Из 17 в 30. От врагов к влюбленным

– Также я подумал… мы с Александрой подумали, вдруг ты захочешь пожить летом в доме у озера. У нас есть свободная спальня, а пляж всего в минуте ходьбы.

Пожить с ними в доме у озера? Все лето? Совершенно нереально. Не в этой вселенной. Я бы поняла, пригласи он меня на выходные, и даже это было бы не в его характере. Но целое лето? С чего это он вдруг?

Реннер, загружающий вещи в фургон, бросает на меня обеспокоенный взгляд. Я отвожу глаза, уставившись на гравий под ногами, и вспоминаю все те годы, когда папа был далеко. Все те случаи, когда мне так хотелось, чтобы папа пришел, потому что все мои друзья были со своими отцами.

На глазах выступают слезы, но мне удается их сдержать. Я готова накричать на папу и сказать ему наконец все, что чувствую. Как несправедливо заявлять мне все это. Как я злюсь на него, что он пропустил все это время со мной, хотя каждый день будет проводить со своим новым ребенком, наблюдая каждое важное событие и участвуя в нем. Но все, что вырывается у меня, это:

– Папа, не знаю, я тебе перезвоню.

Пауза.

– Понимаю, что предлагаю все это в последнюю минуту. Я думал позвонить раньше, но мы хотели убедиться, что успеваем подготовить свободную комнату.

– Просто… не знаю, смогу ли приехать.

Снова пауза.

– Ну подумай и сообщи мне, хорошо, малыш?

– Хорошо.

Папа начинает бормотать, как я, должно быть, занята из-за окончания учебного года, но я почти его не слышу.

Раздается громкий кашель Реннера – этот зануда снова напоминает мне о своем присутствии. Он стоит прислонившись к фургону, брови нахмурены, как будто он беспокоится за меня. Вот уж ерунда! Он последний человек, кого я хотела бы видеть в минуту личного кризиса. Это уже перебор. Больше нет сил терпеть, и я импульсивно нажимаю «Завершить звонок».

Из-за своих вчерашних волдырей едва ковыляю к фургону, и Реннер чуть отступает, чтобы пропустить меня.

– Э-э, ты в порядке?

– Это папа. У него будет ребенок от девушки, с которой он встречается пару месяцев, – резюмирую я. Он и так слышал мой разговор.

Реннер устраивается на водительском сиденье:

– Э-э… я так понимаю, это не совсем хорошие новости?

Я пристегиваю ремень безопасности и целую минуту смотрю на лобовое стекло. Наконец глубоко вздыхаю:

– Не знаю. – Стыдно, что я не рада за него и Александру. Объективно я знаю, что ребенок – это радостная весть, но почему мне так плохо?

– Может, это будет весело – иметь младшую сестру или брата, – высказывает он предположение. – Тем более что ты единственный ребенок в семье.

– Мы с папой не разговариваем. Я даже не знакома с его девушкой, – обрываю я, надеясь, что он замолчит.

И он замолкает.

В спортзале никого, кроме меня. Реннер выгружает из фургона декор. Занятия начнутся только через час. Я размышляю, кому что поручить, когда придут остальные, и тут телефон снова вибрирует.

Папа: «Совсем забыл. Александра велела спросить, какой у тебя любимый цвет. Она в эти выходные хочет покрасить свободную комнату».

Пока я читаю сообщение, в голове мелькают образы детей, которых обнимают их папы. Которые души в них не чают. Почувствовав слабость, я нащупываю позади себя стену, опускаюсь на мат и закрываю лицо руками. Щеки намокли, а пальцы почернели от туши. От вида собственных рук начинаю рыдать уже всем телом.

Сквозь слезы смутно различаю, что Реннер тащит из кладовки старую, шаткую лестницу. Увидев мен, он резко останавливается:

– Я… э-э… могу уйти, если хочешь.

Настороженно смотрю на него, не утруждая себя тем, чтобы встать. Одной рукой Реннер трижды неловко похлопывает меня по плечу. Он никогда не прикоснулся бы ко мне, не будь я в столь отчаянном положении, что только усугубляет дело. Последнее, что мне нужно, – это утешение от Джей-Ти Реннера. Он и так видел слишком многое сегодня.

Когда меня снова начинают душить рыдания, он выходит из спортзала – на мгновение мне кажется, что навсегда, но вскоре возвращается с ворохом туалетной бумаги и бросает ее мне на колени.

– Спасибо, – выдавливаю я и начинаю прочищать нос.

Он ставит к стене лестницу и возвышается надо мной:

– Помочь подняться?

– Да.

Широко улыбнувшись, он резко тянет меня за руку, помогая встать. Мы в нескольких сантиметрах друг от друга, почти грудь к груди. Не думаю, что когда-либо была так близко к Реннеру. Дважды вдохнула его лимонный аромат – и вот я уже твердо стою на ногах. Замечаю золотое кольцо вокруг его радужки, пушистые ресницы, крошечный шрам в виде полумесяца над бровью, мягкие, почти пухлые губы.

Внезапно я чувствую царапающий ярлык моего свитера, будто со стороны вижу свои свисающие, собранные в хвост волосы и сжатые челюсти. Также я замечаю, что он смотрит на меня, тщательно изучая мое лицо. Наверняка мои опухшие глаза и щеки вызывают у него смех. Теперь он видел, какая я страшная, когда плачу.

Пока он не стал меня дразнить, я отступаю назад и отряхиваю спортивные штаны. Покашляв и сунув руки в карманы джинсов, он покачивается на носках:

– Ну, чем мне заняться?

Я, поморгав, прикладываю немалые усилия, чтобы выбросить из головы папу и его нового ребенка, – некогда мне думать о нем. За все эти годы я поняла, что так проще. Если думать о нем слишком долго, становится невыносимо, очень тяжело. Как острая боль, которая выбивает дух.

– Можешь закрепить картонные водоросли на стенах, – говорю я.

Жду, что он станет возмущаться – такой уж он человек. Но он разворачивается и послушно идет к противоположной стене. Мы молча работаем целых полчаса, только мы вдвоем, и это оказалось куда более комфортно, чем я ожидала. Я наслаждаюсь тишиной, зная, что с приходом Кэсси, Олли и Нори поднимется шум.

– Кэсси написала. Они с Олли опоздают, – объявляю я.

Она до сих пор не ответила на мое утреннее SOS-сообщение о новой девушке папы. Никакой реакции, как обычно. Хотя после малейшей ее ссоры с Олли я тут же появляюсь у ее двери со всеми ее любимыми снеками. Самое меньшее, что она могла сделать, – это ответить на сообщение, особенно учитывая, что, после того как летом ушел папа, она прошла через все это вместе со мной. Она знала, как мне было больно при виде ее папы, делавшего бесконечные снимки нашего выпускного в средней школе, а мой так и не появился, несмотря на то что обещал.

Уставившись на меня, Реннер зубами пытается оторвать скотч.

– С ножницами процесс ускорился бы, – замечаю я и иду в кладовку.

Реннер следует за мной и указывает подбородком на пыльные коробки, сложенные в углу:

– Вроде видел их внутри какой-то.

Пытаясь отодвинуть одну из коробок от угла, чуть не отрываю пыльные клапаны и близка к тому, чтобы потянуть спину. Она тяжелее, чем я думала. Внутри лежит блестящий стальной предмет цилиндрической формы.

«Капсула времени. Выпуск 2024 года», – выгравировано на лицевой стороне. По традиции каждый класс Мейплвудской старшей школы после выпускной церемонии закапывает капсулу времени, внутрь которой положат наши рукописные письма самим себе, тридцатилетним.

– Это наша капсула времени, – говорю я.

Касаюсь прохладного металла, и подушечки пальцев вдруг бьет электричеством. Волна покалывания обдает меня, спускаясь от шеи вниз по спине.

– Ой! Статический разряд. – Я на мгновение отнимаю руку, а когда снова провожу по ней пальцем, металл кажется теплым.

Конечно, Реннер меня не слушает. Как ребенок, сующий пальцы в розетку, он тоже проводит рукой по металлу и резко отдергивает ее.

– Я же говорила, – укоризненно произношу я и поднимаю руку, чтобы помассировать висок: я внезапно чувствую странное головокружение.

Он молчит в ответ и кладет ее обратно в коробку, слегка покачнувшись.

– Ты, конечно, уже написала письмо?

– Еще нет. – Я перевязываю хвост, делая мысленную зарубку написать его сегодня вечером. – Где ты будешь в тридцать, Джошуа Тейлор Реннер? Есть в трусах лапшу быстрого приготовления и прозябать в подвале у родителей? – высказываю предположение, сдерживая злобный смех.

Я слышала, что Реннер собирается на учебу в Бостон. Не имею ни малейшего понятия, на чем он будет специализироваться. Скорее всего, на чем-то бесполезном вроде плетения подводных корзин или изготовления кукол.

Он проводит мозолистым пальцем по подбородку и возвращается в спортзал. Я, до сих пор в легком головокружении, следую за ним по пятам, оставив капсулу времени в кладовке. Сейчас мы работаем на одной стене, почти бок о бок, и он наконец отвечает на мой вопрос:

– Я думал о том, чтобы изучать бизнес. Или, может, юриспруденцию. Хотя я всегда хотел тренировать университетскую сборную. – Каждое лето Реннер проводил в детском лагере по регби и легкой атлетике, работая волонтером и помогая тренеру. Это весьма далеко от высшей лиги.

– Высшая лига? Умоляю. Скорее ты будешь учителем физкультуры.

Его глаза загораются.

– Это тоже в моем списке, если другие варианты не сработают.

– Какое совпадение, – говорю я и улыбаюсь, представив лысеющего Реннера с зачесом: одет в спортивный костюм «Адидас», обтягивающий его пивной животик, на шее – свисток, в душе – буйное желание вновь пережить молодость.

Он хмурит брови:

– В смысле?

– Что ты тоже хочешь быть учителем.

Я всегда хотела работать с детьми. В первом классе бабушка с дедушкой купили мне набор стикеров, и я истратила всю бумагу для принтера, делая фальшивые домашние задания, наклеивая стикеры и притворяясь, что ставлю оценки красной ручкой. С годами мои цели менялись, а желания эволюционировали от учителя начальных классов до должности директора, а затем преподавателя английского языка в старшей школе. Благодаря репетиторству со сверстниками в десятом классе я нашла свое истинное призвание: школьный консультант по карьере. Разве можно лучше реализовать свою тягу к планированию, чем не помогая другим искать свой путь?

Один уголок его рта удивленно приподнимается.

– Смотрю, мы опять перешли к теориям заговора. Неужели ты и правда считаешь, что я так на тебе помешан, что жажду повторить твою будущую карьеру?

Я бросаю пустую втулку от скотча на пол и кладу руку на бедро:

– Тебе было плевать на ученический совет первые три года старшей школы. Но когда ты узнал, что я на него претендую, тебе тоже приспичило в него попасть. Ты всегда знал, что я хочу быть учителем, и вдруг тоже решил стать учителем, только физкультуры. Совпадение? Вряд ли.

Его щеки розовеют, а грудь вздымается: я задела за живое. Победа!

– Тебе не приходило в голову, что, возможно, у нас куда больше общего, чем тебе кажется? – Он замолкает, бросая на меня пронзительный взгляд. – Нет, не задумывалась, потому что никогда не пыталась узнать меня поближе.

У меня на языке вертится фраза, что я действительно собиралась с ним познакомиться, что он мне даже нравился, совсем чуть-чуть, пока не бросил меня ради другой девушки перед самым выпускным. Но изо рта ничего не выходит, кроме язвительного:

– Это странное совпадение – вот что я хочу сказать.

– Смирись, Лотти, твои мечты не уникальны, – с видом знатока говорит он и проводит рукой по водорослям, чтобы закрепить их на стене.

Я лишь раздуваю ноздри, но мне удается сдержать гнев – ровно до тех пор, пока он не спрашивает:

– Сколько кошек ты планируешь завести к тридцати? Девять? Десять?

– Во-первых, мне нравятся собаки, а не кошки. И почему мой успех измеряется статусом отношений? Ты даже не спросил, в какой области я сделаю суперкарьеру, – замечаю я. – У Олли ты никогда бы не спросил, живет ли он с кошками.

– Потому что знаю, что Олли женится на Кэсси, – парирует Реннер.

Я наклоняю голову, немного удивленная этим заявлением.

– Точно. Из Олли получится отличный муж.

– А из меня – нет?

Я поджимаю губы:

– Как будто тебя это беспокоит. Я слышу зависть.

Он делает озадаченное лицо.

– К кому? К Олли?

– Разве нет? Тебе ведь нравилась Кэсси. Тем летом, до того, как мы пошли в старшую школу.

Он пожимает плечами:

– Если ты хочешь так это описать… Мне было четырнадцать, даже одежду для школы мне тогда выбирала мама. К тому же Олли нравится Кэсси гораздо больше, чем когда-либо ей нравился я. Я рад за него.

Его ответ удивляет меня. Мне всегда казалось, что он переживал из-за того, что лучший друг увел у него девушку, как переживал бы любой на его месте. Но только я собираюсь спросить об этом, как его лицо снова мрачнеет, и момент кажется упущенным. Мы работаем в гробовом молчании еще несколько минут.

– Можешь подать синие ленты? – прошу я с верхней ступеньки лестницы.

Он приносит их раздражающе медленно.

– Давай побыстрее, – говорю я, схватившись за поручни. Стертые ноги в кроссовках ноют.

Он кладет руку на одну из средних ступенек, отчего лестница качается. Нарочно, что ли? Реннер что, пытается убить меня, когда я наиболее уязвима?

– Не понимаю, почему из Олли получится хороший муж, а из меня нет, – ворчит он, до сих пор обижаясь. – Не то чтобы я хотел жениться на Кэсси, вовсе нет, они с Олли отлично смотрятся. Просто я не понимаю, почему другие не видят во мне этого…

– Почему ты удивляешься? – усмехаюсь я. – Просто посмотри на все со стороны. Олли в отношениях с Кэсси уже четыре года, а ты к десятому классу перепробовал как минимум половину женского состава школы.

Я не преувеличиваю: почти каждая девушка из тех, кого я знаю, за последние четыре года встречалась с Реннером.

– Это не значит, что я никогда не остепенюсь, к тому же мне есть что предложить.

– Например?

– Для начала я умею водить машину, в отличие от некоторых. И я чертовски хорошо готовлю макароны с сыром, – хвастает он.

– Сомневаюсь.

Он качает головой, и я замечаю игривую ухмылку на его губах.

– Даже макароны с сыром тебя не поразили?

У меня из груди вырывается хохот, разносясь эхом по всему спортзалу. Я хватаюсь за поручни лестницы, чтобы не упасть.

Примечания