- -
- 100%
- +
– Садись, – предложил он, пододвигая стул от письменного стола к креслу.
– Как ты смотришь на то, чтобы сходить в спортивный зал и заняться карате вместе?
– Я бокс немного практикую.
– Одобряю, но дома бокс в одиночку – совсем не то.
– Мне хватает.
– Это пока. А потом начнутся девочки, шуры-муры. С ними надо будет прогуливаться и провожать в темное время суток. Надо научиться постоять не только за себя, но и за свою спутницу. В городе у нас обстановка такая, что хулиганы пристают. А еще молодежь твоего возраста и постарше любят дворами драки устраивать. Да что дворами, районами.
– Не видел ни разу.
– Совсем не значит, что этого нет.
– А смысл какой в этом?
– Логики никакой, согласен.
– Это все для какой-то цели делается. Не в удовольствие, это точно. И какой кайф может быть от того, что людям гулять вечерами по улицам страшно?!
– Могу предположить, что среди подростков это преклонение перед хулиганьем и уголовниками.
– У меня другие авторитеты.
– Таких, как ты много, но и их немало. Сам видел. Их даже милиция разогнать не в силах. И мне однажды даже показалось, что менты с ними заодно, и они не только не собираются разгоряченные толпы утихомиривать, но и направляют, указывая, как и где лучше устраивать побоища. Время сейчас такое. Двоемыслие. Думаешь то, что тебе велят. Тебе говорят, в какой замечательной стране мы живем. Где все по справедливости. Где у всех равные права и возможности. И тут твое сознание раздваивается: оно принимает и другую реальность, где не все равны, и где нет вещей и справедливости. Мы верим в отсутствие роскоши при социализме, и одновременно знаем, что в отдельных домах есть, например, золотые унитазы и малахитовые мыльницы. А между тем, у большинства людей зарплаты хватает на колбасу и частик в томатном соусе. Апельсины для одних с боем в очередях, а для других на черной Волге к подъезду доставляют. И все это помещается в нашей голове и варится там одновременно. Вот такая она, брат, каша с тушенкой.
– Не замечал.
– Потому что жизни мало видел – за апельсинами не стоял. Тетка тебя бережет, сама по магазинам мотается. Если б ходил, то видел бы, как дородные продавщицы гастрономов, опухшие от недоедания до кило этак ста тридцати, торгуют товаром из-под полы.
– Как это?
– Схема очень простая: подавляющее большинство продуктов и товаров в стране – дефицит; он скрывается в подсобном помещении или по квартирам до тех пор, пока не приходит «нужный» человек, которого надо «задобрить» или тот, который готов выложить солидную сумму.
– Что значит «нужный»?
– Свой. Страну еще при царе горохе поделили на своих и чужих – как только большевики одолели предыдущих хозяев жизни, тоже тех еще дельцов, и сами стали заправлять порядком, при этом отстраняясь от всех других и отгораживаясь от них привилегиями и материальными благами. Вот от таких чужаков, как мы с тобой. Они трясутся от страха при виде нас, но только отчасти. В основном они боятся таких же как сами и тех, кто их крышует, то есть опекает. И все они вместе с опекунами живут не по законам, которые придумали для нас, чужих, а по понятиям, как на зоне. К примеру, там существует неписанное правило, что выигравший отдаёт какой-то процент на пополнение «общака» независимо от того, что именно выиграно. Так и в обычной жизни «свои» придумали правила их существования, и все зависит от того, кто держит власть в стране. За ту самую власть и доступ в ряды «своих» идет жестокая борьба.
– Криминальных элементов?
– Ни в коем случае. Там, наверху, существует строгая иерархия – своего рода вертикаль власти и доступа к средствам производства: в ней все поделено на царей, князей, вассалов, ну и мелкую шалупонь. Вот уж где-где, а там живет диалектика – движущей силой развития выступает единство интересов и схожесть подходов, ну и борьба между собой за теплейшие места под солнцем. Марксисты-ленинисты назвали это законом, но какое же это общеобязательное правило, свод нормативных актов или объективная, повторяющаяся связь явлений?! Простые понятия, и они не писаны. По ним живет и криминальный мир. Но его власть имущие держат в отдалении, лишь иногда прибегая к услугам уголовников для улучшения качества своих рядов путем селекции и прореживания, ну и, понятное дело, для устранения конкурентов. Интересы криминала и верхушки не совпадают, в основном. Однако, очень легко перейти из верхушки в криминал, но никогда не наоборот. Это тоже понятие. Ты наверняка слышал о том, что недавно сняли с поста министра внутренних дел такого Щелокова. Он шестнадцать лет занимал эту должность и все время исправно руководил процессами создания и развития системы жизни «по понятиям». Ей противостоял не менее чудовищный конструкт, но с совершенно иного рода понятиями – КГБ. Он был не лучше, чем ментовской, и ему уступал, не совсем вписываясь в установленные им порядки. Поэтому за шестнадцать лет чекистам не удавалось выбить почву из-под ног у эмвэдэшников. Но тут КГБ начинает громкое дело о директорах самых крупных гастрономов нашего города – Елисеевского, Новоарбатского, Смоленского, гастронома в ГУМе. И, чтобы избавиться от Щелокова и тех партийцев-царей наверху, кто его поддерживал, директора Елисеевского, Юрия Соколова, расстреливают по решению суда. Но все тщетно – спрут выдался настолько велик и всепоглощающ, что побороть его снятием министра и расправой с отдельными барыгами оказалось невозможным.
– Одного в расход, а с остальными что?
– Посадили и по многу лет дали. К власти, в итоге, приходят гэбэшники, но система коррупции процветать не перестала. Черный рынок претерпевает большие кадровые перестановки. Изменились царские позиции, изменились и княжеские группы. Вассалы и шалупонь остались почти неизменными. И все это воры и мошенники, у некоторых руки в крови, но перед законом они чисты. Вот они-то, прочно защищенные неработающей плановой экономикой, и создают дефицит продуктов и товаров, чтобы преумножать свое и без того сказочное богатство. Вот тебе и страна социализма и равенства людей. Эти верховные коммуняки – такое же всемирное зло, как и капитализм на Западе, который они ненавидят всей душой и без устали ругают со всех экранов. Но, в отличие от своих заграничных коллег наши «идеологи социалистического строя», публично уверяют свой народ в святости его нищеты.
– Вот ты говоришь про дефицит. А дома при этом все есть.
– А знаешь ли ты, каким трудом это достается?
– Не понимаю. Разве наша плановая экономика – не мировое чудо?
– Не могу за весь мир сказать, я его не видел совсем, как и ты, как и подавляющее большинство наших людей. Железный занавес помогает верхним убаюкивать нас сказкой про исключительность социальной и экономической жизни в Союзе. Но совсем нелогично получается. У нас все так хорошо, как нам рассказывают, а кушать полезные продукты и носить качественную одежду мало кому удается. А там, где плохо, и откуда поставляются товары и харчи, за которыми страна успешно гоняется по многочисленным очередям, таковые в достатке, раз еще и с нами делятся. Согласись – налицо противоречие.
Алексей с подозрением уставился на брата и прищурил глаза в попытке получше рассмотреть на его лице мельчайшие намеки на иронию. Но тот был совершенно серьезен. И единственным, что улавливалось в отражении его лица, было отчаяние. Скорей из жалости Алексей во что бы то ни стало поспешил поддержать брата и вселить в него хоть сколько-нибудь оптимизма и надежды на светлое будущее.
– Верный курс партии делает нашу экономику передовой, и от этого советский народ счастливо живет в полном достатке.
– Это ты ошибся лет на десять – заученные речь Брежнева на очередном съезде КПСС уже давно неактуальны.
– Ты неправ, это вот только сегодня Игорь Кириллов радостным голосом провозгласил в программе «Время».
– Дал установку на счастливую жизнь, мантры внедряет в народ. С другой стороны, что еще ему говорить? Скажи он правду вечером, то ночью за ним приехала бы спецмашина и с ним разобрались.
– Кто разобрался?
– Известно кто – отменные спецы из школы людоедов имени железного Феликса.
– Пресловутые гэбэшники?
– Именно… Они вначале доставляют инакомыслящего на Лубянку. Если человек оказывается сговорчивым после пыток, то его отправляют в Лефортово. Если нет, то превращают беднягу в овощ посредством галоперидола в психушке общего или среднего типа. Отечественная наука постаралась – создала целую отрасль – карательную психиатрию.
– Жутко. Тем не менее, как так, что у нас полный холодильник?
– Там не все, а самое необходимое. Его «достает» тетка. Встает ни свет, ни заря, а все для того, чтобы перед работой забежать в гастроном и записаться в очередь за колбасой и мясом. А потом посреди рабочего дня бежит ноги выше головы туда же, чтобы не опоздать на сверку списков. Отоваривать простых смертных начинают, как правило, часа в три, сразу после обеденного перерыва. До этого в подсобках идет дележка райского нектара для своих и так, чтобы никого не забыть и все правильно бухучесть – там, братишка, целая наука. И вот когда все подбито и распределено – каждому, что называется, по потребностям.
– Так это коммунизм получается.
– Все так, но только для своих, для самоизбравшихся и дорвавшихся до него самого.
– А что остается остальным?
– Остатки… Их после дележки и распределения, аккурат после сытного обеда выбрасывают ошалевшим в очередях убогим людишкам. Это не только продуктов касается… Книги наши тетка покупает у частников по цене от десяти рублей за штуку, тогда как в магазине ей красная цена – два пятьдесят. Секция, что в гостиной, – югославская, импортная. За этим мебельным удовольствием она «гонялась» несколько месяцев и, наконец, переплатила пятьсот рублей частнику, который «свой» и который приобрел его по розничной цене из-под прилавка в магазине. Я своей девушке на 8 марта дарил французские духи. Знаешь, как они мне достались?
– Откуда? Ты же не делишься со мной секретами.
– Я потихоньку вхожу в отряд мелкой шалупони. Трудно, но не безнадежно. Покупаю и продаю, пока верхние мне позволили этим заниматься. Главное нащупать нужную жилу и найти свою нишу при ней.
– Ты бы в коммунисты пошел, там тебе бы внушили, что все это не по-советски и чуждо нам.
– А кушать мы будем мой партбилет, а в магазине расплачиваться значком с серпом и молотом?
– Мне кажется, ты все это придумал или утрируешь.
– Подростковый нигилизм, не знающий жизненных реалий. Вот послушай жестокую правду. Сегодня меня отшила моя девушка – Наташка. Она – девчонка из простой советской семьи – мама – швея, папа – инженер, а думает о том, как поудачнее замуж выйти. Для начала ей нужны французские духи два раза в год. Затем штроксы и шубка. Ну и какая она красавица без итальянских сапожек и импортной косметики?! А как же жить на свете без магнитолы Grundig?! В завершение этой прелюдии идет кольцо с брюликами. Кстати, сегодня, чего и следовало было ожидать, она озвучила вторую, более внушительную часть списка своих жизненных приоритетов, что по сути выступает своего рода планом на будущее, а это: автомобиль «Волга» белого цвета, чтоб ни как у всех, отдельная квартира на Садовом, муж-дипломат с перспективой рабочего места за рубежом и, как минимум, в неприсоединившейся стране. И вишенка на торте – у нее должна быть работа в московском Интуристе на должности, которая предусматривает выдачу части и без того приличной зарплаты чеками в магазине «Березка». Единственное, что у меня еще может получиться, так это «муж-дипломат», а вот с местом работы за рубежом – только если помогут сверху. Но вначале надо в шалупони окончательно прописаться. Меня обещали связать с одним челом. Посмотрим. Еще есть шанс соприкоснуться с одним мясником.
– Мясник – это кликуха?
– Это разрубщик мяса из гастронома на Смоленской.
– Так его же взяли. То есть директора.
– Чувствуешь разницу? Сажают князей, которые карты в колоде могут поменять. А реальных дельцов кто же тронет?! На них вся система держится. Многие из них – мозговые центры, не хуже княжеских или царских. Масштабы, однако, не те.
– Закроем тему. Хочется пойти и хорошенько помыться.
– Мне блевать хочется от всего, что я вижу.
– Какой-то сюрреализм получается.
– Точно сказал. Добавлю – и психиатрия. Шизоидное раздвоение сознания: вымышленный мир советского изобилия и равенства для прикрытия этой извращенной реальности и сама безобразная и жестокая действительность, какую мы все видим, и в которой, увы, мы вынуждены участвовать. Ладно, брат, не буду тебя расстраивать раньше времени. Может это только моему поколению так не повезло. Может к тому времени, как тебе будет двадцать три новые коммунисты придут к власти и разберутся и с воюющей шпаной в подворотне, и с хапугами, и с коррупционными системами, и с этим двоемыслием.
– Мне жаль маму. Ей тоже досталось не меньше, чем тебе и твоему поколению.
– Ее жизнь состоялась. И она это понимает. В ее случае хорошо сработал советский закон превращения трудом обезьяны в человека, а соцтрудом – человека в лошадь. Выносливость, быстрота движения и высокая способность к полезной производительности и, одновременно с этим, взращенная неприхотливость к своим благам, делают лошадь востребованным рабочим. Лошадям не платят…
– Не смей так о Лизе. Она святая женщина и настоящая мать.
– Ладно, не кипишуй. Читай и грезь, пока еще есть возможность. Ты действительно в космонавты метишь?
– Я хочу стать военным летчиком, как наш дядя Коля.
– Он погиб, а жена, быстренько его позабыв, вышла очень быстро за отставного генерала и припеваючи живет себе в особняке в Жуковке. Общение с нами она не считает достойным для себя занятием.
– Я его помню. Мама его помнит, и ты тоже. Мы же все вместе ездим к нему на могилу почтить память.
– Да. Он был порядочным человеком и честным офицером. Когда я был в армии, то редко встречал такого плана командиров.
– Вот поэтому мое решение пойти по его стопам – правильное. А для того, чтобы стать настоящим военным, преданным своему делу, надо много учиться. Вот я и просвещаюсь в дополнение к своим школьным предметам.
– Уважаю… Ну так как насчет карате вместе со мной и Андреем Стаховским?
– Принимается. Когда пойдем?
– В среду в шесть вечера.
Глава 4.
В этот же самый вечер в квартире в другой части самого сердца советской столицы шла игра в бридж.
За столом в гостиной комнате – три женщины и двое мужчин, принадлежащих разным возрастным группам, на каждом лицо, разморенное от обильного ужина. Они почти безэмоционально назначают контракты по взяткам разных мастей и козырей. Самая младшая из играющих – Ирина – более оживлена, чем партнеры. В ее ли шестнадцать лет впадать в полудрему после тарелки ягнячьего каре с томатами-гриль и картофельным муссом, приправленным апельсиновым соусом?! Ее сестра, Кася, которая на целых десять лет ее старше, и совершенно несправедливо кажущаяся Ирине дамой среднего возраста, лишь изредка произносит некоторые междометия и на все происходящее смотрит в пол глаза. Касю с правой стороны возвращает к бодрствованию тридцатилетний здоровяка Тадеуш – ее мужчина, с которым она живет в гражданском союзе. Тот своей левой рукой, а иногда и ногой, время от времени теребит свою партнершу. После каждого такого акта поддержки Кася возвращается в полное сознание и даже входит в раж игры. С ее острым умом, несмотря на впадение в сонное полубредовое состояние, она уже смогла выиграть две партии. Напротив Ирины сидит их мать – Анна. Красивая женщина с ухоженными волосами и моложавым лицом, которые никак не выдают ее сорокавосьмилетний возраст. Она изредка позевывает, но дело знает и бдит в игре, чтобы не быть отстающей. Играть она не умеет, но тщательно пытается скрыть это. Всему ее окружению кажутся совершенно очевидными ее не слишком выдающиеся способности в игре, равно как и неудачные попытки напустить туману.
– Вы уж делайте свои заявки как-нибудь, что вы корову проигрываете? – посреди затянувшегося молчания вдруг выдала мать семейства, побуждая остальных игроков к действию, но больше отводя их внимание от своей особы, – за ужином все были значительно смелее – целого пол ягненка проглотили на здоровье.
– Позволь нам самим принимать решения, дорогая, – раздался отрезвляющий комментарий Алекса или Александра, как его часто называли близкие, – отца семейства, который готовился в тот год отметить свой полувековой юбилей.
– Ах! Увы… – просопела сквозь полудрему Кася.
Получив очередной легкий штуршок ногой со стороны своего суженого, она, наконец, очнулась и достаточно громко выразила недовольство по поводу расклада карт и заявок соперников по игре.
– Ядрена вошь… Что за раздача? Как вы играете?!
Анна от этих слов едва не подскочила на месте и взмолилась.
– Матка Боска, образумь мое дитя, – произнесла она нарочито громко.
Александр резко повернулся посмотреть на выражение лица жены, чтобы понять, в серьез ли она возмутилась Касиной фразой, и считала ли она ее низкопробной. Найдя, что Анна была совершенно серьезной, он решил внести свою лепту в корректировку поведения старшей дочери.
– Откуда ты понабралась таких заугольных метафор?
– Простите меня, неожиданно вырвалось, – окончательно проснувшись, искренне извинилась Кася.
Ирина решила поддержать сестру, ибо считала совершенно несправедливым бранить только одного члена семьи, тогда как время от времени к ненормативной лексике периодически прибегали и остальные обитатели дома.
– Что вы все напустились на человека?! Что она такого сказала, чего вы не знаете? И зачем притворяться?
– Ты еще молода, – изрекла Анна, – и даже не подозреваешь, что большое сквернословие и разнузданность в речи начинается с малого – вот с таких, кажущихся безобидными, словосочетаний.
– Не думаю, что стоит заострять на этом пустяке внимание, будем продолжать игру, – поставил точку в этом разговоре Алекс.
И только семья снова погрузилась в свое захватывающее занятие, как создавшуюся при этом тишину нарушила Ирина.
– Я буду поступать на факультет журналистики в МГУ.
Все снова отвлеклись от картежного азарта. Что может быть важнее решений дочери и сестры?! Пребывая в молчании, родственники с волнением ожидали продолжения сказанного. И оно не заставило себя долго ждать.
– В прошлом году, после моих настоятельных просьб, вы перевели меня из школы для детей дипломатов в советскую школу, чтобы я значительно преуспела в русском языке. А весь этот учебный год я была редактором школьной стенгазеты. А еще я пробилась к главному редактору «Московского комсомольца», и после долгих уговоров, убеждений, разговоров и множественных согласований с разными их инстанциями, он взял меня подрабатывать внештатным корреспондентом на общественных началах, то есть за «спасибо».
– Зачем тебе это, дочь моя? – искренне удивился Александр, – ты же не маленькая и должна понимать, что, несмотря на заявленную перестройку и новую жизнь, строй и порядки здесь остались прежними. Не изменилось и отношение к таким, как мы, чужакам. С одной стороны, они готовы всё перед тобой расстелить – всё лучшее – иностранцам. А вот с другой, во многих живет какая-то подозрительность ко всем, кто приехал из-за железного занавеса.
– Я тебя не понимаю, отец; большинство из тех, кого я знаю достаточно близко – прекрасные люди, – возразила Ирина и добавила, – некоторые очень развитые и самостоятельные личности с собственным мнением и отсутствием циничного утилитаризма в душе.
– Ты скорее говоришь о простых людях и их человеческих качествах, – парировал Алекс дочери, – тут мне нечем возразить. Мое повествование касается какой-то безумной слежки и тирании номенклатуры и КГБ, у которых к таким как я, а значит и всем вам, особое отношение. В каждом из нас все эти «спецы» видят шпиона и врага. Я бывший военный, а значит для них я уже спецагент разведки нашей страны. Хотя в разведке я не состою. Но у них искаженное представление о роли и профессиональных обязанностях большинства работников дипмиссий. Мы все знаем, кто из нас агент, а кто нет. А у советских товарищей в погонах и при власти – чудовищно параноидальное восприятие действительности, перешедшее к ним инфекционным заражением от сталинской братии и их одаренных отпрысков. Причем они, по-настоящему больные на всю голову люди, зачисляют принудительно в разряд психически ненормальных, совершенно здоровых индивидуумов, более того, светлоликих и здравомыслящих граждан своей необъятной родины.
– Ой, не поняла, – искренно призналась Анна, – ты так сложно тут все нагородил…
– Все просто – неугодных не в тюрьму, а в психлечебницу. И все в ажуре: пару месяцев и результат налицо – жуткая деформация личности и даже смерть человека. Беспощадная советская машина.
– А что с тюрьмами у них все плохо? – поинтересовалась Кася.
– Дело ведь не в наличии или отсутствии пенитенциарной системы. Дело в предотвращении воздействия на умы заключенных теми, кто может их научить стремлению к свободам и борьбе с насилием госаппарата и карательных органов. Помести такого революционера в камеру, что он среди зеков наворотит? Понятно, что его там благодаря «своим» арестантам, которых подсаживают к таким в камеры, чтобы держать особо неугодных на коротком поводке, «оприходуют», то есть заставят жить по тюремным неписанным правилам, и морально и физически унизят. Но после этого он же все равно начнет распространять свои вредоносные для режима идеи и понятия. Вот и боятся в политбюро, на Петровках и Лубянках тюремных бунтов. То ли дело в психиатрической лечебнице – там ввел препарат, и инакомыслящий готов. Через пару недель его уже совсем не узнать, как физически, так и психически – измученные тело и душа дают о себе знать.
– Все на самом деле так ужасно? – совершенно подавленным голосом поинтересовался Тадеуш.
– Сказать «да» – ничего не сказать, – печально ответил ему Александр и тяжело вздохнул.
– Папа, скажи, пожалуйста, что не все так плохо, – осознав весь масштаб трагедии, искренно испугалась Ирина, что было вполне естественно для ранимой девушки, тем более в ее позднем подростковом возрасте.
– Дела, на самом деле, немного исправляются. Но невозможно враз полностью и успешно восстановить все, что система ликуя разрушала изнутри десятилетиями, как невозможно восстановить стены дома из мельчайших частиц, на которые их долгое время разбивали. Но больше всего изменений претерпевают люди. В постоянной борьбе за выживание некоторые теряют черты человечности, превращаясь в озлобленных зверьков. Посмотрите, сколько жестокости и злости вокруг. Вечером вообще страшно на улицу выйти.
– Да, – подтвердила Кася, – на днях соседскую собаку прямо при хозяине убили чем-то металлическим. Подумать только – прямо при хозяине! Он в парке неподалеку выгуливал своего четвероногого друга. И вдруг вот так. Толпа агрессивно налетела, завалила соседа одним ударом, ударив его сзади, а потом безжалостно оприходовала собаку. Очнувшийся мужчина от внезапности произошедшего даже не понял, что произошло. И он уже ничем не мог помочь жертве.
– Полицию он вызвал? – поинтересовалась Анна.
– У них еще со времен Ленина осталась милиция, – поспешил объяснить Александр и добавил – еще те деятели свободных искусств.
– Это вы не про Дмитрия со второго этажа и его Рекса случайно говорите? – поинтересовалась Ирина.
– Да, это я о про них, – ответила печальным голосом Кася.
– Ядрена вошь, – слегка стукнув по столу несколькими пальчиками, от крайнего возмущения на сей раз очень выразительно выругнулась Ирина.
Все собравшиеся уже не играли. Душевное состояние было совсем не то. И куда только ушли азарт и сонное состояние?! Заметно было, что никого за столом больше не коробила возмутительная фраза, употребленная двумя девушками. Переполненные грустью и глубоким сожалением о произошедшем, разве могли они думать о чем-то еще?!
Глубокий вздох Анны, хоть и подвел некоторую черту под переживаниями, но никак не мог изменить настрой – каждый из присутствующих ощущал подавленность. И все ее последующие попытки как-то подбодрить самых дорогих людей были абсолютно безуспешными. В итоге она произнесла: «будем надеяться на лучшее и храни нас Господь».
Подбодренные этими словами наши герои разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу доброй ночи и хороших сновидений..
Глава 5.
Ирина вошла в комнату и, не включая свет, отправилась к окну, чтобы понаблюдать за ночной жизнью. За окном был красивый вид небольшого парка и Москвы-реки. «Неужели эти роскошные кроны деревьев, эти милые кустики жасмина, сирени и шиповника, все такие умиротворяющие и благоухающие сейчас, могут скрывать жестокость, насилие и пороки» – было первым, что пришло в голову нашей героине. Она, будучи чувствительной особой, немного всплакнула от жалости не столько к пострадавшей собаке и ее хозяину, сколько ко всему роду человеческому. «Сколько зла совершается среди такой первозданной красоты… Это просто вопиющая несправедливость, Господи», – шепотом произнесла она и закрыла глаза. Также шепотом она произнесла молитву, после чего осталась стоять перед окном все так же – с закрытыми глазами. Она не принимала мир за стеклом. Он для нее казался ужасающим и совершенно нелепым.