Дочь клана призрачных воинов

Люди думают, что когда закрываешь глаза, наступает темнота… они ошибаются. Это отсутствие света – лишь ее ущербный отголосок.

Настоящая, полная темнота – это первое, что я помню в своей жизни: темнота, обнимающее меня мягкое давление и звук, похожий на монотонный дождь, бьющий каплями по жестяной крыше.

Это и четыре последних громких удара сердца моей матери, я услышала их, а потом наступила тревожная тишина, ее сердце навсегда остановилось.

Внутрь скользнул ледяной холод, он распространялся медленно, словно кто-то влил в меня глоток ледяной воды и она, ощутимая, растекалась по моему крошечному, еще теплому тельцу.

А потом был холод, чувство одиночества, резкий запах трав и чужой голос:

– Затихающий пульс, слабое дыхание… – сказала санба – опытная повитуха, которую отец привел для родов матери. Она уже считала, что я не жилец.

– Недостаток жизненной энергии, а может, влияние злых духов. Хотите чтоб выжила, нужно звать Хариси.

– Таких денег у меня нет, – раздраженно ответил ей мужской голос, – вы вообще знаете, сколько они берут за свои иголки! – его голос сорвался на неприятный визг, резанувший по ушам.

Мать моя уже остывала в соседней комнате, а меня завернули в ткань и унесли на кухню умирать.

Просто сунули в пустую коробку от мандаринов, стоящую на грубом деревянном столе у окна.

Отец сразу же ушел к маме, а я лежала с открытыми глазами и впервые смотрела на этот мир, наблюдая, как с тонкой ветки голой ивы за окном в беспросветную серость осеннего дня медленно опадает последний желтый лист.

– Странный ребёнок, – сказала санба, покидая наш дом. – Вообще не плачет, и смотрит так, что мне от нее страшно.

Смотрела я не на них, а на своего первого друга. Такой же пухлощекий младенец, как и я, смотрел на меня серьезным взглядом с рук своей матери, а я смотрела на него в ответ, остальные присутствия этих двоих, кажется, не замечали.

Отец никогда не брал меня на руки, только разглядывал иногда пристально, но я запомнила его запах: сигареты, дешёвый лосьон после бритья и горечь потери.

Он просто стоял в дверях комнаты и смотрел на меня как на вещь, которую не знал куда деть. Наверное, ждал, когда я умру, чтобы выбросить. Но я все не умирала.

– Назови, – потребовала бабушка, мать отца, которая приехала ухаживать за мной из деревни. – Без имени ее душа застрянет. Ты и так уже натворил дел.

Имя давалось только на седьмой день, но она боялась, что моя душа может отправиться вслед за матерью в мир духов и, наверное, хотела привязать ее этим именем к телу.

– Ей понадобится защита, безымянный ребенок невидим для богов, но открыт для злых духов, – подтвердила мои догадки бабушка, кажется, она была единственной, кто хотел, чтобы я жила.

Отец посмотрел на коробку с чаем. На этикетке была яркая радуга, мост через водопад на старой гравюре Хокусая.

– Аями, – резко выдохнул он и ушёл, хлопнув дверью.

Красочное море… или море красок.

В моей последующей серой жизни, это имя было словно насмешка.

Через день мы переехали, хотя бабушка отговаривала отца, – Ребенок совсем слабый, куда ее в такой путь? Позови сначала Хариси!

Думаю, отцу было безразлично, буду я жить или умру, потому что мастера иглоукалывания – Хариси – он так и не пригласил, вместо этого мы отправились в путь.

Мы все время переезжали, словно бежали от кого-то, но все это проходило мимо меня, мой друг все равно был рядом.

Он показывал мне свои красивые игрушки, маму, служанок и красивый дом, а я не понимала, что все это не в моей жизни.

Я была абсолютно счастлива тогда, потому что тоже жила в этом красивом и любящем мире вместе с ним.

А потом, после очередного переезда, отец привёл в дом Эцуко-сан.

Она пахла дешевыми духами и привела с собой двоих детей – Рёхей-кун, младенец, которого она беспрестанно тискала и целовала, и Акеми-тян, девчонка на пару лет старше его.

Ее первый взгляд на меня я запомнила на всю жизнь, дочь Эцуко-сан посмотрела в очередную картонную коробку, где я лежала, и сказала отцу:

– А нельзя ее просто выбросить на помойку?

Мой друг громко расплакался на руках у своей кормилицы и швырнул в нее серебряную погремушку, а я впервые в своей жизни улыбнулась.

Глава 2. Моя восьмая зима

Моей кроватью был старый матрас в чулане за кухней.

Матрас пах плесенью и маринадом, над головой была полка с соленьями, однажды банка умэбоси – маринованных слив, упала на меня ночью.

– Как ты это терпишь? – Кацуро, так звали моего друга, с которым мы не расставались все эти восемь лет, смотрел на меня, прищурив от ярости свои красивые глаза.

Я только вздохнула печально, – Это моя семья, больше у меня никого нет, – я шептала очень тихо, чтобы никто не услышал, что я опять разговариваю с ним.

За это меня били и запирали на ночь в покосившемся сарае на заднем дворе, подальше от нормальных людей, как говорила моя мачеха.

– Они относятся к тебе как прислуге, да что там, – он взъерошил свою длинную челку, – к прислуге в моем доме относятся намного лучше!

Он злился и повышал голос, а я радовалась тому, что и он и книга с красивыми картинками, которую мы вместе читали сидя на моем матрасе, не реальны и с ними ничего не случилось, поранилась и испачкалась только я и мой матрас.

И даже когда он кричал, кроме меня его никто не слышал.

Рассол залил всю постель, а осколки оцарапали мое лицо и руки, но мои раны зажили, а матрас так и хранил память об этом событии.

Утром я вставала раньше всех, топила печь, ставила вариться рис и резала дайкон для супа.

В восемь лет я варила мисо так, что старушка-соседка очень хвалила, когда однажды я принесла ее угостить.

Кацуро пробовал приносить мне вкусности со своего обеда, но как и книга, они были недоступны для меня, я могла только смотреть.

Он перелистывал для меня страницы и я жадно читала и рассматривала картинки, мне так хотелось подержать эти книги в руках и почувствовать тепло руки Кацуро, когда он прикасался ко мне, говоря, – Ты молодец, так быстро читаешь и пишешь красивее меня.

Дома меня никто не хвалил, ни за успехи в учебе, ни за приготовленный обед, Эцуко-сан пробовала и всегда морщилась:

– Пересолила, Аями-тян, ты совсем без рук.

Пересаливала я специально, это единственная месть, которую могла себе позволить маленькая девочка, сама я бы не сделала и этого, но мой друг Кацуро однажды подговорил меня и с довольным видом наблюдал за результатом. Так что иногда я позволяла себе эту месть.

Рёхей-кун тоже ходил в школу и был очень сильный для своих лет, хватал за волосы, когда хотел пройти и, если я не отходила, бил ногой по голени.

Я молча все терпела, терпеть я научилась в этой семье раньше, чем писать иероглифы.

Кацуро сходил с ума в такие моменты от того, что не может никак ему помешать.

Потом он утешал меня как мог, говорил, что я должна учиться и когда вырасту, смогу уйти из этого дома навсегда.

Однажды в школе учительница спросила:

– Сатоми-сан, откуда синяк на щеке?

Я посмотрела в ее глаза, равнодушие и беспокойство о себе.

– Ударилась о дверь, Сато-сэнсэй, – ответила то, что от меня ждали.

Она мне поверила, как верили все, потому что не верить и разбираться было сложнее, и разрушало внутреннее спокойствие…

Вечером я делала уроки вместе с Кацуро в своем чулане при свете керосиновой лампы, Акеми-тян зашла без стука, заглянула в мою тетрадь, засмеялась:

– Иероглиф «смерть»? Зачем тебе, Аями? Ты и так на неё похожа.

Три черты, похожие на сломанную ветку. Я обводила их снова и снова, пока бумага не протёрлась.

– Не слушай ее, ты очень красивая, Аями.

Глава 3.Тринадцатая весна

Этой весной, когда сакура только начинала розоветь, Рёхей-кун сломал мне ребра.

За секунду до удара, я смотрела на хрупкие лепестки, медленно падающие на каменные плиты и думала: «Как красиво. Жаль, что не видела раньше».

Кацуро стоял там, подняв голову вверх, и лепестки, казалось, танцевали вокруг него, а у меня защемило в сердце от этой картины.

Почему-то это дерево никогда раньше не цвело, корявое и больное, оно росло в нашем нищем районе как красивая рамка, обрамляя вид на богатый город вдалеке.

– Смотри, Аями, отсюда видно пагоду моего рода, – сказал Кацуро и указал рукой на восток.

Высокие пагоды скребли небо своими крышами, в прозрачной голубизне неба проплывал величественный дирижабль, где-то вдали раздавался гудок паровоза…

А потом удар ногой в бок.

Я упала на колени, скатилась с крыльца, прямо под ноги ошарашенного Кацуро, ударившись еще и головой, воздух вышел из лёгких, показалось будто навсегда.

Внутри боль пустоты, словно открылась брешь, и всё, что когда-либо чувствовала, вытекло через неё в одном резком неожиданном выдохе вместе с воздухом.

– Ненормальная, опять со своим выдуманным дружком разговариваешь, я так и знал! – Рёхей-кун перешагнул через меня и спокойно ушёл играть на улицу.

Кацуро метался вокруг него, ругался, пытался схватить, ударить, но… он был лишь плодом моего воображения. Выдуманный друг, который ничем не может помочь.

В доме больше никого не было, я лежала у крыльца, пытаясь снова вдохнуть и не понимая, что случилось, а бледно-розовые лепестки медленно кружили и падали уже на меня.

За что?

Я слишком долго стояла на его пути? Недостаточно быстро убрала в его комнате? Просто плохое настроение?

Вечером в бесплатной больнице для бедных врач ощупал рёбра, я даже не вздрогнула, хоть и чувствовала острую боль при каждом вдохе.

– Перелом, – сказал Накамура-сэнсэй отцу. – Два ребра. Как это случилось?

Отец – Такаси-сан – стоял у стены, засунув руки в карманы, он посмотрел на меня. Я – на него. Он ждал, что я солгу за него, как обычно.

– Я упала, поскользнулась на ступенях, – опуская глаза, тихо выдохнула я.

Накамура-сэнсэй кивнул, выписал рецепт на обезболивающее, Такаси-сан не стал его даже брать, когда мы уходили, белый листок так и остался лежать на краю стола.

Ночью я лежала в чулане, прижимая подушку к груди, чтобы не дать себе дышать глубоко.

Каждый вдох отдавался в боку острой болью, будто в меня втыкали иглу и я сжимала зубы, чтобы не плакать.

Плакать было нельзя, Эцуко-сан, если услышит, то скажет: «Ноешь, как покойница» и вышвырнет спать в холодный сарай.

После этой весны, видеть Кацуро я стала реже.

Дорогие читатели, впервые хочу поучаствовать в конкурсе с книгой, надеюсь на вашу поддержку❤ Спасибо, что читаете❤

Глава 4. Шестнадцать лет: Последнее лето первой жизни.

Рёхею-куну было уже восемнадцать. Он пил с друзьями дешёвое саке на пустыре, а я возвращалась по рельсам старой железной дороги из общественной библиотеки.

Танака-сан, библиотекарша, разрешала сидеть там до закрытия, говорила: «Такой усердной девочке нужно учиться».

Я вспоминала слова Кацуро и мечтала, что смогу выучиться на машиниста паровоза и уехать куда-то далеко, а еще лучше пилотом дирижабля, ему не нужна проложенная железом дорога, он может лететь, подвластный лишь пилоту и ветрам, но девушек в пилоты не брали.

– Эй, Аями, – окликнул меня Рёхей-кун. – Помоги донести бутылки.

Я знала, что он врёт, но всё равно подошла, понимая, иначе будет только хуже.

Его друзья схватили меня сзади, заломили руки, зажали рот. Рёхей-кун только засмеялся громко, пьяно, как лает злая собака.

Я не сопротивлялась, сопротивление всегда раззадоривало его только сильнее.

Меня потащили к старому складу, внутри запустение и хлам, и среди всего этого какой-то старый металлический короб, ржавый, огромный, как железный гроб.

– Посидишь тут до утра, – сказал Рёхей-кун, открывая дверь. – Подумаешь о своем поведении, Аями, а то научилась рот не к месту открывать.

Крышка захлопнулась и пришла темнота, я никогда ее не боялась. Темнота была моим другом как… Кацуро. Я сидела на корточках, обхватив колени и терпеливо ждала утра.

Снаружи иногда шумели поезда, станция была в двух кварталах. Гул проникал сквозь стены, качал воздух, напоминая, что мир все же существует, просто этой ночью не для меня.

А потом я поняла, что что-то не так.

Я зевала, не как обычно, когда хочешь спать, а все чаще и чаще и это чувство…

Когда легкие расширяются, но этот вдох пустой, будто воздух в тебе не держится, не насыщает и хочется вдыхать еще и еще, все чаще.

В ушах стучало, кровь пульсировала в моей голове и мысли стали вязкими и медленными.

А потом стенки ящика растворились и из темноты выступил он.

Полупрозрачный мужчина в старинном кимоно с катаной у пояса. Волосы собраны в пучок, бледное красивое лицо.

На меня повеяло холодом и наступила тишина. Поезда перестали шуметь, стих ветер за стеной. Мир будто задержал дыхание вместе со мной.

Он не был похож на то, как я видела Кацуро раньше, Кацуро казался мне настоящим и то, что это не так, я понимала только потому, что его кроме меня никто больше не видел.

А этот мужчина… хоть я и видела все отчетливо, складки его одежды, потёртость на рукояти меча, тонкие белые шрамы на пальцах, но все это было немного прозрачным.

Он сел напротив меня, скрестив ноги, положил руки на колени.

– Ты умрёшь здесь, – сказал мне призрак.

– Откуда вы знаете? – с трудом прошептала я дрожащим от страха голосом.

– Потому что твоя смерть здесь и сейчас, но я ждал тебя слишком долго, чтобы просто отпустить в пустоту.

– Я умру, только потому что меня заперли здесь? Это не может быть правдой!

В глазах призрака появилось что-то похожее на боль.

– Ты задохнешься, Аями, этот короб, хоть и стар, но в него не поступает воздух, но у тебя моя кровь, ты вернешься, Аями, потому что ты нужна мне. – Он замолчал, улыбаясь немного грустно.

– Моё имя Кагэхира-доно. Но ты узнаешь всё позже, а сейчас не сопротивляйся, подчинись своей судьбе, засыпай. Слышишь меня, девочка?

– Слышу.

Сознание и так уже ускользало, когда он протянул полупрозрачную руку и положил ее мне на лоб.

Холод этого прикосновения проникал в мое тело и я закрыла глаза, стараясь не паниковать, заставляя мышцы расслабиться, погружаясь в сон.

– Не бойся, это еще не все, – шепнул призрак, обдав холодом кожу у моего уха и я провалилась в сон.

Или смерть.

Рёхей-кун действительно пришел утром чтобы выпустить меня, он выглядел испуганым и протрезвевшим, я видела, как он вытаскивает мое окоченевшее, непослушное тело из ящика.

А потом, оглядывается по сторонам, он тряс меня, пытаясь привести в чувство, а когда понял, что я и правда умерла, запаниковал. Он бросил мое тело и убежал.

Я очнулась и увидела склонившееся надо мной лицо.

– Жива, – сказал Ямамото-сэнсэй. – Невероятно, столько времени без сердцебиения.

Я смотрела в потолок сарая и искала глазами мужчину в старинном кимоно, но его нигде не было.

Дома, когда меня принесли в мою комнатушку, я не спала, смотрела в потолок и ждала, но он больше не приходил.

Зато пришла Эцуко-сан, не спросила как я, с порога заявила.

– Ты порченая, Аями-тян. Мать твоя тоже была порченая, потому и умерла, я вызову человека, он выгонит из тебя демона.

Я хотела сказать: «Во мне нет демонов». Но промолчала, зная, что это бесполезно.

– Она была мертвая, совсем мертвая, я сам видел, она точно умерла!

Рёхей-кун горячо шептал это своей матери, торопливо глотая окончания слов, почти захлебываясь эмоциями и страхом в темноте.

С тех пор как меня нашли и привезли домой, он ко мне не подходил, шарахался в сторону, стоило мне только посмотреть на него. Я подслушала этот разговор случайно, а через три дня в наш дом пришел человек.

Толстый мужчина в белом, с медной чашей, пучком сушёной полыни и тыквой-горлянкой на поясе. Он жёг траву, бормотал сутры и брызгал на меня солёной водой.

Кагэхира-доно внезапно появился в углу комнаты, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на шарлатана с таким презрением, от которого у меня ледяные мурашки побежали по спине.

Шарлатан ничего не видел.

Бормотал себе дальше свои заклинания.

– Девочка одержима, – объявил он наконец. – Нужно запереть ее в деревянной клетке.

Глава 5. Дорога в неизвестность.

– Да-да, клетка или пристройка, чтобы она не позорила семью и не вредила окружающим. Потом я попытаюсь изгнать из нее демона, – он потряс перед моим носом пустым тыквенным сосудом.

Эцуко-сан кивнула, но я смотрела не на нее, я смотрела на отца.

Такаси-сан стоял в дверях и, как обычно в сложных ситуациях, смотрел в пол.

– Завтра же нужно позвать мастера делать клетку, – велела ему мачеха.

Кагэхира-доно склонил голову набок, посмотрел на меня, в его глазах была насмешка и печаль, словно он ожидал такого итога, но где-то в глубине своей призрачной души все же надеялся на другой исход. Но эта надежда умерла и теперь он насмехался над собственной глупой верой в человечность этих людей.

– Идём со мной, – прошептал он одними губами, будто боясь, что его могут услышать.

– Куда?

– Отсюда.

На следующее утро я вышла из дома и просто пошла куда глаза глядят.

Я шла за призрачным воином в неизвестность и была абсолютно уверена в правильности происходящего.

Чем дальше я отходила от дома, тем лучше себя чувствовала и тем легче становилось у меня на душе.

Мы направлялись в сторону богатых районов, в большой город, где таким как я было совсем не место, я понимала это, но все равно шла.

Дома-развалюхи постепенно сменялись красивыми домиками с садами, на улицах все чаще попадались всадники на горделивых конях в нарядной сбруе и с дорогими седлами.

Иногда проезжали автомобили, блестя холеными лакированными боками на солнце.

Я шла и смотрела по сторонам на этот город, совсем мне не привычный, будто я в какой-то момент перешла невидимую грань от серости к свету и ярким краскам, раскрашивающим жизни других людей с рождения.

Наверное, для них все это было обыденностью, а я будто попала в другой мир, полный волшебства и радости.

– Теперь стой здесь, мои потомки тебя найдут, не уходи с этого места, – сказал призрак и растворился, словно его и не было, а я подумала о том, что, наверное, все же умерла.

И все это мне видится в предсмертной агонии моего слабого тела.

Я долго растерянно стояла на оживленной улице в своей давно прохудившейся одежде, чувствуя собственную чуждость этому миру счастливых людей.

Кацуро, как же мне не хватает тебя… Почему ты больше не приходишь? Я начинаю забывать твое лицо…

В какой-то момент я решила, что все мне привиделось, и смерть, и призрак, решила, что я просто больна и стоять здесь и ждать неизвестно чего – смешно и грустно. Скоро меня, так бедно одетую, заприметят конные стражники и начнутся расспросы, а я даже не знаю, что сказать…

Но вдруг ко мне подошли. Сначала рядом резко остановилась красивая машина, я никогда не видела их вблизи.

Не каждому богачу автомобили были по карману, а потом открылась дверь и из нее вышли двое.

Встали, уставившись на меня тяжелыми взглядами, один протянул руку и молча дотронулся до меня.

– Ты живая?

Он словно удивился этому, а я не знала правильный ответ, поклонилась почтительно, – Я ни в чем не уверена.

Мужчины переглянулись.

– Дома разберемся, – бросил один из них, окинул меня еще одним недоуменным взглядом и велел уже мне, – Садись в машину, девочка.

Я замерла нерешительно у раскрытой для меня двери, внутри машина была такой дорогой и чистой, мне казалась, я могу испачкать ее одним своим присутствием.

– Поторопись, нам долго добираться, – подтолкнул меня в спину строгий голос, и я торопливо забралась внутрь.

Мы ехали за город очень долго, дорога извивалась, как ленивая толстая змея, среди роскошных усадеб знатных семей, чем дальше мы уезжали, тем реже попадались дома, а прилегающие к ним угодья становились все больше.

Пару раз нам встречались патрули конных воинов в красивых блестящих доспехах, мы обогнали паровоз с пассажирскими вагонами, не такой, какие мне удавалось увидеть раньше. Сверкающий металлом и прозрачными стеклами.

– Ты ничего не хочешь спросить?

Один из мужчин развернулся ко мне, спокойное лицо, ни одной напряженной мышцы, не понятно, что он за человек.

– Нет. – Ответила я, не сводя с него взгляда, такая светлая кожа, почти как у меня, большие темные глаза, внешность благородного, но плечи широкие, как у воина и эти экономные движения.

Плавные, уверенные, мне нравилось, как он повернул голову, как напряглись мышцы шеи, а потом повернулись и плечи, немного замедленно, словно он осознанно сдерживал свою силу.

Он смотрел на меня темными как сливы глазами, словно пытался понять без слов и вопросов, кто сейчас перед ним.

– Мы едем в резиденцию клана призрачных воинов. Теперь мы твоя семья.

Он сказал это и отвернулся, а у меня дрогнула уголки губ. Семья? Интересно, что под этим подразумевают такие люди…

Вдоль дороги уже давно не попадалось других домов и садов, только лес, бесконечный и древний, последние полчаса езды.

А потом появился этот особняк, словно древний дворец, взобравшийся до середины холма и надменно взиравший на лес и дорогу, ведущую к его входу. Он медленно рос по мере нашего приближения и становился все больше и величественней. Мне почти не верилось, что меня туда пустят… должно быть это какая-то ошибка?

Нас встретили у ворот молчаливые прислужники, поклонились мужчинам и мне за одно.

Я поклонилась в ответ, хоть уже и не понимала, должна ли это делать.

Я поднималась за своими сопровождающими по многочисленным ступеням, ведущим к величественной пагоде и думала о том, что почему-то даже не удивлена.

Словно всю жизнь ждала именно этого. Новой семьи, новой жизни, нового начала. Я надеялась… что хоть здесь я буду нужна.

Лестница кончилась.

Мы стояли перед огромными воротами из почерневшего дерева, и я впервые за всю дорогу почувствовала настоящий страх.

Я знала страх боли и унижений, как страх перед Рёхеем-куном или холодным молчанием отца.

Я привыкла к ежедневному страху, что останусь голодной и не смогу уснуть.

Но это было совсем новое чувство, торжественный трепет души, я испытывала его впервые. Страх, переходящий в восхищение, как-будто стоишь на краю обрыва и смотришь вниз.

Пока я размышляла, бесшумно, словно их двигала невидимая рука, перед нами открылись створки ворот.

– Проходи, – сказал один из мужчин. – Глава клана уже ждёт тебя.

Я переступила порог и замерла.

Поместье раскинулось передо мной каскадом террас, уходящих вверх по склону холма.

Каменные фонари в человеческий рост стояли вдоль извилистых дорожек, но внутри них горели не свечи, а дрожали маленькие холодные огоньки, бледно-голубые, как зимнее небо. Магия места.

Я только слышала о таком, но видеть не приходилось никогда.

В мире электричества, магия казалась мне еще большим чудом, чем дирижабли, способные без нее летать по воздуху.

Старые сосны росли прямо посреди каменных плит, их корни вздымали мостовую, будто именно они здесь были хозяевами и люди уступали им и течению времени, не противясь и не пытаясь исправить.

Между стволами мелькали красные арки миниатюрных мостиков, куда они вели, я не видела, потому что за соснами начинался туман.

Не обычный, как в нашем районе по утру, этот будто жил собственной жизнью, стелился по земле плотными клочьями, и в нём что-то медленно двигалось.

Красиво и жутко одновременно.

И под каждым фонарём, на каждой скамейке, в тени каждого дерева я видела духов.

Полупрозрачные мужчины в доспехах и женщины в старых кимоно, слуги с подносами и дети, бегающие между ног призрачных взрослых.

Все они вдруг остановились, отвлеклись от своих потусторонних дел и посмотрели на меня.

Все.

– Ты их видишь, – сказал мужчина с тёмными глазами.

Я кивнула, больше всего удивляясь, что вижу не только я. Говорить не получалось, горло почему-то сжалось, даже вдохнуть не могла.