О разделении общественного труда | Избранное

Когда Рибо познакомил французскую публику с состоянием экспериментальной психологии в Германии, он предупредил своих читателей, что в этой стране нельзя найти, как в Англии, одну или две определенные школы, представленные несколькими великими именами, но лишь несколько хаотичное движение, носящее безличный характер. Кроме того, он заметил, что успехи этой психологии были обязаны не философам и не профессиональным психологам, а физиологам и ученым самого разного профиля. Точно так же и этическое движение, на которое мы указываем, долгое время оставалось анонимным и отчасти латентным. Оно отвечало на потребность, которую одновременно испытывали многие мыслители, но которая не находила выражения в какой-то определенной форме. Оно вызывало множество разрозненных взглядов в бесчисленных трудах, которые, однако, не могли соединиться и консолидироваться. Наконец, эти новые идеи возникли не у моралистов в собственном смысле слова, а у юристов и особенно у экономистов. Именно от политической экономии отталкивалось все это движение.

Во Франции много говорили и до сих пор говорят о катедер-социализме (Kathedersocialismus). Но если само слово известно, то стоящее за ним явление известно гораздо меньше. Ортодоксальные экономисты, сохраняющие у нас то мощное влияние, которое они утратили в других странах Европы, сделали все возможное, чтобы исказить его дух и характер. В нем видели лишь чрезмерную веру во всемогущество законодателя и суеверное почтение к авторитету государства; однако под этими доктринами не пытались искать глубокую причину, из которой они проистекали. На самом деле новую экономическую школу характеризует тесное сближение политической экономии и морали, обновившее обе эти науки одновременно.

Ортодоксальные экономисты трояким образом понимали отношения между моралью и политической экономией. Для одних понятие морали сводится к понятию полезности, и обе науки не различаются, но вторая поглощает первую. Для других они независимы, но параллельны. Они развиваются бок о бок и оказывают друг другу взаимную поддержку – такова теория счастливых оптимистов, которые видят в социальном мире лишь совершенное согласие и провиденциальную гармонию. Каждой великой нравственной истине соответствовала бы истина экономическая, и в крайнем случае, лишь изредка, в вопросах деталей допускается некое действие на расстоянии первой на вторую. Наконец, существует более простая теория тех, кто вообще отрицает этот вопрос. «Хотели, – говорит Блок, – установить отношения, существующие между политической экономией и моралью, отыскивая среди экономических положений те, которые напоминают определенные положения морали… Нам кажется, что тем самым вступают на ложный путь. Науки не являются ни нравственными, ни безнравственными; они констатируют законы. Задавался ли кто-нибудь вопросом, имеют ли математика или химия отношение к морали или религии?»3 Иными словами, либо не признают существования морали как таковой, либо помещают ее в той или иной степени за пределы политической экономии.

Первое из этих решений никогда не имело много сторонников в Германии, которая до недавнего времени оставалась невосприимчивой к английскому утилитаризму. Мораль и политическая экономия, следовательно, являются вещами различными, но они находятся в постоянном общении друг с другом. Вот идея, которая радикально отличает немецкую школу от английской. «Без сомнения, – пишет Шенберг, – экономические явления непосредственно определяют лишь материальное существование и положение людей, но последнее – то есть повышение и безопасность доходов, размер состояния, род занятий и т.д. – оказывает на человека более широкое влияние, ибо это условия его интеллектуального и нравственного состояния. Что касается частных лиц, они оказывают решающее влияние на семейную жизнь, на способ содержания, воспитания и обучения детей, на качество всех высших удовольствий, на здоровье тела и духа, на поведение и осуществление всех нравственных целей жизни. Эти же явления оказывают преобладающее влияние на силу, могущество государств и на их роль в деле цивилизации; ибо именно от экономического состояния народа и его большего или меньшего богатства зависят в своей основе как его способность защищать свою независимость от чужеземных народов, так и все то, что он сможет сделать для своего интеллектуального и нравственного развития, для служения идеалу, для цивилизации, для искусства, для науки»4. Сэй или Бастиа могли бы подписаться под этим пассажем. Но вот в чем кроется различие. Для ортодоксального экономиста политическая экономия производит все свои нравственные последствия совершенно естественно, без необходимости помогать ей в этом или принуждать ее к этому, по крайней мере, сколько-нибудь заметно. Достаточно предоставить вещам идти своим чередом. Для немецкого же экономиста эта гармония, столь желательная, между двумя науками и двумя видами деятельности – лишь мечта теоретика, гипотеза, которую факты едва ли подтверждают. Прогресс промышленности и прогресс морали не обязательно совпадают. Следовательно, поскольку мораль – это лучшее, что есть в мире, она должна оказывать на политическую экономию регулирующее влияние. Пропасть, разделявшая две науки, таким образом оказывается заполненной, хотя они и не сливаются. Проблема политической экономии этична по своей природе; цель, которую она осуществляет, является нравственной. «Социальная экономия (die Volkswirtschaft) состоит не просто в обществе производства. Важно прежде всего не то, как можно произвести как можно больше, но как люди живут, до какой степени экономическая деятельность реализует нравственные цели жизни, эти постулаты справедливости, гуманности, нравственности, которые навязываются любому человеческому обществу»5.

Тем не менее необходимо признать, что эти формулы, которыми часто довольствовались экономисты, грешат недостатком точности. В них следует видеть скорее не научную доктрину в собственном смысле слова, а благородное стремление и смутное ощущение плохо проанализированного факта. Обе науки сближаются, но их отношения остаются неясными; они соприкасаются, не проникая друг в друга. Кажется даже, что можно трактовать каждую из них отдельно от другой, с тем чтобы затем искать, каковы их отношения, и смягчать экономические законы, чтобы согласовать их с максимами морали. Новая экономическая школа, как говорит Менгер, не заменяет старую, но довольствуется тем, что выносит нравственные суждения об истинах, установленных последней6; и эта критика вполне справедлива в отношении многих катедер-социалистов. Чтобы сделать понятной совершенную близость политической экономии и морали, недостаточно показать на нескольких примерах, что экономические события имеют отголоски в морали; ведь в мире все взаимосвязано, и нет ничего удивительного в том, что две части реальности реагируют друг на друга. Но следовало бы доказать, что эти два порядка фактов, оставаясь различными, тем не менее имеют одинаковую природу. Именно это доказательство предприняли Вагнер и Шмоллер, первый в своем руководстве по политической экономии7, второй в брошюре, носящей название «О некоторых фундаментальных вопросах права и социальной экономии»8.

Для манчестерской школы политическая экономия состоит в удовлетворении потребностей индивида и особенно его материальных потребностей. Индивид, таким образом, в этой концепции оказывается единственной целью экономических отношений; именно через него и именно для него все делается; что касается общества, то это умозрительное существо, метафизическая сущность, которую ученый может и должен игнорировать. То, что называют этим именем, есть лишь установление связи между всеми индивидуальными деятельностями; это соединение, в котором нет ничего большего, чем в сумме его компонентов. Иными словами, великие экономические законы были бы точно такими же, даже если бы в мире никогда не существовало ни наций, ни государств; они предполагают лишь наличие индивидов, которые обмениваются своими продуктами. Мы видим, что в глубине души либеральные экономисты являются неосознанными последователями Руссо, от которого они отрекаются напрасно. Они признают, правда, что состояние изолированности не является идеалом; но, как и Руссо, они видят в социальной связи лишь поверхностное сближение, обусловленное столкновением интересов. Они мыслят нацию лишь как огромное акционерное общество, от которого каждый получает ровно столько, сколько отдает, и в котором люди остаются лишь до тех пор, пока это выгодно. Более того, им кажется хорошим, чтобы дело обстояло именно так; ибо слишком интенсивная коллективная жизнь быстро стала бы угрозой для той индивидуальной независимости, которая им дороже всего на свете. Поэтому самые последовательные из них без колебаний заявляли, что национальные чувства – лишь остатки предращудков, обреченных когда-нибудь на исчезновение9. В этих условиях экономическая деятельность не может иметь иного двигателя, кроме эгоизма, и тем самым политическая экономия радикально отделяется от морали, если только у человечества еще остается какой-то нравственный идеал после того, как растворены все социальные связи.

Именно против этой концепции выступают Вагнер и Шмоллер. Для них, напротив, общество – это подлинное существо, которое, без сомнения, не существует вне составляющих его индивидов, но которое тем не менее имеет свою собственную природу и свою индивидуальность. Эти выражения обыденного языка – социальное сознание, коллективный дух, тело нации – имеют не просто словесное значение, но выражают в высшей степени конкретные факты. Неверно утверждать, что целое равно сумме своих частей. Но в силу того лишь, что эти части находятся в определенных отношениях друг с другом, соединены определенным образом, из этого соединения возникает нечто новое – существо, несомненно, сложное, но обладающее особыми свойствами и способное даже при определенных условиях обрести самосознание. Общество, следовательно, не сводится к беспорядочной массе граждан. Поскольку, с другой стороны, социальное существо имеет свои собственные потребности, и поскольку среди этих потребностей есть материальные, оно учреждает и организует для их удовлетворения экономическую деятельность, которая принадлежит не тому или иному индивиду и не большинству граждан, но нации в ее целостности. Вот что следует понимать под словом Volkswirtschaft, смысл которого наши экономисты не всегда усматривали и которое, однако, резюмирует и характеризует всю эту экономическую философию. «Volkswirtschaft, – говорит Вагнер, – является, так же как и народ, реальным целым. Частные хозяйства (die Einzelwirtschaften) являются не его частями, но его членами»10. Далекая от того, чтобы быть логической сущностью, социальная экономия – так, за неимением лучшего, мы переводим Volkswirtschaft – представляет собой истинную конкретную реальность, и именно частная экономия становится абстракцией, если пытаться сделать из нее независимое целое, вместо того чтобы видеть в ней часть целого. Она занимает место в науке лишь как элемент коллективной экономики, которая становится непосредственным объектом политической экономии. Иными словами, экономическая наука занимается прежде всего социальными интересами и лишь как следствие – интересами индивидуальными. Но, не желая рассуждать о конечных основаниях этики, нам кажется неоспоримым, что в действительности практическая функция морали состоит в том, чтобы сделать возможным общество, дать людям возможность жить вместе без слишком частых столкновений и конфликтов, словом, оберегать великие коллективные интересы. Разве излюбленная и наиболее убедительная аргументация философов-метафизиков не состоит по существу в том, чтобы показать, что эмпирические доктрины не могут дать отчет о тех элементарных принципах, на которых покоится любое общество? Если это так, то цель политической экономии весьма аналогична цели морали. Одна больше не замкнута в вечно узкой сфере индивидуальных интересов, тогда как перед другой открыты почти бесконечные перспективы безличного идеала. Но обе они в равной мере исследуют, пусть и с разных точек зрения, как общества могут жить и развиваться.

Возможно, кому-то покажется, что в этой концепции нет ничего нового. Разве утилитаристы не сделали коллективный интерес основой морали? Да, но для них этот коллективный интерес является лишь формой индивидуального интереса; альтруизм – это лишь замаскированный эгоизм, который благодушно закрывает глаза на свою истинную природу, и если в этой доктрине есть нечто общее между моралью и политической экономией, то лишь потому, что и ту и другую сводят к простому проявлению эгоизма. Напротив, для немецкого экономиста интересы индивида и интересы общества далеко не всегда совпадают. Поскольку общество есть нечто иное, нежели арифметическая сумма граждан, оно имеет в каждом порядке функций свои собственные цели, которые бесконечно превосходят цели индивидов и даже не принадлежат к тому же роду. Его судьбы – не наши, и тем не менее мы должны трудиться ради них. Экономические услуги, которых государство требует от нас, не всегда оплачиваются нам с точной взаимностью, и тем не менее мы ему их должны. Если мы их ему предоставляем, то не из личного интереса, а из бескорыстия, и если между политической экономией и моралью существуют тесные связи, то потому, что обе они приводят в действие бескорыстные чувства.

Мы видим, насколько необоснованно то возражение, которое классические экономисты до пресыщения адресовали катедер-социалистам: их упрекают в том, что они излишне усложняют данные науки и приносят в нее лишь путаницу. Без сомнения, говорят они, нравственные идеи и нормы права довольно часто реагируют на ход экономических событий и изменяют его. Но последние тем не менее образуют вполне отчетливый порядок фактов, которые следуют своим собственным законам, хотя и солидарны с другими социальными фактами. Не будет ли в таком случае лучшим способом их изучения абстрагирование от этих возмущающих причин, которые искажают их естественную эволюцию? Разве абстракция не является легитимным методом науки? Без сомнения, только не все абстракции одинаково верны. Абстракция состоит в том, чтобы изолировать часть реальности, а не в том, чтобы заставить ее исчезнуть. Между тем та абстракция, которую обычно делают наши экономисты, имеет своим следствием как раз исчезновение самого объекта политической экономии, как его понимают катедер-социалисты: этот объект есть экономическая функция социального организма. Чтобы опровергнуть их, следовало бы доказать, что эта коллективная функция не существует, и для этого сначала доказать, что общество есть не что иное, как совокупность индивидов. Но это положение часто выдвигалось как аксиома, хотя никогда не было доказано.

Какая же разница существует между моралью и политической экономией? Она состоит в том, что одна является формой, материей которой служит другая. То, что принадлежит собственно морали, – это форма обязательства, которая накладывается на определенные способы действия и отмечает их своей печатью. Экономические явления при определенных условиях могут принимать ее, как и все социальные факты. Это не значит, конечно, что они сами по себе составляют все содержание морали; но они составляют весьма важную ее часть. Когда коллективная полезность какого-то действия ясно продемонстрирована, когда оно получило освящение временем, оно предстает перед сознанием как обязательное и превращается в юридические или нравственные предписания. Так, по мере того как общества становятся более многочисленными, они вынуждены заставлять почву производить больше; интенсивное земледелие навязывается им одновременно с индивидуальной собственностью, которая является его условием. Вот почему эта форма собственности становится все более священным правом, которое доказывает моралист и которое санкционирует закон.

Шмоллер весьма удачно показал, как происходит это превращение. Когда мы повторили определенное число раз одно и то же действие, оно стремится воспроизводиться тем же образом. Постепенно под действием привычки наше поведение принимает форму, которая затем навязывается нашей воле с обязательной силой. Мы чувствуем себя как бы обязанными всегда отливать наше действие в эту же форму. С социальными отношениями дело обстоит так же, как и с событиями нашего личного поведения. После первоначального периода поисков на ощупь и нестабильности они фиксируются, принимают ту форму, которая на опыте была признана наилучшей, и отныне мы обязаны ей подчиняться. Что придает ей, впрочем, обязательную силу, так это не только авторитет обычая, но и более или менее ясное ощущение того, что она требуется общественной полезностью. Так формируются нравы – первый зародыш, из которого последовательно родились право и мораль; ибо мораль и право – это лишь коллективные привычки, постоянные способы действия, которые оказываются общими для всего общества. Иными словами, это своего рода кристаллизация человеческого поведения. Экономические же явления, как и все прочие, способны кристаллизоваться. Без сомнения, необходимо, чтобы они не были замкнуты в слишком жестких формах. Поскольку среда, в которой мы движемся, становится с каждым днем все более сложной и подвижной, нам необходимо сохранять достаточно инициативы и спонтанности, чтобы следовать за ней во всех ее изменениях, меняться вместе с ней и подобно ей. Но, с другой стороны, невозможно допустить, чтобы в экономическом мире безраздельно царили хаос и бессвязность. Протекающие в нем явления, однажды проложив себе русло, не меняются капризным образом. С течением времени экономическая жизнь принимает форму, которой вынуждена подчиняться циркулирующая в ней материя, и становится тем самым нравственным явлением.

Если ортодоксальные экономисты и моралисты кантианской школы помещали политическую экономию за пределы морали, то потому, что эти две науки казались им изучающими два мира, не имеющих между собой отношений. Но если между ними нет иного различия, кроме различия между содержащим и содержимым, тогда невозможно отвлечь одну от другой. Ничего нельзя понять в максимах морали, касающихся собственности, договоров, труда и т.д., если не знать экономических причин, из которых они выводятся; и, с другой стороны, мы составили бы себе весьма ложное представление об экономическом развитии, если бы пренебрегали вмешивающимися в него нравственными причинами. Ибо мораль не поглощается политической экономией; но все социальные функции способствуют производству той формы, которой экономические явления обязаны подчиняться, внося свой вклад в ее создание. Например, по мере того как общество испытывает потребность в более обильном производстве, возникает необходимость сильнее стимулировать личный интерес, и, следовательно, право и мораль признают за каждым большую долю личной свободы. Но в то же время и под влиянием причин, имеющих лишь отдаленные связи с экономическими потребностями, развивается чувство человеческого достоинства и противится чрезмерной или преждевременной эксплуатации детей и женщин. Эти защитные меры, продиктованные моралью, в свою очередь реагируют на экономические отношения и трансформируют их, побуждая промышленников заменять труд человека трудом машин. «Политическая экономия и философия права, – говорит Вагнер, – должны рассматривать друг друга как две взаимодополняющие науки. Мы особенно нуждаемся в философии права в вопросах о фундаментальной необходимости государства для социальной жизни, о его компетенции…, о том, каким образом организованы государством права собственности, договора, наследования, о реализации принципа распределительной справедливости в распределении социальных продуктов и общих тягот. Но точно так же, как политическая экономия нуждается в контакте с философией права, наоборот, философия права в той же мере и в своих собственных интересах нуждается в том, чтобы чувствовать контакт с позитивным правом и социальной экономией»11. Однако, поскольку до сих пор этот метод почти не применялся философами, экономист вынужден сам создавать для себя философию права, и именно это предпринял Вагнер во второй и наиболее важной части своей книги (Recht und Verkehrsrecht). Применяя этот метод к личному правосознанию, он показывает, что, что бы ни говорили, индивидуальная свобода не имеет сама по себе абсолютной ценности, но влечет за собой, напротив, серьезные неудобства, которые необходимо предотвращать, ограничивая ее. В нынешнем состоянии наших обществ свобода, следовательно, нравственно хороша лишь в том случае, если она ограничена. Впрочем, автор не довольствуется туманными обобщениями об абстрактном понятии свободы; он подробно анализирует те конкретные формы, которые она принимает в практической жизни: свободу передвижения, путешествий, иммиграции и эмиграции, вступления в брак и т.д.; наблюдает многочисленные последствия каждого из этих прав; взвешивает их преимущества и недостатки; намечает их границы. Так же он поступает и в отношении вещных прав. Он не стремится установить или отрицать право собственности in abstracto; но различает в собственности движимое имущество и недвижимость, а в последней – сельскохозяйственную собственность, городскую собственность, собственность на рудники, леса, дороги и т.д. Он подвергает каждую из них специальному исследованию и приходит к выводу, весьма сложному, конечно, но близкому к фактам и потому способному получить практическое применение. «Собственность, – говорит он, – это высшая форма, которую признает закон, юридической власти, которую лицо может осуществлять над вещами». Это, следовательно, максимум, который меняется в зависимости от времен, мест, различных видов собственности, но который в каждый момент истории определяется правом, а не суверенной волей индивида.

Мы не будем входить в детали этих анализов; то, что должно нас более всего интересовать в этом движении, – это не та или иная частная идея, которой оно дало рождение, но то направление, которое оно придает исследованиям морали. До сих пор для всех школ морали, как для утилитаристов, так и для кантианцев, проблема этики состояла главным образом в том, чтобы определить общую форму нравственного поведения, из которой затем дедуцировалась материя. Начинали с установления того, что принципом морали является благо, или долг, или полезность, а затем из этой аксиомы выводили несколько максим, которые составляли практическую или прикладную мораль. Из работ, которые мы только что резюмировали, следует, напротив, что здесь, как и везде, форма не предшествует материи, но выводится из нее и выражает ее. Нельзя построить мораль во всех деталях, чтобы затем навязать ее вещам, но необходимо наблюдать вещи, чтобы вывести из них мораль. Ее нужно схватывать в ее многочисленных отношениях с бесчисленными фактами, по образцу которых она формируется и которые она в свою очередь регулирует. Если отделить ее от них, она, кажется, больше ни на чем не держится и парит в пустоте. Без связи с самим источником жизни она иссушается до такой степени, что превращается лишь в абстрактное понятие, умещающееся целиком в сухой и пустой формуле. Напротив, если оставить ее в связи с той реальностью, частью которой она является, она предстает как живая и сложная функция социального организма. В обществе не может произойти ни одного сколько-нибудь важного факта, который не отозвался бы в ней и не оставил бы на ней своего следа. Экономисты, правда, обратили наше внимание лишь на некоторые из этих фактов, которые их особенно интересовали; но легко обобщить те выводы, к которым они пришли. Если это так, то столь же невозможно радикально отделить мораль от политической экономии, статистики, науки о позитивном праве, как изучать нервную систему в отрыве от других органов и других функций.