Развод с капитаном. Теперь меня защищает спецназовец!

Глава 1

Термос был тяжелым, неудобным и чертовски горячим. Я прижимала его к груди обеими руками, чувствуя, как сквозь ткань летнего платья проступает тепло борща, который я варила три часа. Из-под крышки пахло укропом. Сметану я несла отдельно: Руслан терпеть не мог, когда она сворачивалась в супе, и любил похвастаться перед сослуживцами, как хорошо я знаю его вкусы. «У меня идеальная жена», — говорил он, обнимая меня за плечи в коридоре штаба. Идеальная. Тихая. Удобная.

Я остановилась перед дверью кабинета капитана Гаврилова. Секретарша Нина, женщина с вечно недовольным лицом и бигуди под платком, даже не подняла глаз от монитора.

— Капитан занят, Алёна Сергеевна. Совещание.

— Это обед, Нина, — улыбнулась я, стараясь говорить мягко, но уверенно. — Руслан просил передать. Он сам звонил утром, сказал, что пропустит обед в столовой из-за срочных дел.

Нина фыркнула, поправляя очки.

— Срочные дела у него теперь называются иначе. Проходите, если уж вам так приспичило. Но не говорите потом, что я вас не предупреждала.

Нина проводила меня взглядом до самого поворота. Раньше я бы остановилась и спросила, что ей опять не нравится. Сейчас торопилась: Руслан сам просил обед, я несла его с другого конца гарнизона. Папа ещё в детстве учил меня не сутулиться перед чужой дверью. «Градова — стой прямо». Поправила лямку сумки плечом. В ней лежали сметана и салфетки; рукой до лямки было не дотянуться.

Коридор тянулся бесконечной лентой бледно-зеленого линолеума. Под каблуками туфель скрипело. Из кабинета донёсся женский смех. Поставив термос у стены, я стянула скрипучие туфли и оставила их рядом; потом снова подняла обед обеими руками. Холодный линолеум липнул к ступням. Не хотелось, чтобы Руслан услышал меня раньше, чем я разберу, кто у него.

Дверь оставили приоткрытой. Из щели доносился голос Руслана. Я знала, как он звучит спросонья, как — в телефоне, когда рядом командир. Этот был почти домашний: ленивый, довольный. Так муж обычно спрашивал, что у нас на ужин. Поставила термос на ладонь удобнее. Из кабинета опять коротко рассмеялись.

— Жена — это должность, Инга, — сказал он. Не «моя любовь», не «моя половина». Должность. Функция. Ресурс.

Я остановилась, прижавшись щекой к косяку. Воздух перехватило. Горло свело судорогой, будто я глотнула кипятка.

— Скоро твой папа подпишет мне майора, — продолжил Руслан, и в его тоне появилась нотка азарта, хищного предвкушения. — А должность я поменяю. Текущую сотрудницу уволим. Без компенсации. Она слишком... привыкла к тишине.

Второй голос, женский, хриплый от смеха, раздался следом. Инга. Дочь полковника кадровой службы. Та самая Инга, с которой Руслан якобы просто «дружил семьями».

— Ох, Руслан, ты такой циник, — мурлыкала она. — Может, уже оформим приказ? Чтобы эта бедняжка не мешала нам ужинать. У нас же сегодня вечеринка в честь повышения. Ты ведь не забыл?

— Как я могу забыть? — ответил муж. Звук шуршания бумаги. — Она тут ни при чем. Просто бизнес.

Мои пальцы ослабли. Термос выскользнул из рук.

Звук удара металла о линолеум разнесся по коридору, как выстрел. Крышка отскочила. Борщ расплескался вокруг термоса; я отступила, но горячие брызги всё равно попали на ступни. Три часа у плиты. Его звонок: «Принеси, родная». И вот теперь я стояла в этом обеде.

Толкнула дверь плечом. В первое мгновение всё осталось знакомым: его стол, блокнот с отогнутым углом, ручка, которую я подарила на годовщину. Только на краю стола сидела Инга. Я раньше приносила обед к стулу напротив — он туда даже сумку не разрешал ставить. А Инга спокойно болтала ногой и приглаживала волосы. Ноги у меня были мокрые. Постояла на пороге, не понимая, куда теперь поставить себя.

Руслан посмотрел сначала на мои ноги, потом на дверь. Потянулся к салфетке и провёл по губам. Я знала этот жест: так он начинал разговор с человеком, который мешал ему работать.

— Алёна, — сказал он. — Ты опоздала. Обед должен был быть час назад. Теперь он остыл.

Я посмотрела на красную каплю у щиколотки. Она ещё обжигала. Он это видел.

Во рту пересохло. Всё, что хотелось сказать, начиналось одинаково: «Ты как мог?» Я попробовала вдохнуть, но вышел короткий хрип. Руслан перевёл взгляд на Ингу. Ждал, что я закричу и они вдвоём начнут меня успокаивать — таким голосом, чтобы слышала Нина. Вчера он уже жаловался сослуживцу, что я стала нервной. Я тогда спросила, не заболел ли он. Вот зачем ему это понадобилось.

Руслан достал из ящика стола папку. Толстую, картонную, с синей надписью. Он выложил перед собой документы, аккуратно расправив углы. Покровительственно, как учитель перед учеником.

— Подпиши сегодня, Алёна, — сказал он, кладя ручку поверх бумаг. — Папа скоро вернётся. Ему будет неприятно узнавать об этом от других. Особенно от моего командира. Давай сделаем это тихо. Цивилизованно. Так лучше для карьеры. Обеих.

Для карьеры. Я ещё держала в голове это слово, пока читала заголовки листов. На одном — согласие на расторжение брака, дальше имущество и претензии. Он напечатал всё заранее, даже мои паспортные данные. Я утром гладила ему рубашку и не заметила папку в сумке. Не заглядывала в его вещи. Всё считала это доверием. Текст расплывался, пришлось моргнуть несколько раз, чтобы увидеть, где оставлено место для подписи.

Инга соскользнула со стола. Платье зацепилось за угол; она раздражённо дёрнула ткань и встала рядом с мужем, положив ладонь ему на плечо.

— Руслан, может, мы уже пойдём? У нас же ужин. А тут... лужица. Нехорошо получилось.

Не на борщ посмотрела — на меня. Выговорила последнее слово медленно, как воспитательница. Руслан её руки со своего плеча не убрал.

Я всё ещё ждала, что он скажет ей хотя бы «хватит». Он подвинул ручку. После этого идти к столу стало проще: хуже, чем сейчас, они уже ничего мне не покажут. Под ступнями поскрипывал паркет. На нём оставались следы; потом уборщица будет спрашивать, кто тут ходил. Я взяла ручку и проверила первый лист. От меня требовали именно согласие, не отказ от квартиры. Дальше читать пока не могла.

Перевернула первый лист и снова вернула лицевой стороной вверх. Руслан тихо выдохнул — уже приготовился подсказать, где расписаться. Но я отвела ручку к полю. На узком белом месте вывела, нажимая так, что бумага продавилась:

«Я запомню».

Второе слово упёрлось в напечатанную строку. Подправлять его не стала. Он привык получать от меня аккуратно заполненные бумаги; эти пусть хранит такими.

И расписалась под согласием на развод. Лист об отказе от имущества отодвинула.

— Это я подписывать не буду.

Руслан скривился, но спорить при Инге не стал.

Копию он мне не предложил. Я оставила подписанное согласие перед ним и запомнила остальные листы: дома надо будет спокойно разобраться, от чего он хотел заставить меня отказаться.

Инга усмехнулась, не понимая сути жеста. Для неё это была просто слабость загнанной жертвы.

Руслан забрал папку. Пробежал глазами по строчке на полях. Его челюсть чуть напряглась, но он быстро справился. Он закрыл папку и кивнул.

— Спасибо за понимание, Алёна, — сказал он, и в его голосе снова послышалась та самая деловая ровность. — Ты всегда была удобной.

Удобной. Он даже не думал смягчить это слово. Пять лет я приносила забытые документы, вставала пораньше ради его завтрака, улыбалась гостям, когда хотелось лечь. Стоило один раз сказать, что устала, — он спрашивал, зачем женился. Теперь я смотрела на него и помнила тот вопрос дословно. В горле ещё болело, но просить передумать уже не хотелось. Пусть сидит за столом со своим новым обедом и новыми перспективами.

— Не стоит благодарности, Руслан, — сказала я тихо. Мой голос не дрожал. Он звучал глухо, как эхо в подземном переходе. — Удобство — товар одноразовый. А я... я начинаю жить заново.

У двери Инга что-то сказала и сама засмеялась. Не разобрала: Руслан уже набирал номер в телефоне. Он первым расскажет, как я пришла босая, разлила борщ, испортила бумаги. Само собой, про разговор с Ингой забудет. Мне бы остаться и заставить его повторить всё при Нине. Не смогла. В коридоре хотелось только найти туфли и не упасть на этот липкий пол. Один разговор я сегодня уже услышала. Для второго нужен был голос.

Нашла туфли у стены. Вытерла ноги салфеткой из сумки, обулась; снаружи солнце ударило в глаза так, что пришлось постоять под козырьком. Телефон показывал «Папа». Я провела пальцем рядом с кнопкой ответа и остановилась. Он спросит, почему я молчу, потом — что случилось. Если скажу про развод, начнёт звонить Руслану. Я знаю, как муж разговаривает с ним: «Сергей Иванович, она всё неправильно поняла». После этого отец потребует, чтобы я успокоилась, и на двух словах из кабинета всё закончится. Надо сперва переписать то, что услышала, пока ещё помню точно.

Выключила звук, но телефон ещё вибрировал в кармане. Туфля натирала мокрую кожу, пришлось остановиться у ограды и поправить ремешок. «Удобная». Я проговорила это слово вслух, проверяя, смогу ли говорить. Смогла. Отец не терпел, когда его водили за нос, — только пока что за нос водили меня. Дома открою тетрадь, запишу дату, Ингу и всё, что было на столе. Папе отвечу после. Сначала перестану трястись.

Развод — это только начало войны.

Глава 2

Людмила Петровна замолчала, как только я вошла. Чашка у неё осталась возле рта. Две другие учительницы уткнулись в расписание, хотя минуту назад из коридора был слышен их смех. До восьми оставалось две минуты. Можно было пройти за журналом и уйти, не здороваясь, но я всё-таки сказала «доброе утро». Ответила только техничка, которая оттирала кафель у двери.

Людмила Петровна, завуч с идеальной укладкой и ядовитым языком, демонстративно отодвинула мою кружку с чаем по столешнице. Керамика заскрежетала по лакированной поверхности, остановившись на другом краю стола, будто моя посуда была заразной.

— Осторожно, Алёна Сергеевна, — протянула она, не поднимая глаз от журнала. — Горячо. А то обожжешься. Не дай бог, потом жалобу напишешь. Мол, коллектив тебя травит. А мы просто… дистанцию держим. Безопасность прежде всего.

Забрала кружку и села с ней на подоконник. У стола все стулья были заняты — на свободном лежала Людмилина сумка. Я отлично видела, что она заметила меня. Снимать сумку она не стала. Чай уже почти остыл, но ручка ещё грела пальцы. Если держать её двумя руками, дрожь не так заметна. Вчера эти же женщины спрашивали, какой торт я буду печь на офицерский праздник. Сегодня им неловко даже дать мне стул.

На первый урок я замещала заболевшую учительницу математики в девятом «Б». Со своими младшими мне было бы легче, а здесь надо было сначала открыть её поурочный план. Саша Ковалев, сын полковника, сидел на задней парте, развалившись так, будто доска принадлежала ему. Когда я вызвала его решать квадратное уравнение, он даже не поднялся. Только усмехнулся, показывая белые зубы.

— А правда, что Руслан Сергеевич сказал, что ты его терпеть не могла? — громко спросил он, глядя мне прямо в глаза. Класс замер. Тридцать пар глаз уставились на меня, ожидая слез или истерики. — Он говорил, что хотел нормальную жену, а не генеральскую дочку, которая только и умеет, что нос задирать.

В классе кто-то прыснул. Саша оглянулся на этот смешок, явно довольный собой. Я прижала раскрытый учебник к столу. Хотелось выгнать его, немедленно, и закрыться в пустом кабинете. Только он этого и добивался: ушёл бы в коридор рассказывать, как довёл меня.

— К доске, Ковалев.

— А зачем?

— Решать уравнение. Оценку поставлю в журнал. Чужие ошибки тебе считать нравится — давай теперь свои.

Последнюю фразу сказала уже спокойнее. Мел лежал у меня под ладонью; протянула его Саше.

Он хмыкнул, но встал. Я положила мел на край доски и дождалась, пока он подойдёт. Другой мальчишка уже открыл рот — Ковалев шикнул на него. Хоть что-то: у доски ему хотелось тишины не меньше, чем мне. Теперь главное было проверить решение, а не спорить с тем, что он услышал дома.

Перемена стала пыткой. Я вышла на школьное крыльцо, чтобы вдохнуть воздуха, но наткнулась на Ингу. Она шла мимо школы с пакетами из бутика, пахла дешевыми приторными духами и триумфом. Увидев меня, она остановилась. Поправила прическу, медленно, нарочито.

— Привет, Алёна, — её голос звенел, собирая вокруг любопытных учеников. — Руслан передавал привет. Говорит, ты всё ещё ходишь в том старом пальто? Серое, в пятнах от чая? Он просил передать, что тебе пора обновлять гардероб, если хочешь выглядеть достойно. Ну, ты же понимаешь, статус требует соответствия. А ты... ты выглядишь как женщина, которую бросили. Потому что так и есть.

Я держала дверную ручку, пока Инга говорила. Чуть сильнее нажать — можно уйти, но тогда ребята останутся с ней на крыльце, и она продолжит уже без меня. Дослушала до конца. В руках у неё был пакет из магазина, куда Руслан вечно не хотел меня везти. «Тебе это не нужно». Теперь оказалось, что нужно ей. Я отпустила ручку и прошла по ступеням. Хотелось спросить, как ей носить обновки после того разговора. Не спросила. Она бы ответила с удовольствием.

В столовой было шумно. Я села в дальний угол, спиной к стене. Передо мной лежал пустой поднос. Голод скручивал живот, но аппетита не было. Еда казалась картоном.

Тень упала на стол. Я подняла глаза. Захар Одинцов. Майор спецназа. Высокий, широкий в плечах, с шрамом над бровью, который не портил лицо, а делал его опасным. Он не спрашивал, как я. Не сочувствовал. Он просто поставил передо мной тарелку с горячим борщом и кусок хлеба.

— Вы сегодня бледнее обычного, — тихо сказал он. Его голос был низким бархатом, который вибрировал где-то в груди. — Съешьте. Это приказ командира части к гражданскому персоналу. В целях сохранения боеспособности кадрового состава.

От борща сразу защипало глаза. Вчера я варила такой же, только с другой приправой. Захар стоял и ждал, пока возьму ложку; прогнать его было бы легче, чем начать есть.

— Я не заказывала.

— Зато вы обедать пришли.

— И это проверка безопасности?

— Это суп.

Пришлось спрятать лицо над тарелкой. Ложка задела зубы — руки ещё тряслись. Он сел через стул от меня и отвернулся к раздаче, чтобы не смотреть, как я ем. После второй ложки живот перестало так сводить. Хлеб оказался мягким, свежим.

Зазвонил телефон. Экран светился именем «Папа». Сердце заколотилось быстрее. Отец. Моя крепость. Генерал Градов. Человек, который всегда за меня.

— Алло, пап? — мой голос предательски дрогнул.

Тишина в трубке длилась секунду, две, три. Потом сухой, металлический голос:

— Слышал новости. Гарнизон шумит, Алёна. Это неприемлемо.

— Папа, он изменил! Он...

— Ты должна была держать язык за зубами и семью в порядке, — перебил он холодно. — Развод — это позор для офицерского рода. Дочь генерала не имеет права на публичные скандалы. Извинись перед Русланом. Публично. Скажи, что сама виновата в охлаждении чувств. Что не ценила его карьеру. Иначе я буду вынужден перевести тебя в другую часть. Подальше отсюда. Чтобы не мозолила глаза.

Щелчок. Отбой.

Я нажала вызов ещё раз. Он сбросил. Посмотрела на тарелку: на поверхности осталась тонкая полоска жира, ложка лежала поперёк края. За минуту всё успело остыть. Отцу я всегда звонила, когда не могла разобраться сама. Он сердился на кого угодно, потом говорил мне, что делать. Сейчас он тоже сказал — извиниться перед Русланом. Даже не спросил, перед кем Руслан должен извиняться. Я положила телефон рядом с хлебом и доела, не различая вкуса. Захар так ничего и не спросил.

Вечером я вернулась домой. На пороге квартиры, в которой прошли последние пять лет, стоял Руслан. Он не зашел внутрь. Ждал. В руках — картонная коробка.

— Там твои книги и косметика, — равнодушно сказал он, глядя на часы на запястье. — Я выбросил остальное. Одежду, постельное белье. Мне нужна была чистота в доме для Инги. Ты же понимаешь, мы теперь разные люди. Твои вещи... они были грязными. Морально.

Косметичка лежала сверху, вывернутая наизнанку: видно, Руслан проверял, не остались ли там его деньги. Под ней — разрезанная фотография с выпускного. Снимок я когда-то отдала напечатать в двух экземплярах. Один для нас, второй для папы. Теперь мой смешливый рот смотрел в пустую половину кадра. Я провела пальцем по срезу. Не порвал в ярости. Сел, взял ножницы, аккуратно вырезал себя — и положил это вместе с моими вещами.

Он вытянул ладонь.

— Ключи.

Мне пришлось переложить коробку на колено, чтобы освободить руку. Раньше отдавала ему связку, если надо было срочно бежать к машине. Он даже слова не произносил — достаточно было раскрытой ладони. Сегодня мне захотелось положить её мимо. Бросила ключи под его ботинки. Один отскочил к стене.

— Мы закончили, Руслан.

Нагибаться он не захотел. Я подождала, пока он сам посмотрит вниз, и ушла с коробкой. Ключ от папиного дома оставался на другой связке в сумке.

До отцовского дома донесла коробку с двумя остановками. У калитки поставила на землю, достала ключ и чуть не уронила его: пальцы не разгибались после тяжести. В прихожей заперла дверь и опустилась прямо на коробку. Из-под меня хрустнул картон. Можно было вставать, расставлять книги, искать чистое платье; я только сняла туфли и несколько минут смотрела на стены. Завтра заберу копию согласия и разберусь с остальными листами. Всё, что он велел подписать, я помню. От имущества не отказалась.

Взяла тетрадь. Начала с «Жена — это должность», ниже написала про Ингу. Слова отца записала тоже, хотя рука после них остановилась. Перечитала, закрыла тетрадь. Пусть никто не рассказывает мне потом, что я опять всё не так поняла.

Глава 3

От солнца пришлось прикрыть глаза ладонью. Марья Ивановна пересчитывала детей у автобуса, а я сверяла список с разрешениями родителей. Все на месте, можно идти к ангару. Со стороны учебных укрытий раздавались смешки. Я подняла голову.

Руслан и Инга позировали перед газетчиками. Он накинул ей на плечи бушлат, придерживал за талию, а фотограф велел стать чуть ближе. Такую фотографию он и со мной делал — за неделю до нашего поданного заявления. Тогда я застёгивала пуговицу на его кителе, чтобы потом не пришлось переделывать снимок.

— Улыбнитесь! Отличная пара!

Руслан улыбнулся. Я убрала список в сумку. Нельзя оставлять детей, я это знала, и всё-таки начала протискиваться через их строй. Один мальчишка отступил, пропуская меня. Второй уже доставал телефон. Мне захотелось отнять этот аппарат и крикнуть в камеру журналиста то, что Руслан сказал у себя в кабинете. Пусть улыбается после этого. Пусть объясняет Инге, почему моя подпись стоит на бумагах, а её рука у него на поясе.

У предплечья сомкнулись пальцы. Дёрнулась и обернулась — Одинцов. Держал крепко, но, когда я потянула руку, сразу ослабил хватку.

— Стоять.

— Не командуй мной.

— Посмотри назад.

Витька наводил телефон на моё лицо. Девочки за его спиной переглядывались. Вчера одна из них спрашивала, почему я не ношу кольцо, — не из любопытства, это я теперь поняла. Они уже приготовились показать дома, как учительница бросилась на бывшего мужа. Я даже не дошла до фотографа, а зрители у меня были.

— Слышишь? — спросил он, не повышая голоса. — Ты сейчас не мстишь им. Ты кормишь этих детей.

Я попыталась всё-таки пройти дальше. Захар встал передо мной, не отпуская предплечья. Можно было обойти его и вырваться. Можно — сразу развернуться к детям. Мне не хватало воздуха ни на то ни на другое.

— Марья Ивановна, группа с вами? — спросил он через моё плечо.

Она кивнула и махнула классу к автобусу.

— Алёна, пойдёмте. На минуту.

Мы дошли до его джипа в тени ангара. Я села на переднее сиденье и упёрлась локтями в колени. От дверцы жарко пахло пластиком. Захар оставил окно опущенным, встал снаружи. Фотоаппараты всё ещё щёлкали. Им даже не пришлось прерываться, пока меня уводили. Я прикусила губу и почувствовала кровь.

— Почему ты не дал мне... — мой голос сорвался на визг. — Почему ты не позволил им увидеть правду?!

Он молчал. Медленно достал из кармана камуфляжной формы сложенный платок. Белый, почти стерильный на фоне его темных рук. Протянул мне.

— Прикусила губу, — сказал он. Не вопрос. Констатация факта.

Приложила платок к губе. Хотелось бросить его обратно: ещё один мужчина решил, что знает лучше меня. Только Захар пока не рассказывал, какой у меня характер и чем я испортила брак. Ждал у окна. Я взглянула на белый край ткани: красная точка росла.

— Они опять всех обманут, — сказала я. — Он будет на фотографии с ней. Как будто меня не было.

— А на другой фотографии будете вы. С детьми вокруг. Хотите отдать ему обе?

Я открыла рот и закрыла. Платок зажала крепче. У него на пальце остался след моего ногтя — я вцепилась в руку, когда пыталась вырваться. Он заметил мой взгляд и опустил кисть.

— Слёзы, Алёна Сергеевна, либо у себя дома, либо в цель, — произнес он ровно, глядя мне прямо в глаза. — Выбирайте цель. Сейчас ты плачешь в лужу. Грязную, бесполезную лужу, которую никто не увидит, кроме детей, которые решат, что их учительница — сумасшедшая.

«В лужу». Я посмотрела на мокрый от слёз платок и вдруг рассердилась уже на него.

— Красиво говоришь. Мне-то что делать?

— Возвращаться к классу. А про него рассказать тем, кто сможет проверить.

— Папе?

— Вы решайте.

Ответ был неприятно разумным. Мне хотелось, чтобы меня пожалели, а не заставили снова решать. Но водитель школьного автобуса уже повернул к выезду. Марья Ивановна забрала детей, пока я сидела здесь. Экскурсия кончилась раньше, чем началась.

Захар сел за руль. Всю дорогу до школы он молчал, только на повороте попросил пристегнуться. Я пристегнулась. В зеркале увидела свой красный нос и потёкшую тушь. Вытерла платком щёки — кровь уже остановилась. Перед воротами он подождал, пока я спрячу его в сумку. Возвращать испачканным было стыдно, а объяснять, почему беру себе, ещё стыднее.

Когда мы вышли из джипа, класс уже ждал у ворот. Из группы доносилось протяжное «Брось меня, Руслан!» — моим голосом.

Марья Ивановна держала Витьку за плечо. Он изображал мой голос, не замечая, как я подхожу. Увидел — сразу замолчал, но улыбку убрать не успел.

— Телефон в карман, — сказала я.

— Я не снимал.

— Тогда удалить ничего не потребуется.

Он посмотрел на приятеля. Тот отвёл глаза. Я положила экскурсионный список на капот джипа, расправила загнувшийся угол. Все фамилии были отмечены. Дети целы, никто не потерялся. Вот этим я должна заниматься здесь. А не тем, с кем Руслан улыбается в газету.

— Вы смеетесь, потому что вам кажется, что это шоу, — начала я, чувствуя, как произносить слова всё легче: дети наконец слушали. — Вы думаете, что настоящая жизнь — это когда кто-то кричит, кто-то плачет, а кто-то снимает это на телефон.

Я сделала шаг ближе к ним. Запах пыли, пота и дешевых жвачек ударил в нос. Реальность.

— Настоящая честь, — продолжила я, глядя им в глаза, — это не громкость. Это умение держать удар молча. И умение ждать момента, когда удар наносится точно.

В классе повисла тишина. Даже Витька отвел глаза. Я почувствовала странное удовлетворение. Не месть. Контроль.

Внезапно сбоку послышался звук шагов по гравию. Руслан. Он подошел к воротам школы, всё ещё в том самом бушлате, но уже без Инги. Лицо его было перекошено от досады. Увидев меня живой, целой и, главное, спокойной, он скривился. Явно рассчитывал на другой финал.

— Алёна, — протянул он, входя в зону видимости детей, играя на публику. — Ты боишься смотреть мне в глаза? Или ты прячешься за юбкой этого... охранника?

Он указал подбородком на Захара, который стоял у джипа, прислонившись к капоту. Капитан усмехнулся, ожидая, что я начну оправдываться, что дети снова засмеются, что гарнизон услышит эту сцену.

Захар оттолкнулся от капота. Руслан уже набрал воздух для следующей реплики, но майор встал между нами. Не толкнул его, даже не поднял руку. Мне стало видно только плечо камуфляжной куртки и часть Русланова лица сбоку.

— Капитан, отойдите от детей.

— Мы с женой разговариваем.

— Я с вами не разговариваю, — сказала я из-за плеча Захара. — У меня экскурсия.