- -
- 100%
- +
Неожиданно, наряду с этими мыслями, пугающими и задевающими ее до марианских впадин души, где-то пока еще глубоко внутри она почувствовала слегка расходящееся тепло. Сила его нарастала и постепенно формировалась в несокрушимое ощущение незыблемой опоры семьи и Бога и, конечно же, милой сердечности этой комнаты. Ей захотелось поддержать эти теплые ощущения, и она стремительно отошла от окна – метонимического издевательства над ее находящейся в поиске смысла жизни душой, и направилась к пианино. По мере приближения к нему ее шаги постепенно замедлялись, а нотки ощущений поступательно сменялись с виво на аллегро и затем дошли до непринужденного адажио. Подойдя к инструменту, совершенно спокойно и с некоторой осторожностью Ирина обняла обеими руками тяжелый фамильный подсвечник с семью свечками и сняла его с верхней панели. Аккуратно перенеся его на стол неподалёку от кровати, она зажгла свечи. Приятный запах недешевого стеарина стремительно пронзал воздух комнаты. Именно он возвратил Ирину к самым приятным моментам ее жизни – не совсем далекому детству, когда они всей семьей собирались в большом доме у бабушки с дедушкой, и когда она была безмерна счастлива.
Счастлива она была и сейчас, в момент душевного уединения – один на один со своими раздумьями. Как же затягивают и бесконечно трогают хаотичные порхания семи почти одноцветных, но очень цепляющих и завораживающих огоньков! И вдруг, посреди этой световой идиллии, как неожиданная вспышка молнии мелькнула мысль: «наверное злодеям, которые убили Рекса, никогда не доводилось лицезреть это божественное свечение, и они никогда не видели ничего хорошего в жизни, бедняги». Она и злилась на них, и осуждала, но искренне жалела. Они – обделеныши, а их жизнь убога, раз единственное, что им доставляет удовольствие – чужие боль и страдания.
Ирина заставила себя прогнать прочь свое расстройство, которое было в данной ситуации также неуместно, как торговля козами в аптеке. Помогло ей справиться с этим приятное воспоминание о том, как прошлым летом они всей своей большой семьей снова ездили навестить бабушку с дедушкой. Это был один большой дом на их родине. Девушка закрыла глаза и подняла голову. Мечущиеся в темноте огоньки пламени приглушенно поблескивали, пробираясь сквозь неуместно сопротивляющуюся кожу ее век.
Полностью предавшаяся ностальгическим мыслям, она не услышала шагов, тихонько приближающихся к ее обители. Раздался глухой стук в дверь, который одним махом развеял эйфорические полеты юной особы по анналам памяти.
– Войдите, – вежливо, но без особого энтузиазма предложила Ирина.
– Ты еще не спишь? – тихонько произнесла вошедшая в комнату Кася и прибавила – у тебя здесь такая миленькая атмосфера. Теплое свечение канделябра создает необыкновенный уют.
– Мне так захотелось согреться. Вроде май, и очень теплый май, а душа озябла. Было противно. А сейчас все совсем по-другому. Вспомнилось мне, как мы в прошлом году ездили к Доруте с Клеменсом. Душевное было время в нашем отчем доме.
– Хорошо подметила. Я тогда была на седьмом небе от счастья. Там и дышится легко и думается. Что значит – родина. А мы, насколько я себя помню, все время где-то скитались по чужбинам. Сначала Мидлсекс, потом Йоркшир. Да, много всего было. Туда нашего отца перевели по военной службе. Потом мы, правда, на некоторое время возвращались на родину в Познань. Но там все было плохо, кроме, конечно, родного очага у дедушки с бабушкой, который они традиционно, как у нас в народе принято, берегли как зеницу ока.
– А потом мы снова вернулись в Соединенное Королевство.
– Поскитались мы по земле, да… Потом был Саарбрюккен…
– И вот теперь Москва. Не жизнь, а вечная плата за проезд.
– Почему именно плата, а не сама поездка?
– Ну как же, нам все эти путешествия дались дорогой ценой. У тебя есть ощущение родины?
– Не знаю. Больше всего мне нравилось жить в Йоркшире. Первая любовь и самая яркая. А так, конечно, тянет в Познань.
– Вот и у меня нет сильной привязанности к какой-то одной стране. Но, так же, как и ты, со мной всегда в сердце будет наш дом в Польше. Кстати, у меня там была первая детская влюбленность.
– И кто это был? Я его помню?
– Думаю, да. Вацлав. Мы с ним в песочнице вместе куличи делали. А ты нам показывала, что надо делать, чтобы песок не высыхал, и они от этого не рушились.
Кася широко и сладко улыбнулась при воспоминании о том далеком и счастливом времени. И затем ответила сестре.
– Этого не забыть. А еще в Саарбрюккене был тот же самый Вацлав. Но вот куда он делся оттуда?
– Родителей перевели в Варшаву. Помню, как сейчас, наше с ним прощание. Это было тяжело. Я долго плакала и переживала одиночество.
– Скажи, а здесь у тебя есть друг?
– Общаюсь с некоторыми одноклассниками, а так – нет. И подруги нет. Я бы и рада, но, увы, друзей в транспорте не находят.
– Они могут отыскаться везде, поверь моему опыту. Даже в самых неожиданных местах.
– Возможно. Но со мной ничего подобного до сих пор не случалось. Что у меня есть в жизни, так это до боли однообразная схема бытия: дом-транспорт-школа и наоборот. Ну еще редакция газеты. Но там я мало с кем общаюсь. Хотя именно там есть интересные молодые журналисты, которые смелы и находчивы. Но главред старается, как мне показалось, держать их на коротком поводке. Остальные там – равнодушные исполнители своих должностных обязанностей – никакой искорки в глазах, ни капельки здорового авантюризма и инициативы.
– В таком окружении трудно найти себе компанию… В нашем доме живут особенные люди, но всем им далеко за тридцать с хвостиком. Шансов тоже мало. Ты мало куда ходишь. А что у тебя в школе? Ты же перешла в обычное советское образовательное учреждение. Это что-то поменяло?
– Изменилось окружение. В первой школе, – в той, что для детей дипломатов, был сбор интернациональной дружины, и все – кто в лес, кто по дрова. А в советской школе есть недотепы, но есть и неплохие девочки и ребята. Увы, ко мне они как-то странно относятся. Опасаются, что ли? Не могу понять. В общем, как говорится – хрен редьки не слаще.
– Это вся их реакция на тебя?
– Как же! Смеются надо мной.
– Ты красавица, не над чем смеяться.
– Не в этом дело. Их мой акцент и подбор слов смешит. То, как я одеваюсь, как пользуюсь дезодорантами и парфюмами. Так и прозвали меня «моя-твоя-отдушка».
Кася расплылась в улыбке, явно вспоминая выдающийся аромат в городском общественном транспорте особенно по утрам. И не доведи Господь попасть в центр толпы на задней площадке троллейбуса – душегубка.
– Извини, я не с тебя и с клички. Я просто ясно себе представила атмосферу в утреннем транспорте… А то, что они вот так настроены к тебе, так это совсем неправильно. Попахивает, опять же, первобытностью какой-то, и этому надо положить конец.
– Как?
– Правильнее всего будет, если мы с Тадеушем сходим к директору твоей школы и поговорим с ним по душам.
– С ней. Это женщина. Директриса. Жанна Семеновна.
– Красивое имя. Должно быть и человек прекрасный. Во всяком случае понятливый и любящий детей.
– Полагаю ты права, раз человека по всей школе слыхать. Вопли истошные, а голос препротивный, скорее контральто. Не знаю, что из себя представляет Жанна Семеновна, но замечала за ней сильные вещи. Когда она идет по школе, и это безусловно слышно, то все в разные стороны разбегаются. Даже учителя.
– Это как-то не очень с хорошей стороны характеризует человека. Возможно, ты предвзято к ней относишься. Мы сходим и пообщаемся с Жанной Семеновой и как наведем там полный порядок….
– Семеновной. О каком порядке ты рассуждаешь, когда как следует отчество главнейшей учителки выговорить не можешь?! Я тебе на бумажке напишу, и ты потом выучишь. Только перед встречей обязательно достань листок и, прочтя имя целиком снова и снова, бубни его до тех пор, пока вы с ней не начнете разговор.
– Не такая это большая ошибка. Ведь суть имени Жанна Семенова в том, чтобы поведать, что Жанна – дочь Семена. Не это ли значение передает отчество в русском языке?
– Может ты и права. Только боюсь, что скажи ты так в ее присутствии, то растолковано все будет совсем иначе.
– Что-нибудь серьезное произойдет после этого?
– Она просто не станет с вами разговаривать.
– Мы тогда с классом поговорим, разумеется, без твоего там присутствия.
– Абсолютно бесполезная идея. Сначала они вас передразнят как следует, а потом клички дадут, да такие, что мало не покажется. И самое главное – свои взаимоотношения с учителями и классом я должна выстраивать сама. Так что ходить в школу совсем не надо. Тем более, что мне осталось всего ничего. Выпускные экзамены, и прощай среднее образование.
– Ты права насчет выстраивания отношений. Но я никак не могу взять в голову то, что к человеку можно дурно относиться только из-за того, что у него акцент, он делает речевые ошибки, одевается по-другому и благоухает приятными ароматами, а не излучает миазмы.
– А ты до сих пор не поняла, что у них так заведено – все должны быть одинаковы. Все выделяющиеся – изгои.
– Я мало с кем так близко сталкивалась. Здесь Тадеуш и наш отец больше знают – они по работе общаются с местным народом. Но от них ни я, ни ты, ни наша мать, ничего подобного не слышали. Может у тебя подростковое гипертрофированное восприятие действительности?
– Да нет же, дело совсем не в этом. Дело в самой действительности. Я не могу ее принять. Не могу стать такой, как многие из них.
– Ничего не понимаю. Каждый из нас – индивидуальность. Не можем же мы одеваться, мыслить и поступать как по шаблону, и жить все как один одинаково. И вообще, как ты можешь кому-то не нравиться?! Наверняка есть те, кто уделяет тебе внимание, несмотря на все эти нюансы. Или тебе кто-то по душе.
– Пойми, я для них чужая. И потом, кто мне из одноклассников может нравиться? Одни чересчур жизни понахватались, да не той, какую следовало бы порядочному человеку познать. Другие – какие-то инфантилы. Они думают одинаково, воспроизводя прочитанное и критику на него, совершенно не генерируя собственные мысли. Недавно у ребят глаза на лоб полезли, когда я раскритиковала «Му-му» Тургенева не с точки зрения художественной образности, а с точки зрения общего смысла. Зачем, я спросила, Герасим утопил собачку, когда все равно собирался уйти от жестокой барыни? Это же не укладывается ни в какую логику.
– Это вы проходите по литературе?
– Нет это у нас на перемене спор с одноклассниками вышел по поводу вопросов выбора и свободы. Ну я и привела произведение в качестве негативного примера.
– И что товарищи по школьной скамье?
– Ничего хорошего я и не ожидала от отдельных. Громко посмеялись – я же не заученную ими наизусть фразу из школьного учебника выдала, а собственное мнение. Но самое гнусное – кто-то пошел и заложил меня нашей учительнице.
– Постой, как это заложил? Закладывают вещи на выкуп.
– Не то. Это значит выдали меня. И сделали это специально, зная взрывной характер учительницы литературы. Та билась в истерике, и мне ее было искренне жаль, равно как жаль было иуду, который все это устроил исподтишка. И дело даже не в сталкивании людей лбами, а в жестоком издевательстве над человеческими особенностями.
– А что педагог?
– Поговорила со мной и попросила свои политически безответственные речи больше прилюдно в стенах храма науки не произносить.
– И что все ребята такие не очень из себя?
– Есть пару исключений из правила… Но нет, они мне неинтересны. У меня впереди – серьезные испытания. Поступление в университет.
– Да, это ответственная пора для тебя и для всех нас. Мы насчет того, как тебе помочь, поговорим еще. Например, мы можем освободить тебя от домашних обязанностей вплоть до вступительных экзаменов. А еще было бы неплохо вообще уехать на все это время из города куда-нибудь на дачу. При посольстве есть кое-какая недвижимость в Переделкине. Хочешь, мы там с Тадеушем вместе с тобой останемся на все это время?
– Спасибо большое, дорогая! Я всегда знала, что вы у меня все такие замечательные. Можно я немного подумаю?
– Разумеется. А чтобы лучше думалось, разреши напомнить тебе, что в эту субботу в четыре вечера мы все приглашены на вечеринку к папиному начальнику. Так что скоро будет поход в гости. Может там познакомишься с кем-нибудь и найдешь друзей.
– Среди послов, атташе, секретарей и службы протокола?
– Ну да, публика, скажем помягче, не под стать твоему юному возрасту. А может у них дети или внуки здесь вместе с ними живут, и те придут отдохнуть.
– Может быть… Ты уже решила, что наденешь?
– Думаю пока. Но однозначно не вечернее платье в пол. Они хоть и живут недалеко от нас, но туда надо ехать транспортом. Такси здесь, сама знаешь, государственное, и заказать его можно будет, только если очень сильно повезет, но надежда на это совсем слабая. Так что рассчитывай на поездку на нашем привычном троллейбусе.
– У меня есть подходящее платье. Его можно и в гастроном, и на торжество. Насчет троллейбуса надо подумать – на его высокую платформу попробуй вскарабкайся в платьечке ниже колена. Выйти будет не так проблематично – если ноги не достанут до остановки, то толпа при падении поддержит. А вот вход… Там будут проблемы. Оно узкое и залезать в нем, наверное, еще то удовольствие. Ну разве если только ползком по-пластунски.
– Ты же будешь не одна. Если что – впихнем.
– На это весь расчёт. Вот только мне совсем не хочется туда ехать. И дело совсем не в троллейбусе. Чувствую, что мне на том торжестве будет совсем скучно и грустно.
– Ты просто уйдешь по-английски, когда тебе станет невыносимо.
– Я всегда знала, что ты меня понимаешь и сможешь поддержать в любую минуту.
– А как же иначе?! Ну ладно, не буду тебе мешать. Уже совсем поздно. А завтра – новый день, да и рано вставать. Спокойной ночи тебе и приятных снов!
– Спокойной ночи! Утро вечера мудренее.
Глава 6.
Жарким субботним вечером Игорь с Алексеем ехали на тренировку в секции по карате в раскаленном от дневной жары троллейбусе. В нем было совсем немноголюдно – урбанизированные элитчики, потом и кровью выстрадавшие свой угол в столице, одержимые ностальгическим зовом нутра, по выходным покидали с гордостью насиженную жилплощадь и устремлялись к своим началам начал, туда, откуда они рванули с низкого старта, но куда вернуться навсегда было бы страшнейшей жизненной трагедией. Без них город буквально опустевал, а заодно с ним опорожнялся общественный транспорт. Конечно, пустоты заполняли многочисленные туристы, но они, как правило, колбасками очередей скапливались в местах народной мекки – в магазинах, метро, на Красной площади, волнообразно перетекая из ГУМа к мавзолею с непонятной мумией, и не переполняли наземных перевозчиков.
Вот и в этот вечер транспортное средство шло полупустым, так что вокруг братьев были свободные места. Однако парни не спешили садиться – оба были уверены, что найдутся пассажиры, которые больше их нуждаются в этом. Из открытых форточек и люков в периодически вздрагивающую на ходу электрическую машину стремительно проникал густой от влаги воздух. Ребята ехали почти молча, изредка перебрасываясь отдельными репликами, в основном состоящими из коротких вопросов и ответов, а также комментариев по поводу происходящего за окнами. Монотонность движения и скупого общения в очередной раз прервал записанный текст диктора.
«Следующая остановка – Китайгородский проезд» – отчеканил правильной фонетикой радостный голос, сообщая о предстоящем событии.
– Почему этот район получил такое странное название – Китай-город? – поинтересовался Алексей. Это же не связано никак с китайцами?
– В этой части поселища были построены укрепления – стены, – начал свое объяснение Игорь, – при их строительстве применялись вязки жердей. Их называли ки́тами. Отсюда пошло название района. Со временем слово «ки́та» трансформировалось в «Китай». Ничего общего, как ты уже понял, район и его название с китайцами не имеет.
Как раз во время этого краткого исторического повествования, троллейбус резво подлетел к обещанной остановке и распахнул свои двери, неуклюже выпуская наружу и впуская внутрь одиноких пассажиров.
Игорь, наблюдая с некоторой ленивостью за этим вялым по сравнению с энергичной подачей машины к остановочному пункту процессом, решил не дать себе окончательно завянуть и уже собирался открыть рот для продолжения увлекательного рассказа про историю того места, как вдруг что-то екнуло внутри, пустив заряд энергии по всему телу. Его полу варёное состояние стремительно сменилось живым интересом к происходящему за окнами, а глаза словно по мановению волшебной палочки устремились туда, где у входа в последнюю дверь, неторопливо продвигалась внутрь молодая девушка, необычная и очень красивая с выразительно умным и одновременно чувственным взглядом. Она, как будто желая зажечь его чувства, как-то очень откровенно стала вилять бедрами при подъеме в троллейбус. Молодой человек чисто интуитивно почувствовал, что неспроста эта красотка появилась именно в тот момент и в том месте, и, к тому же, производила соблазняющие телодвижения. Знак ли то был свыше, или простое наваждение, он не мог разобрать. Одно знал наверняка – он не должен был остаться равнодушным. Игорь, повинуясь своим чувствам больше, чем сознанию, сломал глаза, наблюдая внимательно за кружащей голову девчонкой, ловя каждое ее движение, шелест платья и легкие звуки, напоминающие медленный ритм какой-то очень трогательной мелодии. Его увлеченное и в то же время серьезное лицо выдавало глубокий мыслительный процесс: он был занят выстраиванием стратегии того, как начать разговор и в итоге познакомиться с прекрасной дамой.
– Леха, – обратился он к брату, – посмотри какая девушка. Просто необыкновенная.
– Где? – поинтересовался растерянно, но очень жадно водя глазами по салону, Алексей, в попытке найти подтверждение словам Игоря.
– Только что вошла в заднюю дверь. Очаровашка в сиреневом платье с вырезом по правой ноге.
– Вижу ее. Жгучая брюнетка с шикарным каре.
Той девушкой был не кто иной как Ирина. Она возвращалась из скучных гостей домой. С трудом ей удалось вскарабкаться по ступенькам на платформу троллейбуса. Только ставя ножки бочком и занося бедрами более широкую часть платья чуть повыше, ей удалось попасть в транспортное средство. Кто бы только знал, каких усилий это ей стоило. Войдя в салон, она вернулась к привычной походке, которая уже не выглядела вызывающе распутной. Девушка больше не зажигала так, как на входе, и от этого запал энергии Игоря немного поугас. И хоть он отчасти пригорюнился, полностью сдаваться не намеревался.
Чрезмерное внимание и живой интерес к прекрасной незнакомке ясно вырисовывались и на лице Алексея. Рот он держал приоткрытым скорее от восхищения, нежели от удивления, и жадно захватывал носом окружающий воздух, пытаясь уловить сквозь стремительные сквозняки слабо долетающие до него нотки ее ароматов. Глаза молодого человека неумолимо пытались рассмотреть мельчайшие детали красотки и вдоволь насладиться ее великолепными чертами. Он почти откровенно разглядывал ее безупречную фигуру, которую изящно подчеркивало мастерски скроенное превосходным портным платье.
– Она просто красавица, – заключил Алексей, наслаждаясь изумительным профилем Ирины.
Та заняла удобное положение для поездки и стала не так хорошо обозрима с того места, где находились братья. Тем не менее оба старались не упускать ее очертания из вида, пристально всматриваясь туда, где примостился и слегка покачивался при движении троллейбуса предмет их внимания. Вид загораживали руки отдельных пассажиров, которым удобнее было ехать стоя и тем самым предавать себя наслаждениям, приносимым извне спасительными потоками менее горячего воздуха.
На большом перекрестке их электрическая машина совершила не очень удачный крен при повороте, заставив тем самым прежний порядок построения пассажиров немного поменяться, что привело братьев в необычайный восторг. Причиной сему стало то, что Ирина немного переместилась, и теперь для парней полностью открылись лицо и шея девушки. Оба не сводили с нее глаз – только слепец или человек несведущий в красоте мог этого не сделать. Они восхищались ее выразительными глазами, которые, как две огромные звёздочки, сверкали переливами, тем самым выдавая чувственную и глубокую натуру их владелицы. В ней было много необычного, непонятного обоим: Алексей не имел опыта общения с девушками, Игорь хоть и имел таковой, но все, что он познал до той поры и рядом не стояло. Изумленный младший брат открыл рот, а старший успел подметить это.
– Я гляжу, ты увлекся. Это хорошо. Не все же тебе Циолковского изучать. Нужно и к представительницам слабого пола проявлять интерес. Одобряю.
Алексей рот прикрыл, тем самым обозначив отсутствие желания каким-то образом реагировать на сказанное. И, несмотря на разницу в возрасте и, соответственно, в жизненном опыте, он казался более основательным и взрослым. На его фоне Игорь выглядел одержимым циником, но очевидно не слишком уверенным в себе, раз единственное, что сумел произвести на свет было больше похоже на выражение ревности и принижение достоинства соперника. Ни о каком соперничестве, разумеется, речь идти не могла: младший был еще отчаянным подростком и солидно уступал ему во всем, что относилось к делам сердечным и к возрастным особенностям. Старший был обладателем приличной щетины, грубого голоса и тренированного мужского тела. Ну и в качестве вишенки на торте – на его лице отражался какой-никакой опыт любовных побед и фиаско.
Несмотря на отдельные сомнения в успехе заготовленной стратегии, подогреваемый откровенным вниманием брата к юной даме и собственными гормонами, Игорь приступил действию и продвинулся поближе к тому месту, где к поручню сиденья одной рукой приклеилась Ирина. За ним, не уступая ни в чем и не желая оставаться в тени, последовал и его братишка. На следующей остановке возле станции метро многие из пассажиров вышли. Так что пространство между ними и Ириной сократилось, и они оказались совсем неподалеку от нее и могли улавливать ее мимику и скользящие по гладкому личику легкие улыбки. До них еще больше стали доноситься будоражащие нотки ее вечернего парфюма. Все это не давало им никакого покоя.
Игорь сгорал от желания приблизиться к ней и познакомиться. Страсть подталкивала его к действию, но серьезность и вдумчивость дамы несколько приглушали его решительность и приостанавливали порывы. Он понимал, что перед ним не Наташка и совсем не одна из тех москвичек, что ищут любовь по кафе или подворотням. Вместе с тем, на смену охлаждению здравомыслием накатывалась волна всепоглощающего жара, заставляя мужчину переживать и живее искать повод для приближения к объекту влечения. Но пока ничего не находилось, да еще нелепые сумки со спортивной экипировкой через плечо – как можно с ними подкатить к изящной аристократической внешности красавице?!
Оба брата, находясь в близости к предмету своего увлечения, не могли и слова промолвить, и только лишь Игорь, будучи постарше и имеющий некоторый опыт с женщинами, откровенно поглядывал на Ирину, слегка заволакивая ее в сети своего гипноза. Казалось еще одно мгновение, и под воздействием пульсирующих нейрохимических сигналов мозга, с каждым нарастающим импульсом он готов был сорваться и, приблизившись вплотную к предмету страсти, начать с ней беседу, как это бывало и не раз в его жизни.
То ли гипноз помог, то ли мысль материализовалась, но в тот самый напряженный для нашего героя момент, совершенно неожиданно для всех троллейбус резко затормозил, и Ирина, стоявшая неподалеку, стремительно полетела со своего места. Ее некрепкая ручонка, что держалась за поручень, с необыкновенной легкостью его отпустила. Свободный полет продлился недолго – она успешно приземлилась на двух стоящих перед нею парней. Ей ничего не оставалось, как с силой в буквальном смысле прилипнуть к обоим. Братья с достоинством приняли «удар» и выдержали сладкую «посадку» девушки, галантно поддержав и приведя ее в устойчивую позицию, не дав эффектно пасть на пол. Некоторые пассажиры возмущались. Ей же было совсем не до выражения недовольства. Она растерялась и никак не могла отойти от внезапной остроты ощущений и от нелепости вынужденной близости с молодыми людьми. От смущения ее лицо внезапно запылало, что не осталось незамеченным окружающими. Вид у нее наверняка был не самый лучший, но явно впечатлял, судя по тому, что нашей героине быстро уступила место пожилая женщина, что занимала сиденье поблизости. Парни усадили Ирину и пустились в словесные утешения, явно желая помочь ей оправиться после перенесенного потрясения. Но на все требовалось время, поэтому ничего существенного, кроме шума в ушах и отдельных реплик и возгласов попутчиков, сознание девушки не могло распознать.
И только когда троллейбус с жутким грохотом металла открыл двери, что были совсем рядом, Ирина стала выпадать из той чувственной прострации, и до нее, наконец, донеслись слова одного из молодых людей – «девушка, как вас зовут?». Ирина повернула голову в сторону говорящего. Этим она дала понять, что до нее, наконец, дошло, что с ней разговаривают. Ребята, поняв, что вся прежняя беседа с ней была совершенно напрасной, вежливо представились. Игорь был обходителен и учтив. От него исходило тепло и что-то еще Ирине тогда малознакомое. Алексей значительно уступал в этом братцу, но смог удивить попутчицу тем, что при всем честном народе признался ей в любви. Она, разумеется, широко улыбнулась той незамысловатой и весьма тривиальной фразе, но то, сколько чувственности та выдавала, она запомнила на всю жизнь. В его словах была подростковая отчаянность и поэтому правдивость. Речи Игоря не были такими кричащими, но впечатляли не меньше. Они брали своей осознанностью, опытностью что ли.