- -
- 100%
- +
Глава 1
…в которой я открываю для себя радости провинциальной фейской жизни.
Приехать в провинцию Зеленых Сумерек ради свадьбы брата? Отличная идея, если хочешь почувствовать себя туристом в собственной семье, лишенным прелестей крыльев и всякого энтузиазма.
Провинция встретила меня теплом позднего июля, невнятным запахом летнего мха и тем особенным ощущением, что цивилизация закончилась где-то три пересадки назад, махнула мне платочком и сказала: «Дальше сама, дорогая». Никогда прежде поездка домой не казалась такой ужасной. Все из-за Лайрена, моего старшего брата, который внезапно решил жениться на девушке из рода Эвиндаэль. И нет, я вовсе не была против любви, брака и прочих возвышенных вещей, из-за которых взрослые люди начинают вести себя так, будто им подсыпали в чай пыльцу легкомыслия. Я даже искренне радовалась. Ну, почти искренне. В те редкие минуты, когда не думала о том, что мне придется провести несколько дней среди родственников, соседей, тетушек, почтенных фейри с идеальными крыльями и их детей, которые уже в шесть лет умеют порхать над столом, не проливая суп. Я же в шесть лет умела падать со стула так, что потом мне аплодировал дядя Ронвей. Правда, он тогда был пьян от настойки из лунной смородины и аплодировал вообще всему, включая занавески, но факт остается фактом: у каждого таланта своя аудитория.
Добираться до дома оказалось отдельным видом испытания, явно придуманным людьми, которые считают слово «удобство» городским излишеством. В Остренбурге, конечно, давно существовали глайдероны, воздушные рондели, магические капсулы, артефактные линии и прочие чудеса прогресса, о которых студенты академии рассуждали с таким видом, будто лично участвовали в создании цивилизации. Но все эти достижения технической мысли заканчивались примерно там, где начиналась настоящая периферия Ловенхольмского государства, а она начиналась с дороги, на которой магическая капсула внезапно делала задумчивый хрип, зависала на высоте двух локтей над землей и объявляла вежливым женским голосом:
— Дальнейшее следование невозможно по причине нестабильности маршрута. Благодарим за выбор компании «Летучий плющ».
После чего тебя, твой чемодан, три чужих узла, корзину с курицами и старика, который всю дорогу утверждал, что в молодости летал быстрее любого глайдерона, выгружали у придорожной станции, больше похожей на сарай, который однажды услышал слово «архитектура» и испугался до фундамента.
До родной провинции оставалось еще несколько часов пути, и эти несколько часов я провела в обычной провинциальной повозке, запряженной двумя лошадьми, одна из которых явно презирала человечество, а вторая разделяла ее взгляды, но была слишком уставшей, чтобы выражать это вслух. За вожжами сидел дед с лицом сушеного яблока, бородой цвета дорожной пыли и манерой разговаривать с лошадьми так, будто они задолжали ему деньги.
— Но-о, красавицы! — хрипел он. — Тащите, не разваливайтесь. Тут барышня из академии.
Спасибо, дедушка. Теперь даже лошади знали, что я образованная, беспомощная и потенциально вкусная для дорожных кочек.
Я сидела между женщиной с тремя детьми, корзиной с пирогами, сундуком неизвестного происхождения и почтальоном, который всю дорогу пытался сложить крылья так, чтобы не ударять меня по щеке. Получалось плохо. Каждые пять минут меня задевало то перышком, то локтем, то чемоданом, то чьей-то надеждой на комфорт.
— Простите, — в восьмой раз сказал почтальон, когда кончик его крыла щекотно мазнул меня по носу.
— Ничего, — бодро ответила я. — Всегда мечтала узнать, как чувствует себя письмо в сумке курьера.
Он растерянно моргнул, дети захихикали, а я снова уставилась в окно, если дырку в брезенте можно было назвать окном. Через нее виднелась дорога, поля, медленно темнеющие леса и небо — такое широкое, что в него хотелось бросить все свои проблемы и посмотреть, какие вернутся первыми. Вернулись, конечно, мысли о свадьбе.
Лайрен был старше меня на шесть лет и всю жизнь оставался семейной гордостью. У него были серебристо-зеленые крылья, сильная природная магия, отличная осанка и отвратительная привычка всегда поступать правильно. Если в детстве кто-то должен был вывести младших кузенов из зачарованного болота, это был Лайрен. Если на празднике требовалось произнести речь о достоинстве рода, звали Лайрена. Если кто-то случайно поджег праздничный венок, то все почему-то смотрели на меня, а тушить все равно шел Лайрен. Он был тем самым фейрином, рядом с которым даже моя хаотичность выглядела не милой особенностью, а административным нарушением.
А теперь он женился на Элианне Эвиндаэль.
Ее род был старым, красивым и таким утонченным, что, по слухам, их младенцы не плакали, а издавали мелодичные трели в тон семейному гимну. У них были длинные родословные, перламутровые крылья и традиция подавать гостям напитки в чашах из лунного стекла, чтобы каждый мог полюбоваться не только вкусом, но и собственным социальным положением. Свадьба, как я заранее знала, будет роскошной, правильной, благоуханной и ужасной. Потому что на таких свадьбах замечают все: кто в чем пришел, кто с кем говорит, у кого новые крылья после сезонной линьки, у кого пыльца ярче, кто слишком громко смеется, кто слишком быстро ест пирожные, а кто до сих пор не отрастил крылья, хотя, казалось бы, родился в приличной семье. Последний пункт, как вы понимаете, был моим личным вкладом в семейную драму.
— Ты фейри? — спросил один из детей рядом, уставившись мне за спину с той жестокой прямотой, которая бывает только у детей, стариков и преподавателей перед зачетом.
Его мать немедленно побледнела.
— Тилиан! Нельзя так спрашивать!
— Почему? — искренне удивился мальчик. — У нее же нет крыльев.
Ах, дети. Цветы жизни. Особенно когда хочется аккуратно посадить такой цветок в дальний горшок и забыть поливать до совершеннолетия.
Я улыбнулась широко и мягко. Именно так улыбаются взрослые девушки, которые уже привыкли, что мир иногда тычет пальцем туда, где и так болит.
— Я фейри, — сказала я. — Просто компактная версия. Для помещений с низкими потолками.
Мальчик задумался.
— А летать как?
— Быстро не бегать по лестницам и надеяться на лучшее.
Он восхищенно открыл рот, будто я только что поведала древнюю тайну выживания. Его мать шепотом извинилась, я махнула рукой и снова отвернулась к дороге. Ничего страшного, правда. Я давно научилась делать вид, что такие вопросы не задевают (задевали, конечно). Но если каждый раз падать лицом в чувства, можно испортить кожу, а кожа у меня, между прочим, была неплохая — спасибо тетиному крему из росы и моему упрямству.
Повозка тряслась, будто дорога состояла не из земли, а из застарелых обид. Дед на козлах ругался с лошадьми, дети спорили, можно ли жениться на русалке, почтальон пытался не сломать себе крыло о мой чемодан, а я все думала о том, что Зеленые Сумерки вообще-то считались прогрессивной провинцией.
Считались.
То есть у нас были артефонные вышки. Одна точно, на холме. Иногда работала, если не шел дождь, не летела пыльца и староста не забывал подкармливать магический кристалл солью. У нас даже имелся общественный глайдеронный причал, построенный три года назад с торжественной речью, ленточкой и обещанием «открыть Зеленые Сумерки для нового века». Через месяц причал закрыли, потому что местные решили, что глайдероны пугают коз, сбивают миграцию светлячков и портят молодежи характер. Молодежь, по мнению старших, портилась от всего: от глайдеронов, академий, артефонов, городских духов, коротких платьев, длинных платьев, чтения после полуночи и желания добывать воду не из колодца, а из бытового водного артефакта. Последний пункт был особенно болезненным.
В Ловенхоле я привыкла, что вода появляется в умывальнике после одного касания руны: иногда теплая, иногда даже без запаха мха, если руну чистили вовремя. В Зеленых Сумерках вода появлялась в ведре после того, как ты идешь к колодцу, крутишь ворот, тянешь, ругаешься, снова тянешь, случайно пачкаешь платье, а потом слышишь от бабушки:
— Вот видишь, полезно для характера.
Мой характер уже можно было использовать вместо строительного камня.
Зеленые Сумерки вообще жили по принципу: если что-то можно сделать удобно, значит, это подозрительно. Если можно сделать неудобно, долго, с участием двух соседей и одной козы, значит, это традиция. А традиции у нас чтили так, будто они лично спасли провинцию от нашествия эльфийских налоговых инспекторов.
— Скоро будем, — сообщил дед, оборачиваясь так внезапно, что его шляпа чуть не улетела в канаву. — Вон уже сумеречные ели пошли.
Я выглянула наружу, и сердце (предательское, неразумное, сентиментальное сердце) все-таки дрогнуло.
Зеленые Сумерки начинались с леса. Не такого, как возле Остренбурга, где каждый куст мог оказаться частью учебного процесса, магическим экспериментом или чьей-то диссертацией с приложением в трех томах. Наш лес был мягче, ниже, роднее. Ели здесь и правда казались сумеречными: хвоя у них отливала зеленым, синим и серебристым, а между ветвями висели маленькие светящиеся ягоды, похожие на застывшие капли вечернего неба. В воздухе пахло мхом, теплой корой, речной влагой и чем-то сладким, что всегда появлялось к концу июля, когда сады начинали готовиться к позднему цветению.
Как бы я ни ворчала, как бы ни называла это место глушью, как бы ни мечтала о нормальных дорогах, чистых глайдеронах и умывальниках без ведра — это все равно был дом. Именно поэтому возвращаться сюда было так сложно. В академии я могла быть просто Фарелией Морган: рыжей, шумной, почти всегда веселой, способной достать настойку там, где другие находили только расписание факультативов. В Ловенхоле никто не знал меня маленькой девочкой, которая стояла у окна и ждала, когда у нее, наконец, прорежутся крылья. Никто не видел, как мама заказывала очередного целителя, а папа делал вид, что просто проверяет семейные счета, хотя на самом деле прятал тревогу за очками. Никто не слышал, как соседские девочки шептались: «Она точно фейри?»
В академии я могла влететь в комнату Ниатты с пирожками и настойкой и быть просто проблемой с рыжими волосами. Дома же я снова становилась «нашей Фарелией».
Повозка подпрыгнула на особенно злобной кочке, и я стукнулась плечом о сундук.
— Ой! — пискнула женщина с детьми. — Вы не ушиблись?
— Нет, что вы, — сказала я, потирая плечо. — Просто проверила, насколько прочна провинциальная логистика.
Дед хохотнул.
— Ничего, барышня, до свадьбы заживет.
— Очень надеюсь, потому что если я появлюсь на церемонии с синяком, мама решит, что я подралась с дорогой и проиграла.
— А ты выиграй, — философски сказал дед. — У нас дороги уважают сильных.
Вот за это я и не любила провинциальную мудрость: звучит глубоко, а на деле означает «держись крепче, дальше будет хуже». К счастью, хуже уже не стало. Повозка наконец выехала из леса, и перед нами открылась долина Зеленых Сумерек.
Дома, увитые лозами. Низкие крыши с травяными гребнями. Светляковые фонари вдоль дороги. Ручей, бегущий через центр поселения, над которым висели деревянные мостики. На дальнем холме — семейный дом Морганов: широкий, светлый, с зелеными ставнями и старой башенкой, которую мой брат в детстве называл дозорной, а я — местом, откуда удобно сбрасывать на кузенов сушеные шишки.
Теперь башенка была украшена свадебными лентами. Вообще ленты были всюду: на деревьях, на заборах, на фонарях, на воротах, даже на старом колодце. Белые, зеленые, серебристые, с вплетенной пыльцой и маленькими колокольчиками. Провинция готовилась к свадьбе так, будто женился не мой брат, а сам наследник Ловенхольмского государства, причем на древней богине плодородия.
В воздухе уже летали нормальные фейри. В смысле, крылатые. Они носились между домами, развешивали гирлянды, поднимали корзины с цветами, спорили над арками, смеялись и зависали в воздухе так естественно, будто гравитация была грубой рекомендацией, а не законом.
Я поправила дорожное платье, пригладила волосы и выпрямилась. Вот и все, Фарелия. Улыбаемся. Дышим. Не завидуем. Не падаем в канаву от усталости. Если кто-то спросит про крылья, отвечаем красиво. Если кто-то пожалеет, улыбаемся еще красивее. Если кто-то скажет «бедная девочка», случайно наступаем ему на ногу. Можно дважды — в рамках семейной традиции.
Повозка остановилась у главной площади. Не успела я подняться, как почтальон снова задел меня крылом, один ребенок наступил на подол, корзина с пирогами решила, что хочет свободы, и вся наша небольшая передвижная трагедия начала выгружаться наружу. Я спрыгнула на землю, поймала свой чемодан, который дед кинул мне, будто проверял готовность к взрослой жизни, и огляделась.
— Фарелия!
Голос мамы я узнала бы даже среди хора брачных колокольчиков, ругани повозочного деда и визга тетушки Мирены, которая где-то неподалеку объясняла, что ленты висят «слишком городским образом».
Мама летела ко мне. Именно летела: чуть над землей, легко, с расправленными прозрачными крыльями цвета молодой листвы. На ней было домашнее платье с вышивкой, волосы собраны в мягкий узел, а лицо сияло той особенной материнской радостью, которая через три секунды превращается в осмотр: жива ли дочь, здорова ли, не похудела ли, не подцепила ли в академии дурных привычек и почему опять волосы в разные стороны.
— Мама! — я успела только распахнуть руки.
Она обняла меня крепко, тепло, с запахом вербены и родного дома.
— Наконец-то приехала, — прошептала она. — Дорога была тяжелая?
— Нет, что ты. Чудесная! Я познакомилась с чемоданом, крылом почтальона и философией местных кочек. Думаю, мы теперь духовно связаны.
Мама отстранилась и посмотрела на меня внимательно.
— Ты устала.
— Я вдохновлена провинциальным транспортом, — поправила я.
— Значит, устала.
Матери ужасны тем, что их невозможно обмануть. Особенно если они умеют считывать настроение по тому, как у тебя дергается левый глаз.
Она коснулась моей щеки, потом поправила прядь волос.
— Хорошо, что ты дома.
От этих слов стало тепло и неприятно одновременно, потому что тепло внутри почти всегда соседствует с желанием расплакаться, а плакать на площади под свадебными лентами я не собиралась. Не хватало еще, чтобы тетушка Мирена решила, будто я растрогалась от «силы рода».
— Где Лайрен? — спросила бодро.
— У Эвиндаэлей. Проверяют воздушную арку для церемонии.
Обычная арка, видимо, недостаточно демонстрировала, что у всех присутствующих есть крылья.
— А папа?
— С твоим дядей спорит у амбара, можно ли использовать новый магический охладитель для напитков или лучше поставить бочки в ручей. — Вздохнула мама.
— Дай угадаю: ручей побеждает, потому что охладитель «портит вкус традиции»?
— Твой отец говорит почти так же, только длиннее и с выражением лица, будто защищает государственную границу.
Я рассмеялась. Мама тоже улыбнулась, но тут же оглянулась на мой чемодан.
— Ты взяла платье для предвечернего обряда?
— Я взяла три платья, два запасных, один наряд на случай внезапной смерти репутации и туфли, в которых можно либо выйти к гостям, либо пытать врагов.
— Хорошо, — серьезно сказала она. — Потому что сегодня вечером будет встреча родов.
Я замерла.
— Уже сегодня?
— Конечно. Завтра церемония, послезавтра семейное благословение, потом общий завтрак, затем малый обряд у ручья.
Я моргнула.
— Сколько мероприятий нужно, чтобы два фейри поженились?
— Уважающие себя фейри не женятся, Фарелия. Они соединяют ветви родов, закрепляют пыльцевую связь, подтверждают воздушное согласие и принимают благословение земли.
— То есть женятся, но делают вид, что это научная конференция с цветами, — я понятливо кивнула.
Мама вздохнула еще раз.
— Только не говори так при бабушке.
— Я не самоубийца. Я просто без крыльев.
Родительница на секунду замолчала. Совсем на секунду, но я заметила. Вот в этом и была наша семейная беда: я шутила, чтобы не стало больно, а они замолкали, потому что им уже было.
— Фарелия…
— Мам, все в порядке, — быстро сказала я и подхватила чемодан. — Я приехала на свадьбу, а не на собрание общества «Пожалей бескрылую родственницу». Где моя комната? Та же?
— Та же. Только мы поставили туда новый умывальник.
— Магический? — просияла я.
— Деревянный. Очень красивый.
Я скривилась.
— Там рядом кувшин, — добавила мама виновато.
— Прогресс не остановить.
— Фарелия!
— Все, молчу. Восхищаюсь кувшином. Почти летаю от счастья!
Мы пошли вверх по дорожке к дому. Я тащила чемодан, мама порхала рядом и пыталась делать вид, что не хочет его забрать. Я делала вид, что не замечаю. Идиллия семейной независимости: одна страдает молча, другая уважает страдание, но явно считает его глупостью.
По пути нас перехватила первая родственница. Разумеется, тетушка Мирена. Она появилась из-за цветочной арки, как дух семейного контроля: высокая, тонкая, с острыми чертами лица, крыльями цвета старого золота и взглядом, которым можно было просушить белье без солнца.
— Фарелия! — протянула она. — Приехала!
— Тетушка Мирена, — улыбнулась я. — Как видите, традиционная земля Зеленых Сумерек все еще меня принимает. Хотя дорога пыталась отговорить.
Ее взгляд скользнул по моему лицу, волосам, дорожному платью и, конечно, спине. Я даже мысленно услышала, как в ее голове открывается папка «Деликатные замечания, которые все равно звучат как удар».
— Ты стала взрослее, — сказала она наконец.
— Спасибо. Академия старит быстрее, чем неудачный брак.
Мама подавилась воздухом. Тетушка Мирена хмыкнула.
— Надеюсь, в академии тебя учат не только остроумию.
— Конечно. Еще выживанию, дисциплине и тому, как отличить условно-хищную флору от преподавателя в плохом настроении, — любезно поделилась я.
— Фарелия изучает сложные природные практики, — поспешно вставила мама.
— Похвально, — сказала тетушка. — Для девушки в твоем положении особенно важно иметь пользу.
Вот оно! Если у фейри нет крыльев, она должна хотя бы быть полезной: варить, лечить, не мешать, улыбаться, не занимать проход и не портить семейные портреты отсутствием сияющих перепонок за плечами.
Я улыбнулась так сладко, что у тетушкиной совести, будь она жива, начался бы кариес.
— Я стараюсь, тетушка. В Ловенхоле говорят, что при должном усердии даже болотный мох может раскрыть потенциал.
— Это о тебе так говорят? — уточнила она.
— Нет, о мхе. Но я тоже вдохновилась.
Мама мягко взяла меня под локоть.
— Нам пора. Фарелии нужно отдохнуть с дороги.
— Конечно, конечно, — кивнула тетушка Мирена. — Вечером будь готова к встрече родов. И, милая, выбери что-нибудь… с закрытой спиной.
Вот за что я любила родственников: они никогда не упускали возможности ткнуть в больное место, но делали это с такой заботой, что формально их нельзя было ударить свадебным венком.
Я наклонила голову.
— О, я как раз думала над платьем с открытой спиной. Чтобы все видели, что я экономлю на пыльце.
Мама издала звук, похожий на кашель и молитву одновременно. Тетушка Мирена явно не поняла, шучу я или оскорбляю ее представления о приличии. На всякий случай она решила оскорбиться заранее.
— Фарелия…
— Шучу, тетушка. Надену приличное. Почти без угрозы общественному порядку.
***
Когда дом Морганов вырос передо мной во всей своей зеленостворчатой красе, я вдруг почувствовала, что устала сильнее, чем думала. Здание украшено к свадьбе щедро, как будто мама решила компенсировать все тревоги лентами. Над входом висела арка из белого вереска и сумеречных колокольчиков, по перилам лестницы бежали серебристые лозы, в окнах мерцали крохотные фонари, а на крыльце стояла бабушка. Маленькая, сухонькая Айвена Морган с идеально прямой спиной, прозрачными крыльями в тончайших прожилках и посохом, которым она, по семейной легенде, однажды прогнала трех пьяных эльфов и одного жениха тетушки Мирены. Причем жених, как утверждали очевидцы, бежал быстрее эльфов.
— Приехала? — изогнула бровь бабушка.
— Приехала, — подтвердила я.
Она смерила меня взглядом с головы до ног, потом кивнула.
— Еще рыжая.
— Стараюсь сохранять семейные ценности, — язвительно заметила я.
— Язык тоже при тебе?
— К сожалению для общества, да.
Бабушка хмыкнула и вдруг протянула руку. Я подошла, наклонилась, и она крепко поцеловала меня в лоб.
— Хорошо, что приехала, пташка.
Одно слово, и защита треснула. Так она называла меня в детстве, когда я еще верила, что крылья просто задерживаются, как некоторые родственники на обед. Тогда это звучало как обещание, потом стало больно, а теперь… теперь я просто улыбнулась, потому что бабушка была единственной, кто произносил это без жалости.
— Я привезла тебе настойку из Ловенхоля, — шепнула я.
Ее глаза оживились.
— Крепкую?
— Фарелия! — возмутилась мама.
— Лечебную, — быстро исправилась. — Очень лечебную. После нее хочется лечь и забыть все болезни.
Бабушка удовлетворенно кивнула.
— Хорошая девочка.
Вот видите? В семье меня хотя бы кто-то понимал.
Мама отвела меня в комнату. Та действительно была прежней: маленькая, светлая, с окном на сад и деревянной кроватью, над которой все еще висел старый амулет от дурных снов. На подоконнике стояли горшки с лунной геранью, в углу — тот самый «новый умывальник»: деревянный, красивый и абсолютно немагический. Рядом гордо стоял кувшин.
— Мы с тобой еще поговорим, — сказала я ему.
— С кем? — спросила мама.
— С будущим источником цивилизационного конфликта.
Она вздохнула и поставила мой чемодан у кровати.
— Отдохни немного. Через час придет портниха проверить платье для вечера.
— Через час? Мама, я только приехала!
— Именно поэтому через час, а не сейчас. Я проявляю мягкость, — настояла родительница.
— Теперь понятно, от кого Лайрен унаследовал жестокость.
Мама улыбнулась, но не ушла сразу. Она задержалась у двери, теребя край рукава.
— Фарелия, я знаю, тебе будет непросто.
— Мам…
— Нет, дай сказать! — перебили меня. — Будет много гостей, много разговоров. Люди бывают бестактны, особенно когда уверены, что заботятся.
— Ничего страшного. Я умею улыбаться так, что у них потом вянет уверенность.
— Я серьезно.
Я села на кровать и посмотрела на нее. Мама выглядела усталой. Не свадебно взволнованной, не суетливой, а именно усталой. Наверное, вся свадьба давила и на нее тоже: соединение родов, ожидания, Эвиндаэли, гости, бабушка, тетушка Мирена, я.
— Со мной все будет хорошо, — сказала я мягче. — Я же справляюсь. Даже если на мне горит рукав, брат женится на девушке с родословной длиннее налогового свитка, а вся провинция считает, что отсутствие крыльев — это повод говорить тише и смотреть печальнее.
Мама подошла и обняла меня снова.
— Ты не обязана все время шутить.
— Иначе начну кусаться, — я уткнулась ей в плечо.
— В детстве ты кусалась и шутила.
— Я развиваюсь. Теперь только шучу.
Она рассмеялась, поцеловала меня в макушку и наконец вышла. Я осталась одна.
Комната была тихой. За окном шумел сад, где уже суетились фейри, подвязывали цветочные гирлянды, проверяли светляковые фонари и спорили о том, достаточно ли торжественно выглядит дорожка к церемониальному кругу. Где-то внизу брат, наверное, ходил красивый и счастливый. Где-то там была его невеста — идеальная Элианна Эвиндаэль, которую я пока видела только на портретном артефоне: нежное лицо, светлые волосы, крылья как перламутровые лепестки.
Я сняла дорожные сапоги, легла на кровать прямо поверх покрывала и уставилась в потолок. Что ж… Я приехала домой на свадьбу брата, в провинцию, где воду добывают из колодца, глайдероны считают эльфийской глупостью, а фейри без крыльев все еще воспринимают как недописанную версию приличной девушки.
Глава 2
…в которой меня украшают как праздничный куст, а родовые клятвы оказываются не такими скучными, как хотелось бы.
Если кто-нибудь когда-нибудь скажет вам, что час сна после дороги способен вернуть силы, плюньте ему в чай, потому что час сна после провинциальной повозки, дорожных кочек и детских вопросов о твоей видовой полноценности возвращает не силы, а только способность понимать, что ты все еще жива и, к сожалению, должна встать.
Я проснулась ровно через час, потому что в дверь постучали так деликатно, будто собирались принести мне завтрак в постель, а не отдать в руки женщины с иглами.
— Фарелия? — раздался мамин голос. — Портниха пришла.