В тени судьбы

Глава 1

Глава 1 Салих.

Я сижу в доме Умаровых и считаю секунды, как будто от этого что-то изменится.

Старые часы на стене тикают нарочито громко — дешёвый звук, будто кто-то скребёт по нервам. В комнате душно: запах чая, сладостей, духов, чьих-то сигарет с улицы, и ещё — запах людей, собранных в одном месте слишком плотно.

Гостиная у них большая, ковёр дорогой, но уже вытертый на проходах. Мебель массивная, «как у людей», тяжёлые шторы, золотые кисточки — всё должно кричать: мы семья, у нас порядок, у нас традиции, у нас вес. И всё равно это дом, где слишком много слов и слишком мало тишины.

Мужчины говорят громко — специально, чтобы их слышали. Женщины смеются — специально, чтобы было «как положено». Кто-то разливает чай, кто-то поправляет платки, кто-то заглядывает в телефон и тут же прячет его, заметив старших.

Я смотрю на них и думаю только одно: мне плевать.

Я пришёл за своим.

Два года ожидания.

Два года договоров, обещаний, разговоров «потерпи». Два года, когда мне приходилось улыбаться, кивать, принимать правила игры. Два года, когда я выслушивал, что «она ещё маленькая», «ей нужно закончить школу», «надо красиво», «надо правильно», «надо не торопиться».

Не торопиться.

Как будто мне можно было не торопиться.

Как будто я не видел, как рассыпается всё, что я строю — репутация, договорённости, баланс.

Мне нужен этот брак не потому, что я «влюблён». Я вообще не знаю, что такое «влюблён». Мне смешно, когда взрослые люди произносят это слово, будто оно что-то значит.

Мне нужен этот брак потому, что так решено.

Потому что это — фиксация. Скрепа. Договор. Знак для всех: между семьями мир, и никто не полезет, пока печати стоят.

И потому что после истории с Нураной меня начали воспринимать так, будто я «не удержал». Будто я «не дожал». Будто со мной можно играть.

Со мной нельзя играть.

Я видел Амину три раза — и то мельком, когда ей было шестнадцать. Она стояла рядом с Камилой, как маленькая заноза в чужой ладони: вроде молчит, а больно. Взгляд всегда прямой — не девичий, не мягкий. Взгляд человека, который готов спорить даже с тем, кто сильнее.

Такие обычно ломаются первыми.

Или становятся опасными.

Сегодня день помолвки. Сегодня она станет моей официально, а через месяц — переедет в мой дом.

И мне нравится сама мысль об этом. Не как о женщине. А как о факте: я заберу её из-под этих взглядов, из-под материнских рук, из-под их «не торопись». Заберу — и всё.

Я слышу шорох, и разговоры стихают сами собой.

Будто все понимают: привели её.

Инесса держит Амину за руку — как будто ведёт ребёнка, а не невесту. Айла подходит с другой стороны и тоже берёт её за руку. Они стоят с ней, как охрана. Не охрана даже — караул. Чтобы она не выкинула что-нибудь. Чтобы не «опозорила».

Я чуть приподнимаю бровь.

Боятся.

Значит, правильно боятся.

Амина выросла.

Не так, чтобы стала другой — нет. Но в ней появилась какая-то… опасная уверенность. Не подростковая дерзость — хуже. Там уже холодный расчёт, там уже знание, что она может себе позволить.

Платок на голове нежный, светлый, почти невесомый. Платье красное, закрытое, не облегающее — но даже так подчёркивает её тонкость. Глаза подведены аккуратно, без перебора. Губы мягкие — пухлые и без помады, будто она специально злит людей своей «естественностью».

И рост… маленькая. Слишком маленькая. Я выше её почти на голову.

Она подходит ближе и становится рядом со мной.

И даже не смотрит.

Упрямая дикарка.

Внешность может меняться, а характер — нет.

Камила, мать, улыбаясь, смотрит на нас так, будто это не помолвка, а праздник любви. Её улыбка — как покрывало: пытается скрыть всё, что не хочется видеть.

— Какие же вы красивые, — говорит она. — Машаллах.

Саида тут же подхватывает, гордо, громко:

— Наша Амина всегда красива.

Слово «наша» она произносит так, будто вцепилась зубами.

Амина улыбается им — мягко, воспитанно. Для всех.

Но для меня — ноль.

Ноль тепла. Ноль уважения. Только камень за глазами.

Я делаю вдох через нос, медленно, чтобы не выдать раздражение. Мне нельзя показывать нервозность. Здесь слишком много глаз.

Я не выдерживаю:

— Мы начнём или нет?

Женщины переглядываются. Мужчины тоже. В комнате на секунду как будто появляется тонкая трещина — напряжение, которое все стараются не замечать.

Джамал кивает, будто успокаивает меня взглядом:

— Да, конечно. Сейчас.

В его голосе ровность. Он привык говорить так, будто в руках держит ружьё, даже если просто держит чайную чашку.

Кольца приносят в маленьких коробках. Инесса осторожно подаёт коробку Амине, а Джамал — мне.

Я открываю свою.

Золото блеснуло так, будто смеётся надо мной.

Я беру руку Амины. Её пальцы тонкие, холодные. Она вздрагивает — едва заметно, но я замечаю.

Значит, всё-таки реагирует.

Наклоняюсь к ней так, чтобы слышала только она:

— Бойся, моя маленькая дикарка. Это только начало.

Она не отводит руку, но голос у неё ровный, колючий:

— Единственное, чего я боюсь, — это кольцо, которое ты мне надеваешь.

Я ухмыляюсь, сдавливая её пальцы чуть сильнее, чем нужно.

— Мне даже приятно это слышать. Это кольцо всю жизнь будет на твоём пальце.

Амина наконец поднимает взгляд. В её глазах — чистое отвращение, как будто я не человек, а грязь на подошве.

— Надевай уже, — шипит она. — Мои пальцы устали.

Я начинаю надевать — и кольцо не проходит.

На секунду я чувствую вспышку злости, такую яркую, что мне хочется швырнуть кольцо в стену и заставить их всех молчать одним взглядом. Её палец измеряли. Все проверяли. Кольцо должно подходить.

Я смотрю на неё.

Она смотрит на меня с ухмылкой.

Значит, вот как.

Решила сыграть со мной при всех.

Решила устроить маленький спектакль: «ой, не подходит, ой, он не справился».

Мурад, сидящий напротив, замечает паузу и лениво бросает:

— Ну что там? Не тяни, Салих.

Я снова наклоняюсь к Амине, почти касаясь её дыхания. Чувствую запах её духов — лёгкий, но с холодной нотой. Как будто мята и что-то горькое.

— Ты думаешь, я позволю тебе меня выставить? — шепчу.

Она отвечает так же тихо, не двигая губами:

— А ты думаешь, я позволю тебе меня сломать?

В этот момент мне хочется схватить её за подбородок и заставить смотреть, пока она не моргнёт первой.

Но нельзя.

Не сейчас.

Я резко проталкиваю кольцо на её палец до конца.

Она судорожно втягивает воздух, рот приоткрывается от боли — но она не кричит. Только глаза на секунду темнеют, и губы становятся белыми.

Молодец.

Гордость у неё крепкая.

И я вижу: она злится. Не из-за боли. Из-за того, что я сделал это легко. Показал, кто здесь решает.

Она хватает мою руку почти грубо и с яростью надевает мне кольцо — тоже проталкивая, будто мстит. Делает это так, чтобы мне было неприятно.

Её ногти цепляют кожу.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я почувствовал: она хотела бы оставить след глубже.

Джамал берёт ленту, которая была привязана к нашим кольцам, и аккуратно разрезает её.

Саида поднимает ладони:

— Пусть Аллах вас благословит!

В гостиной подхватывают все сразу: Инесса, Айла, Мурад, Амир, Самир, Джамал, женщины с другой стороны комнаты.

Шум, поздравления, «машаллах», «пусть будут счастливы».

Счастливы.

Я чуть не смеюсь.

Потому что я знаю: счастья здесь не будет.

Будет порядок.

Самир, как всегда, сразу о деле:

— На какой день позовём имама, чтобы заключить никах?

Джамал спокойно отвечает:

— Можно уже на следующей неделе.

Женщины тут же оживляются, словно это обсуждение не судьбы человека, а выбора скатерти.

Айла тихо говорит Инессе:

— Как быстро всё… У неё лицо будто камень.

Инесса так же тихо:

— Она держится. Амина не покажет слабость при людях.

Камила вмешивается, натягивая улыбку, и говорит так, чтобы слышали все:

— Главное, чтобы семья была довольна. Остальное — привыкнется.

Саида кивает, но взгляд у неё внимательный:

— Привыкнется… если муж будет мудрый.

Слова вроде мягкие, но я слышу в них предупреждение. В их семье любят предупреждать улыбкой.

Я встречаюсь с Саидой глазами и чуть киваю, как бы говоря: конечно, конечно.

На самом деле я думаю другое:

мудрый муж — это тот, кого боятся.

В этот момент где-то в доме начинает плакать ребёнок. Звук режет общий шум, как нож.

Мурад поднимается почти сразу. Идёт на плач.

Не проходит минуты — возвращается с маленькой девочкой на руках. Он прижимает её к себе, слегка покачивает, ладонью массажирует спину.

Жестокий человек с ребёнком — зрелище странное.

Но я понимаю Мурада. Ребёнок — это простая вещь. Он плачет, когда плохо, и успокаивается, когда ему тепло. Он не играет словами, не строит интриги, не улыбается и не держит нож за спиной.

Инесса мягко забирает девочку.

— Не плачь, Зоя, — шепчет она.

Амина смотрит на ребёнка и улыбается по-настоящему.

Не своей «праздничной» улыбкой.

Живой.

Зоя уставляется на Амину и хлопает в ладоши.

Я хмурюсь.

Как дети её не боятся? Она ведёт себя как дьявол — но притягивает.

И вот это мне не нравится.

Мне не нравится, когда люди к ней тянутся.

Потому что тогда она начинает верить, что ей всё можно.

Айла подходит к Амине и накидывает ей на плечи красную шаль, аккуратно поправляя.

— Ты очень красиво выглядишь сегодня, Амина, — говорит она искренне.

Амина тепло улыбается ей:

— Спасибо, Айла.

И в этом «спасибо» больше тепла, чем во всех её взглядах на меня за два года.

Мне звонят.

Я выхожу из гостиной, на секунду отрезая себя от этого спектакля. Коридор здесь узкий, стены завешаны семейными фотографиями. На всех — улыбки, праздники, объятия. Показная правильность.

Я прикладываю телефон к уху.

— Слушаю, Хусейн.

— Босс. На территорию пришла какая-то женщина… говорит, что она мать Айлы. Хочет встретиться с ней.

У меня внутри поднимается ледяная злость.

Мать Айлы.

Вот это — настоящая грязь, которую лучше держать за воротами. Слишком много я видел, как такие «родственники» приходят, когда чувствуют слабину. А слабину я не даю.

— Не пускай её, — говорю я жёстко. — Вообще. Ни на шаг.

— Понял, босс.

— И если ещё раз появится… — я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. — Скажи, что я сам выйду.

— Да, босс.

Я сбрасываю звонок.

Тишина в коридоре звенит.

И я почти сразу чувствую её — как холодный взгляд в спину.

У двери стоит Амина. В руках стакан воды. Она ждала.

Она не должна была ждать. Она должна была сидеть с женщинами, улыбаться, делать вид, что всё хорошо.

Но она вышла.

Значит, решила продолжить войну.

Её спокойствие бесит.

— Чего тебе? — рявкаю я.

Она медленно поднимает стакан чуть выше, как издёвку.

— Что ты, муженёк… Я принесла тебе попить.

Слово «муженёк» она произносит так, будто плюнула.

— Ты издеваешься? — я делаю шаг ближе. — Принесла, чтобы снова вылить на меня?

Она тихо смеётся.

Нервирует специально.

— Если бы я хотела вылить на тебя воду… снова, — она делает ударение на слове, — то сделала бы это перед всеми. Зачем мне унижать тебя, когда мы наедине?

Я приближаюсь вплотную, нависая над ней. Она не отступает, но плечи напряжены. На секунду я вижу, как ходит её горло от нервного глотка.

— Ты понимаешь, что через месяц ты будешь в моём доме? — голос у меня низкий, глухой. — И никто тебя не спасёт от меня, Амина.

Она приподнимает подбородок:

— Серьёзно? Боюсь-боюсь.

В её голосе издёвка такая чистая, что мне хочется ударить по стене рядом с её лицом. Не по ней — нет. По стене, чтобы она поняла.

Я резко наклоняюсь к её лицу, почти шепчу, но так, что это режет:

— Умничай пока можешь.

Амина внезапно становится жёсткой. В её голосе нет дрожи — только ненависть:

— Послушай, Салих. Я не боюсь тебя. И ты это знаешь. Я тебя ненавижу — от души. Не только ты ненавидишь меня. Мне противно даже от твоего взгляда.

Я на секунду замираю.

Не потому что мне больно.

Потому что мне интересно.

Она говорит это так уверенно, как будто уже пережила конец света и выжила.

Я ухмыляюсь — холодно.

— Следи за языком.

Она делает шаг назад и сразу повышает голос, но так, чтобы слышала только я:

— Не подходи ко мне! Держись на расстоянии!

Я медленно опускаю взгляд на её руку со стаканом.

— Знала бы ты, какая ты смешная, когда командуешь, — говорю я. — У меня нет планов тебя трогать. Ты мне противна.

Её глаза вспыхивают.

— Врёшь.

— Нет. — я говорю спокойно, нарочно медленно. — Ты не в моём вкусе. Такие, как ты, только и знают, как показывать себя у всех на глазах. Характер, крики, гордыня — дешёвый спектакль.

Я вижу, как она будто получает удар.

Не физический.

Словами.

Она резко выдыхает, будто воздух сдавили.

— Не смей так говорить! — шипит она.

— А ты снизь тон, — я делаю шаг вперёд, и она снова вынуждена отступить. — Я буду твоим мужем. Ты будешь жить по моим правилам. И если ещё раз позволишь себе так разговаривать… хуже меня никого не будет. Ты и дня спокойного не увидишь.

Амина сжимает стакан так, что пальцы белеют. Вода дрожит у края.

— Ты думаешь, я сломаюсь?

— Я не думаю, — говорю я. — Я знаю.

Её взгляд — как лезвие. Она смотрит так, будто готова ударить. Но не ударит. Не здесь. Не сейчас.

А я прохожу мимо неё, специально задевая плечом.

Она шатается на полшага, но удерживается. Гордая.

— И воду свою забери, — бросаю я через плечо. — Мне от тебя ничего не надо.

Возвращаюсь в гостиную.

Глава 2

Глава 2. Амина

Я смотрю, как Салих уходит, не оборачиваясь. И от этого во мне поднимается что-то злое, густое, как горячая смола. Он идёт спокойно, уверенно — будто не он только что превратил мои слова в пыль одним взглядом. Будто не он умеет делать так, чтобы человек рядом чувствовал себя маленьким, виноватым… и почему-то ещё обязанным.

Никогда бы не подумала, что мне захочется кинуть кому-нибудь стакан прямо в голову.

Я не из таких. Я всю жизнь была «удобной»: тихой, разумной, терпеливой. Той, кто промолчит, когда нужно промолчать, и улыбнётся, когда принято улыбаться. Но есть предел даже у терпения.

И есть вещи, которые не забываются.

Я никогда не забуду тот день, когда меня обвинили в том, чего я не делала. Никогда. Сам голос, которым это произнесли, и взгляды, которыми меня прожгли, будто я не человек — будто пятно, которое надо стереть.

Я тогда стояла и думала: если я закричу, мне не поверят. Если заплачу — скажут, что я притворяюсь. Если буду молчать — решат, что виновата.

С тех пор я всегда выбираю одно: держать лицо. Даже когда внутри всё трещит.

— Что ты здесь делаешь?! — вдруг раздаётся крик.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Заира.

Она стоит в дверном проёме, как тень, которой тесно в доме. Плечи напряжены, губы сжаты в линию. Глаза — злые, колючие. В них нет ни капли тепла, даже привычного.

После того, как её дочь сбежала, Заира стала меня ненавидеть. Не то чтобы раньше любила — она всегда смотрела на меня как на лишнюю вещь в комнате. Но сейчас… сейчас это стало хуже. Теперь она уверена, что я заняла место её дочери. Как будто в этой семье места раздают по очереди.

— Духов вызываю, представляешь? — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Я сама слышу, как это звучит: дерзко, почти легкомысленно. Но мне нельзя показывать слабость. Слабость здесь чувствуют, как запах крови.

Заира делает шаг ближе.

— Это не смешно, — отвечает она. — Ты наиграешься. Салих разрушит твою жизнь… и тогда я посмотрю, какая ты сильная будешь.

Слова бьют точно туда, где у меня и так открытая рана.

Я сжимаю пальцы, прячу руки в складках платья. Держи себя в руках, Амина. Держи. Не дай ей увидеть, что попала.

— О, моя дорогая тётушка… вы не переживайте обо мне, — говорю я медленно, с ядовитой мягкостью. — Лучше о себе переживайте. Я выйду за него замуж… и займу место вашей дочери. Все будут говорить только обо мне.

Её лицо меняется. На секунду она будто теряет воздух.

— Закройся! — шипит она, уже по-настоящему злясь.

Мне хочется рассмеяться, но смех не приходит. Приходит только пустота и усталость.

Я отворачиваюсь и иду в гостиную — туда, где собираются мужчины. Туда, где решают судьбы. Туда, где женщины должны быть фоном.

К своему «любимому жениху»…

Я захожу и сразу вижу: они о чём-то говорят слишком собранно. Это не просто разговор. Это решение. И у меня внутри всё сжимается: я чувствую, что сейчас прозвучит что-то, что изменит мою жизнь.

Отец сидит прямо. Лицо серьёзное. Рядом Мурад, и, конечно, Салих — спокойный, как всегда. На нём нет ни тени сомнения.

— Всё, договорились! — говорит отец так, будто обсуждали покупку машины, а не мою жизнь.

— О чём договорились? — спрашиваю я слишком резко. Слова вырываются сами.

В комнате на секунду становится тихо. Мужчины поворачивают головы — как по команде.

Мурад улыбается так, будто делает мне подарок.

— О вашем никахе. Через три дня у тебя состоится никах.

Я моргаю. Один раз. Второй. Воздух становится плотным.

Через три дня.

Не «мы обсудим». Не «мы хотим». Не «как ты к этому относишься». Просто факт.

Я смотрю на Салих.

Он встречает мой взгляд и… ничего. Ни сожаления, ни смущения. Только холодное спокойствие человека, который уже всё решил.

Я делаю шаг назад. Хочу уйти к девушкам, спрятаться в их голосах, в их мелких разговорах, в иллюзии, что жизнь ещё может быть обычной.

Но меня окликают.

— Постарайся не влезать в разговоры в следующий раз, — говорит Салих.

Так спокойно, будто учит ребёнка приличиям.

Я поворачиваюсь, готовая ответить ему — резко, громко, чтобы хоть раз у него дёрнулось лицо.

Но мама… мама смотрит на меня с предосторожностью. Как будто умоляет: «Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста».

Пусть говорит что хочет. Мне плевать.

Я отворачиваюсь и иду к девушкам.

Я сажусь рядом с Инессой и Айлой. Инесса сразу подаётся ко мне, будто пытается закрыть меня собой от чужих взглядов.

Айла же… Айла смотрит в одну сторону слишком долго. И я знаю, куда.

Амир.

Ох.

Если бы она знала, какой Амир на самом деле. Она смотрит на него так, как смотрят те, кто ещё верит, что любовь может защитить.

Она думает, что он будет мужем, который не изменит. Что рядом с ним она станет счастливее.

Хотела бы я верить в это.

Но я видела мужчин. Я слышала разговоры. Я знаю, как они шутят, когда думают, что мы не слышим.

В этой ситуации больше всего пострадает Айла. Ей действительно нравится Амир.

А вот Амиру… я не знаю. Но он ни разу не взглянул на неё так, как мужчина смотрит на женщину, которая ему нужна. Он смотрит сквозь неё — как через стекло.

Я тяжело вздыхаю и решаю сказать прямо, пока не поздно.

— Айла… Амир тебе нравится, правда?

Айла вздрагивает и бросает на меня испуганный взгляд, будто я произнесла вслух её тайну.

— Он не такой уж и плохой, Амина, — тихо отвечает она.

К разговору присоединяются Равана и Инесса. Равана садится напротив, поджимает губы — она всегда так делает, когда собирается говорить правду.

— Но ты же почти его не знаешь… — говорит Равана осторожно.

Равана взрослее нас — не по возрасту, а по тому, что ей пришлось пережить. Почти два года назад мы узнали, что она беременна. Теперь у неё сын — маленький, упрямый, с характером. Он на три месяца старше Зои. Милый… но в нём уже видно, что он будет сильным.

Айла нервно теребит край рукава.

— Неужели он такой плохой человек? — произносит она, и в голосе слышится мольба: «Скажите, что нет. Скажите, что я ошибаюсь».

Я чувствую, как внутри меня что-то ломается.

Мне не хочется разбивать её надежду. Но ещё меньше мне хочется смотреть, как её потом ломают по-настоящему.

— Айла… — говорю я мягче. — Любви в нашем мире почти не существует. А если она и существует… Амир не тот человек, который будет любить. Не смотри на его вежливость. Он лучший друг моего брата. И поверь мне… он зверь в овечьей шкуре.

Я вижу, как в её глазах трескается что-то тонкое и светлое.

— Амина, можно же было не так… — шепчет Инесса.

— Нет, — отвечаю я. — Ей нужно знать. Амир не тот, кем себя изображает. За ним бегают тысячи девиц, но все знают: лучше с ним не связываться.

Айла сглатывает.

— Ты хочешь сказать… что он не захочет на мне жениться?

Равана смотрит на неё сочувственно.

— Уже два года прошло, Айла. Может… Амина права. Такой человек, как Амир, не создан для брака.

Айла поднимает голову и смотрит на Амира снова. И я вижу эту боль: когда ты смотришь на человека, которого любишь, и понимаешь, что он, возможно, никогда не посмотрит на тебя так же.

Вот так и бывает с нашими девочками. Им обещают любовь и защиту — а потом случается грязь. И тебя учат молчать, чтобы «не позорить семью».

— Но может он изменится… как Мурад? — спрашивает Айла почти неслышно.

Равана вздыхает.

— Может… — говорит она, а потом добавляет тихо, почти грубо: — Но Мурад не был с девушками по десять раз в день.

Тишина режет слух.

Айла резко встаёт.

— Извините… — бросает она и уходит в уборную.

Я смотрю ей вслед.

— Ей надо открыть глаза, пока этот придурок не сломал её, — говорю я.

Равана кивает.

Я вдруг думаю: как же мне будет не хватать Равану и Инессу. Там… куда меня увезут, я буду с Айлой. Она хорошая. Добрая. Мне она очень нравится. Но она не заменит мне моих девочек.

Я вспоминаю, как мы сбегали из дома — просто ради воздуха, ради ощущения, что мы сами решаем, куда идти. Это было так прекрасно.

Сейчас же… сейчас я не смогу.

Я уверена: Салих приготовил для меня клетку. Красивую. Богатую. Но клетку.

Айла возвращается. Глаза красные, ресницы мокрые. Она пытается улыбнуться, но улыбка не получается.

И вдруг она говорит:

— Как думаете… я смогу отменить этот брак?

Мы одновременно смотрим на неё — поражённые.

— Какой брак? — раздаётся голос позади неё.

Мы вздрагиваем.

Амир стоит за её спиной. Мы даже не заметили, как он подошёл. Он улыбается, но в этой улыбке нет доброты. Только интерес. Как у человека, который увидел слабое место.

Айла не поворачивается. Просто отвечает:

— Я не хочу выходить за тебя замуж.

Тишина становится такой густой, что кажется, её можно потрогать руками.

Амир замирает. Его улыбка исчезает. Он делает шаг вперёд, обходит её и смотрит ей в глаза — впервые. Прямо. Жёстко.

— Я тоже не хочу жениться на такой, как ты, — говорит он ледяным голосом.

Айла не отступает.

— Тогда будь мужиком и отмени.

У меня замирает дыхание.

Лицо Амира темнеет. Глаза становятся почти чёрными. Руки сжимаются в кулаки.

Да… выводить мужчин у нас отлично получается.

— Ты сейчас называешь меня недомужиком?! — кричит он.

И только в этот момент я понимаю, что мы уже не в общей гостиной. Мы в комнате одни. Никого рядом. Никто не услышит, если что-то случится.

Айла делает вдох — неровный.

— И что с того? — отвечает она дрожащим голосом. — Разве можно заставлять мужчину жениться на нелюбимой девушке? Давай отмени. Освободи и себя, и меня. Будем с теми, кого мы любим.

Амир резко приближается.

— Что это значит?! — рычит он. — Айла, знай своё место, или, богом клянусь, тебе не поздоровится.

Айла вскидывает подбородок.

— Нас уже заперли этим браком! — кричит она в ответ. — Заперли, как зверей!

Амир почти шипит:

— Да. И это значит… ты. моя. Поняла?!

— Нет, — говорит Айла тихо.

Она говорит это так, будто ставит точку.

Амир делает движение вперёд — и в этот момент я встаю между ними.

Как стена.

Как глупая, отчаянная стена.

— Не смей подходить к ней, — говорю я. — Она пока тебе никто. Ты не имеешь права.

Амир переводит взгляд на меня.

— Амина, отойди.

— Нет.

Он делает ещё шаг. Я не отступаю.

— Уйди, — повторяю я. — И оставь её в покое.

На секунду мне кажется, что он ударит. Или толкнёт. Или сделает что-то, что потом назовут «эмоциями».

Но он только выдыхает. Медленно. Тяжело.

И уходит — со злостью. С такой злостью, что воздух после него дрожит.