было связано, по-видимому, с его личными контактами с широким кругом исследователей (как с коллегами, так и со студентами). Он по-прежнему интересовался клинической психологией и психиатрией, и его мастерство как практикующего врача получило признание в университете и за его пределами. Мэйо внимательно относился к проблемам студентов, личные трудности которых мешали учебе; он также много работал в психиатрических клиниках местных больниц. Наконец, ученый взял на себя руководство разработкой и внедрением программы «консультирования персонала» в компании Western Electric, вызвавшей немалые споры[46].

Именно в это время наиболее полное выражение нашли такие качества Мэйо, как способность быть лидером и интеллектуально стимулировать окружающих. Об этом свидетельствуют многие из тех, кто в то время работал с Мэйо, включая Фрица Ротлисбергера, Томаса Норта Уайтхеда (подготовивших исчерпывающий отчет о хоторнских исследованиях), Джорджа Хоманса, Ллойда Уорнера и Уильяма Фута Уайта. Впоследствии Ротлисбергер писал:

Мэйо […] был наделен богатым воображением, умел стимулировать мыслительный процесс и активно пропагандировал клинические исследования. […] Основным результатом его усилий были люди, на которых он оказывал влияние и побуждал к развитию. […] Его сила и слабость была в том, что Мэйо никогда не делал различий между людьми, с которыми он общался, с точки зрения их профессионального, академического, дисциплинарного статуса или социального происхождения. Его интересовали любознательные люди, независимо от их биографических данных, способные воспринимать чужие идеи и предлагать свои, а также работать с теми и другими[47].

Как вспоминает Ротлисбергер, Мэйо был наделен «беспокойным, любознательным, созидательным умом». В конце 1930-х годов ученый, по всей видимости, подумывал о переезде из Гарварда предпочтительно в Англию. Он мог бы заниматься наукой, например, в Национальном институте индустриальной психологии, хотя известно о сомнениях Мэйо, поскольку в данном учреждении был принят традиционный подход. Но начавшаяся мировая война вынудила его оставаться в Гарварде, где в 1947 г. он и вышел в отставку.

Война и движение человеческих отношений

Военные годы были для Мэйо временем активной деятельности, сопровождавшейся тревогой и стрессом. К проб- лемам с собственным здоровьем добавилось беспокойство о родных. Одна из его дочерей всю войну оставалась в Англии, а другая в 1940 г. оказалась во Франции, откуда ей в конце концов удалось перебраться в Америку. Чем ближе было окончание войны, тем меньше времени оставалось до выхода Мэйо в отставку, а он все еще не знал, чем будет заниматься, оставив Гарвард.

В главе 5 этой книги представлено краткое описание основной эмпирической работы Мэйо, занимавшей его мысли во время Второй мировой войны. В ее основу легли материалы двух главных исследований: одно из них было посвящено изучению возможностей быстрого увеличения выпуска на малых металлургических заводах в интересах армии, а второе проводилось в 1943–1944 гг. на авиационных заводах Северной Калифорнии, где производство увеличивалось невиданными ранее темпами. В обоих случаях непосредственным стимулом к исследованиям была озабоченность официальных лиц проблемами прогулов и текучести кадров; чиновники были твердо уверены в необходимости установления их «причин». Эти исследования еще раз подтвердили точку зрения Мэйо, в соответствии с которой существенно важным условием правильного понимания поведения рабочих является исследование на месте и получение информации из первых рук; кроме того, он пришел к выводу о том, что ключевое значение для понимания человеческой ситуации в отраслях имело раскрытие условий для эффективной «командной работы».

Многие коллеги были призваны на военную службу, вследствие чего круг собственных преподавательских и административных обязанностей Мэйо значительно расширился. В то же время неотложные нужды войны вызывали активный интерес министерств и ведомств, высшего руководства компаний и профсоюзных лидеров к некоторым идеям, обычно отождествлявшимся с именем Мэйо. Самую быструю отдачу в этом отношении принесло ускорение планов по подготовке мастеров и бригадиров на производстве в рамках программы «Схема отраслевой подготовки». Последняя включала ознакомление участников с элементарными навыками организации труда, методами обучения, профессиональной подготовки, техники безопасности и важностью «человеческих отношений» на производстве. Эта программа получила широкое распространение в США, а в конце войны Министерство труда выделило средства на ее внедрение в Великобритании. Для многих менеджеров и мастеров на производстве участие в программе стало первым опытом обучения взрослых людей[48].

Непосредственно связанная с именем Мэйо Школа человеческих отношений была создана на основе результатов исследований военного времени и опыта его научной деятельности. Однако практическое ее значение оказалось менее важным, чем та роль, которую сыграла школа с точки зрения определения места Мэйо в ряду социологов.

Школа человеческих отношений была междисциплинарной по своему происхождению и обычно описывается как междисциплинарная и по своему подходу. Однако если исходить из того, что в ее основе лежит пристальное внимание к динамике группового поведения, было бы правильно отнести эту школу к социально-психологическому направлению.

Основные интересы сторонников школы в индустриальной среде могут быть вкратце представлены как (а) отношения между производительностью и «моралью», (б) характер кооперации внутри производственных групп и между этими группами и мастерами (особенно последствия их участия в принятии решений) и (в) значение лидерства, особенно его «стилей» и процедур отбора и оценки лидеров. Под индустриальной средой для этих целей обычно понимаются «завод», «предприятие» или «организация».

Интеллектуальной основой движения за человеческие отношения, пик влияния которого пришелся на 1950-е годы, стали деятельность группы Мэйо, а также результаты исследований, проводившихся на основе классических экспериментов военного времени Курта Левина, в которых изучались типы лидерства в клубах для мальчиков. В первое послевоенное десятилетие в Чикаго (в частности, в Центре изучения опросов в Мичигане) были проведены многочисленные исследования, непосредственно связанные с разработкой более точных показателей морального состояния и результатов труда (на уровне менеджмента и линейных мастеров, а также на уровне цехов или служб)[49].

В отставке в Англии

Сам Мэйо держался в стороне от этих событий. В 1946 г. в Америке вышла в свет его книга «Социальные проблемы». Ученый размышлял над завершением трилогии еще одной книгой под названием «Политические проблемы индустриальной цивилизации». В мае 1947 г. незадолго до выхода в отставку он прочитал в Гарварде две лекции, впоследствии опубликованные Школой бизнеса под этим названием (см. Приложение 1).

Это была последняя из прижизненных публикаций Мэйо на рассматриваемую нами тему. Однако перед выходом в отставку он закончил книгу, в основу которой легли заметки о психологии его давнего друга Пьера Жане. Последний пережил войну, но умер, когда ему было далеко за 80 лет, незадолго до возвращения Мэйо в Европу.

Летом 1947 г. Мэйо в последний раз выехал из Гарварда и отправился в Англию. Вместе с женой они поселились в квартире, которая находилась в принадлежавшем Национальному фонду поместье Полсдон Лейси в графстве Суррей, известном своими садами и видами на ближайшие холмы.

Мэйо не избегал разговоров о различных проектах, но не хотел брать на себя обязательств о дальнейшей работе[50]. Здоровье ученого ухудшалось, и 1 сентября 1949 г. в возрасте 68 лет он скончался в доме престарелых в Гилфорде. Вдова Мэйо умерла в Лондоне в 1962 г.

Notes