О разделении общественного труда | Избранное

Слово «функция» употребляется в двух довольно различных значениях. Иногда оно обозначает систему жизненных движений, безотносительно к их последствиям; иногда же выражает отношение соответствия, существующее между этими движениями и какими-то потребностями организма. Так, говорят о функции пищеварения, дыхания и т.д. Но говорят также, что функция пищеварения состоит в том, чтобы заведовать введением в организм жидких или твердых веществ, предназначенных для восполнения его потерь; что функция дыхания состоит в том, чтобы вводить в ткани животного газы, необходимые для поддержания жизни, и т.д. Именно во втором значении мы и понимаем это слово. Спросить, какова функция разделения труда, – значит исследовать, какой потребности оно соответствует; когда мы решим этот вопрос, мы сможем увидеть, однородна ли эта потребность с теми, которым удовлетворяют другие правила поведения, нравственный характер которых никем не оспаривается.

Если мы выбрали этот термин, то лишь потому, что любой другой был бы неточным или двусмысленным. Мы не можем употребить слово «цель» или «объект» и говорить о цели разделения труда, так как это означало бы предположение, что разделение труда существует ради тех результатов, которые мы собираемся определить. Выражение «результаты» или «последствия» также не может нас удовлетворить, поскольку оно не вызывает никакой идеи соответствия. Напротив, слово «роль» или «функция» обладает огромным преимуществом, заключающимся в том, что оно подразумевает эту идею соответствия, но ни в чем не предрешает вопрос о том, как это соответствие установилось: является ли оно следствием намеренной и предвзятой адаптации или же результатом последующего приспособления. Для нас же важно знать, существует ли оно и в чем оно состоит, а не то, было ли оно предвидено заранее или даже почувствовано впоследствии.

I

На первый взгляд нет ничего проще, чем определить роль разделения труда. Разве его результаты не известны каждому? Повышая одновременно производительную силу и умение работника, оно является необходимым условием интеллектуального и материального развития обществ; оно есть источник цивилизации. С другой стороны, поскольку цивилизации охотно приписывают абсолютную ценность, никому даже не приходит в голову искать у разделения труда какую-то иную функцию.

То, что оно действительно имеет этот результат, не подлежит никакому сомнению. Но если бы оно не имело никакого другого результата и не служило ни для чего иного, не было бы никаких оснований приписывать ему нравственный характер.

В самом деле, услуги, которые оно оказывает таким образом, почти совершенно чужды нравственной жизни или, по крайней мере, имеют с ней лишь очень косвенные и отдаленные отношения. Хотя сегодня довольно принято отвечать на филиппики Руссо противоположными дифирамбами, вовсе не доказано, что цивилизация – вещь нравственная. Чтобы решить этот вопрос, нельзя ссылаться на анализ понятий, который по необходимости субъективен; нужно было бы знать какой-то факт, способный служить мерилом уровня средней нравственности, и затем наблюдать, как он меняется по мере прогресса цивилизации. К сожалению, эта единица измерения у нас отсутствует; но мы располагаем единицей измерения для коллективной аморальности. Среднее число самоубийств, преступлений всякого рода действительно может служить показателем уровня аморальности в данном обществе. Между тем опыт свидетельствует далеко не в пользу цивилизации, поскольку число этих болезненных явлений, по-видимому, возрастает по мере прогресса искусств, наук и промышленности89. Конечно, было бы легкомысленно делать отсюда вывод, что цивилизация имморальна; но можно, по меньшей мере, быть уверенным в том, что если она и оказывает на нравственную жизнь положительное и благоприятное влияние, то весьма слабое.

Впрочем, если проанализировать этот плохо определенный комплекс, называемый цивилизацией, то обнаружится, что составляющие его элементы лишены какого-либо нравственного характера.

Особенно это верно в отношении экономической деятельности, которая всегда сопутствует цивилизации. Она не только не служит прогрессу нравственности, но именно в крупных промышленных центрах преступления и самоубийства наиболее многочисленны; во всяком случае, очевидно, что она не обнаруживает тех внешних признаков, по которым узнаются нравственные факты. Мы заменили дилижансы железными дорогами, парусные суда – трансатлантическими лайнерами, мелкие мастерские – мануфактурами; вся эта кипучая деятельность обычно считается полезной, но в ней нет ничего нравственно обязательного. Ремесленник или мелкий промышленник, сопротивляющиеся этому всеобщему течению и упорно остающиеся при своих скромных предприятиях, исполняют свой долг ничуть не хуже, чем крупный фабрикант, покрывающий страну заводами и объединяющий под своим началом целую армию рабочих. Нравственное сознание народов в этом не ошибается: оно предпочитает крупицу справедливости всем промышленным усовершенствованиям мира. Конечно, промышленная деятельность имеет свое оправдание; она отвечает определенным потребностям, но эти потребности не имеют нравственного характера.

Тем более это относится к искусству, которое абсолютно не приемлет ничего похожего на обязанность, ибо оно есть область свободы. Это роскошь и украшение, иметь которые, возможно, прекрасно, но которые никто не обязан приобретать: то, что избыточно, не может навязываться. Напротив, мораль – это необходимый минимум, насущная потребность, без которой общества не могут жить. Искусство отвечает нашей потребности бесцельно растрачивать свою активность, ради одного лишь удовольствия растрачивать ее, тогда как мораль принуждает нас следовать определенным путем к ясной цели: слово «обязанность» одновременно означает «принуждение». Таким образом, хотя искусство и может одушевляться нравственными идеями или соприкасаться с эволюцией собственно нравственных явлений, само по себе оно не является нравственным. Возможно, наблюдение даже показало бы, что как у отдельных людей, так и в обществах чрезмерное развитие эстетических способностей служит тревожным симптомом с точки зрения нравственности.

Из всех элементов цивилизации наука – единственный, который при определенных условиях приобретает нравственный характер. Действительно, общества все более склонны рассматривать как долг индивида развитие своего интеллекта путем усвоения установленных научных истин. Уже сейчас существует некоторый объем знаний, которым мы все должны обладать. Никто не обязан бросаться в гущу промышленной борьбы; никто не обязан быть художником; но в наше время каждый обязан не оставаться невеждой. Эта обязанность чувствуется даже настолько сильно, что в некоторых обществах она санкционируется не только общественным мнением, но и законом. Впрочем, не трудно заметить, откуда берется эта особая привилегия науки. Дело в том, что наука есть не что иное, как сознание, доведенное до наивысшей степени ясности. Но для того чтобы общества могли жить в тех условиях существования, которые им теперь созданы, необходимо, чтобы поле как индивидуального, так и социального сознания расширялось и освещалось. Действительно, поскольку среды, в которых они живут, становятся все более сложными и, следовательно, более подвижными, им для выживания необходимо часто меняться. С другой стороны, чем более темно сознание, тем более оно противится изменениям, потому что оно не замечает достаточно быстро ни необходимости меняться, ни того направления, в котором нужно меняться; напротив, просвещенное сознание умеет заранее подготовить способ приспособления к переменам. Вот почему необходимо, чтобы интеллект, направляемый наукой, принимал большее участие в течении коллективной жизни.

Однако знание, которым обязан обладать каждый, едва ли заслуживает названия науки. Это не сама наука, а в лучшем случае ее общая и наиболее тривиальная часть. Оно сводится к небольшому числу необходимых сведений, которые требуются от всех лишь потому, что они доступны всем. Наука в собственном смысле слова бесконечно превосходит этот обыденный уровень. Она включает в себя не только то, чего стыдно не знать, но и все, что только возможно знать. Она предполагает у тех, кто ею занимается, не те средние способности, которыми обладают все люди, а особые склонности. Вследствие этого, будучи доступна лишь избранным, она не обязательна; это вещь полезная и прекрасная, но она не настолько необходима, чтобы общество требовало ее в обязательном порядке. Владеть ею выгодно; но нет ничего безнравственного в том, чтобы ее не приобретать. Это поприще, открытое для инициативы каждого, но никто не принужден вступать на него. Человек не более обязан быть ученым, чем художником. Наука, следовательно, так же как искусство и промышленность, лежит вне морали90.

Если вокруг нравственного характера цивилизации велось столько споров, то лишь потому, что моралисты слишком часто не имеют объективного критерия для разграничения нравственных фактов и тех, которые таковыми не являются. Принято называть нравственным все, что обладает известным благородством и ценностью, все, что служит предметом сколько-нибудь возвышенных стремлений; благодаря этому чрезмерному расширению понятия цивилизацию и включили в область морали. Но область этики далеко не столь неопределенна; она охватывает все правила действия, которые императивно предписываются поведению и с которыми связана санкция, но не простирается далее этого. Следовательно, поскольку в цивилизации нет ничего, что соответствовало бы этому критерию нравственности, она морально безразлична. Если бы, таким образом, роль разделения труда заключалась лишь в том, чтобы сделать возможной цивилизацию, оно разделяло бы тот же нейтралитет по отношению к морали.

Именно потому, что у разделения труда обычно не видели иной функции, предложенные теории разделения труда столь несостоятельны. В самом деле, даже если предположить, что в морали существует нейтральная зона, разделение труда никак не может в ней находиться91. Если оно не благо, то оно зло; если оно не нравственно, оно представляет собой нравственный упадок. Поэтому, если оно не служит ничему иному, мы впадаем в неразрешимые антиномии, поскольку экономические выгоды, которые оно приносит, уравновешиваются нравственным вредом, а так как невозможно вычесть одну из другой эти две разнородные и несопоставимые величины, то нельзя определить, какая из них перевешивает, а следовательно, невозможно и принять решение. Ссылаясь на примат морали, станут радикально осуждать разделение труда. Но помимо того, что этот последний довод всегда представляет собой своего рода научный переворот, очевидная необходимость специализации делает эту позицию совершенно неприемлемой.

Более того, если бы разделение труда не выполняло никакой иной роли, оно не только было бы лишено нравственного характера, но не было бы видно вообще, какое основание для существования оно может иметь. Мы увидим далее, что сама по себе цивилизация не имеет внутренней и абсолютной ценности; ценность ей придает то, что она отвечает определенным потребностям. Между тем, как будет доказано ниже92, эти потребности сами являются следствием разделения труда. Именно потому, что последнее связано с увеличением утомления, человек вынужден искать в качестве дополнительного возмещения те блага цивилизации, которые иначе не имели бы для него никакого интереса. Если бы, следовательно, разделение труда не отвечало никаким иным потребностям, его единственная функция сводилась бы к ослаблению им же вызванных последствий, к залечиванию нанесенных им же ран. В этих условиях его, быть может, и пришлось бы терпеть по необходимости, но не было бы никаких причин желать его, поскольку оказываемые им услуги сводились бы лишь к возмещению причиняемых им потерь.

Все, следовательно, побуждает нас искать у разделения труда другую функцию. Некоторые факты обыденного наблюдения укажут нам путь к решению.

II

Каждому известно, что мы любим тех, кто на нас похож, кто думает и чувствует так же, как мы. Однако противоположное явление встречается не менее часто. Очень часто мы чувствуем влечение к людям, которые на нас не похожи, именно потому, что они на нас не похожи. Эти факты кажутся настолько противоречивыми, что во все времена моралисты колебались в определении истинной природы дружбы и выводили ее то из одной, то из другой причины. Греки уже задавались этим вопросом. «О дружбе, – говорит Аристотель, – ведется немало споров. Одни полагают, что она состоит в некотором сходстве и что сходные люди любят друг друга: отсюда пословица „гусь свинье не товарищ“, а „рыбак рыбака видит издалека“, и другие подобные изречения. Другие же, напротив, утверждают, что все сходные люди соперничают друг с другом, как гончары. Существуют и иные объяснения, более возвышенные, заимствованные из созерцания природы. Так, Еврипид говорит, что иссохшая земля влюблена в дождь, а темное небо, полное дождя, в любовной ярости низвергается на землю. Гераклит утверждает, что прилаживается только противоположное, что прекраснейшая гармония рождается из различий, а раздор есть закон всякого становления»93.

Эта противоположность учений доказывает лишь то, что в природе существуют оба вида дружбы. Несходство, как и сходство, может быть причиной взаимного притяжения. Однако далеко не всякие несходства достаточны для произведения этого эффекта. Мы не находим никакого удовольствия в том, чтобы встретить в другом человеке характер, просто отличный от нашего. Расточители не ищут общества скряг, а честные и искренние натуры – общества лицемеров и скрытных людей; любезные и мягкие умы не чувствуют никакого расположения к грубым и недоброжелательным темпераментам. Следовательно, только различия определенного рода тяготеют друг к другу; это те различия, которые вместо того, чтобы противостоять друг другу и исключать друг друга, взаимно дополняют друг друга. «Существует, – говорит Бейн, – один вид несходства, который отталкивает, и другой, который притягивает; один ведет к соперничеству, другой – к дружбе… Если один (из двух людей) обладает тем, чего нет у другого, но чего тот желает, в этом факте кроется источник положительного очарования»94.

Так, теоретик с рассудительным и тонким умом часто испытывает совершенно особую симпатию к практикам с их здравым смыслом и быстрой интуицией; робкий – к людям решительным и твердым, слабый – к сильному, и наоборот. Как бы богато мы ни были одарены, нам всегда чего-то недостает, и лучшие из нас чувствуют свою недостаточность. Вот почему мы ищем у своих друзей те качества, которых нам не хватает, ибо, соединяясь с ними, мы в некотором роде приобщаемся к их природе и чувствуем себя тогда менее неполными. Так складываются небольшие союзы друзей, где у каждого своя роль, соответствующая его характеру, и где происходит подлинный обмен услугами. Один защищает, другой утешает; этот советует, тот исполняет, – и именно это распределение функций, или, выражаясь принятым языком, это разделение труда определяет отношения дружбы.

Это заставляет нас взглянуть на разделение труда с новой стороны. В данном случае экономические услуги, которые оно может оказать, ничтожны по сравнению с производимым им нравственным эффектом, и его истинная функция состоит в том, чтобы создавать между двумя или несколькими людьми чувство солидарности. Каким бы образом ни достигался этот результат, именно оно вызывает к жизни эти союзы друзей и налагает на них свою печать.

История брачного союза дает нам еще более поразительный пример того же явления.

Конечно, половое влечение чувствуется лишь между индивидами одного вида, и любовь обычно предполагает известное созвучие мыслей и чувств. Но не менее верно и то, что специфический характер этой склонности и ее особую силу порождает не сходство, а несходство соединяемых ею натур. Именно потому, что мужчина и женщина отличаются друг от друга, они страстно ищут друг друга. Однако, как и в предыдущем случае, эти взаимные чувства порождает не просто контраст: этой силой обладают лишь те различия, которые предполагают и дополняют друг друга.

В самом деле, изолированные друг от друга мужчина и женщина представляют собой лишь разные части одного и того же конкретного целого, которое они воссоздают путем своего союза. Другими словами, именно половое разделение труда служит источником брачной солидарности; вот почему психологи совершенно справедливо заметили, что разделение полов было важнейшим событием в эволюции чувств, поскольку оно сделало возможным, быть может, самую сильную из всех бескорыстных склонностей.

Более того. Половое разделение труда способно проявляться в большей или меньшей степени; оно может касаться лишь половых органов и некоторых зависящих от них вторичных признаков или же, напротив, распространяться на все органические и социальные функции. Между тем в истории можно видеть, что оно развивалось в точности в том же направлении и тем же образом, что и брачная солидарность.

Чем дальше мы уходим в прошлое, тем более оно сводится к незначительным масштабам. Женщина тех далеких времен вовсе не была тем слабым существом, каким она стала с прогрессом нравственности. Доисторические кости свидетельствуют о том, что разница в силе между мужчиной и женщина была относительно гораздо меньше, чем сегодня95. Даже сейчас, в детстве и до наступления половой зрелости, скелет обоих полов не обнаруживает сколько-нибудь заметных различий: черты его преимущественно женские. Если допустить, что развитие индивида воспроизводит в сокращенном виде развитие вида, мы вправе предположить, что такое же единообразие существовало и в начале человеческой эволюции, и видеть в женской форме некое приближенное изображение того, чем был первоначально этот единый и общий тип, от которого затем постепенно обособилась мужская разновидность.

Впрочем, путешественники сообщают нам, что у ряда племен Южной Америки мужчина и женщина обнаруживают в строении и общем облике сходство, превосходящее то, что наблюдается в других местах96. Наконец, Лебон смог непосредственно и с математической точностью установить это первоначальное сходство обоих полов в отношении важнейшего органа физической и психической жизни – мозга. Сравнив большое число черепов, отобранных у разных рас и в разных обществах, он пришел к следующему выводу: «Объем черепа мужчины и женщины, даже при сравнении субъектов равного возраста, роста и веса, обнаруживает значительные различия в пользу мужчины, и это неравенство также возрастает вместе с цивилизацией, так что с точки зрения массы мозга и, следовательно, интеллекта женщина стремится все более дифференцироваться от мужчины. Разница, существующая, например, между средним объемом черепа современных парижан и парижанок, почти вдвое превышает ту, которая наблюдается между мужскими и женскими черепами Древнего Египта»97. Немецкий антрополог Бишоф пришел по этому вопросу к тем же результатам98.

Эти анатомические сходства сопровождаются сходствами функциональными. Действительно, в этих же обществах женские функции не слишком четко отличаются от мужских; оба пола ведут почти одинаковую жизнь. До сих пор существует огромное число диких народов, где женщина вмешивается в политическую жизнь. Это наблюдалось, в частности, у индейских племен Америки, таких как ирокезы и натчезы99, на Гавайях, где она тысячью способов участвует в жизни мужчин100, в Новой Зеландии и на Самоа. Точно так же очень часто можно видеть, как женщины сопровождают мужчин на войну, возбуждают их к битве и даже принимают в ней самое активное участие. На Кубе и в Дагомее они столь же воинственны, как и мужчины, и сражаются бок о бок с ними101. Одно из качеств, являющихся сегодня отличительными признаками женщины, – мягкость, по-видимому, изначально ей не принадлежало. Уже у некоторых видов животных самка отличается скорее противоположным характером.

Между тем у этих самых народов брак находится в совершенно зачаточном состоянии. Чрезвычайно вероятно, если не абсолютно доказано, что в истории семьи существовала эпоха, когда брака вообще не было; половые отношения завязывались и расторгались по воле сторон без каких-либо юридических обязательств, связывающих супругов. Во всяком случае, мы знаем тип семьи, относительно близкий к нам102, где брак находится еще лишь в состоянии неразличимого зародыша, – это материнская семья. Отношения матери с детьми в ней вполне определенны, но отношения супругов крайне непрочны. Они могут прекратиться, как только стороны того пожелают, или же заключаются лишь на ограниченный срок103. Супружеская верность в этом случае еще не требуется. Брак, или то, что им называется, сводится лишь к обязательствам ограниченного масштаба и чаще всего кратковременным, связывающим мужа с родственниками жены; таким образом, он сводится к ничтожно малому. Между тем в любом обществе совокупность юридических правил, составляющих брак, лишь символизирует состояние брачной солидарности.

Если эта солидарность очень сильна, то узы, связывающие супругов, многочисленны и сложны, и, следовательно, брачное законодательство, имеющее целью их определение, само весьма развито. Если же, напротив, брачный союз лишен сплоченности, если отношения мужчины и женщины неустойчивы и прерывисты, они не могут принять определенную форму, и, следовательно, брак сводится к небольшому числу правил, лишенных строгости и точности. Состояние брака в обществах, где оба пола слабо дифференцированы, свидетельствует о том, что и брачная солидарность в них крайне слаба.