Судьба по договоренности

Глава 5

Глава 5. Инесса

День свадьбы. Для любой девушки это должно быть счастливое событие. День, когда сердце прыгает от радости, когда руки дрожат не от страха, а от ожидания новой жизни.

А у меня… у меня дрожь другая.

Я стою посреди комнаты, вокруг суета — женщины ходят туда‑сюда, будто я не человек, а кукла, которую нужно одеть и выставить. Мне уже сделали макияж: стрелки вытянулись остро, красиво, только вот они не прячут того, что внутри. Мне распустили волосы, уложили локоны, добавили блеск — и от этого в зеркале я выгляжу… странно чужой.

На днях мы покупали свадебное платье. Оно правда красивое. Слишком красивое для меня. Белое, сияющее, плотное, закрытое полностью — никакого разреза, ни намёка на свободу движения. Как будто платье не про праздник, а про запрет. Про «нельзя».

— Стой ровно, кызым, — говорит одна из женщин, поправляя плечи и ткань на груди.

— Не дыши так глубоко, помада отпечатается, — раздражённо шипит другая.

Мне на голову крепят фату — она блестит так же, как и платье. Всё блестит. Только я — нет.

Я смотрю на своё отражение и вижу усталость. Глубокую, серую, как будто мне не двадцать… а целая жизнь. Карие глаза будто воспалённые — не от косметики, от слёз, которые я держу внутри. И я понимаю: я даже плакать уже боюсь. Потому что слёзы — это слабость. А слабость здесь не прощают.

Снаружи раздаётся музыка. Гул машин. Сигналы.

— Сторона жениха, — кто‑то произносит почти торжественно.

У меня мгновенно сводит живот.

Дверь распахивается. В комнату заходят мужчины — уверенно, без стеснения, будто имеют право на всё вокруг. И вместе с ними — он.

Мурад.

Чёрный костюм сидит на нём жёстко и идеально, как броня. Волосы уложены так, что ни один волос не выбивается — будто даже его внешность обязана подчиняться дисциплине. Туфли блестят, и этот блеск кричит о деньгах так же громко, как музыка на улице. Он идёт ровно, тяжело — не торопится, не суетится, потому что знает: все и так подвинутся.

Когда он смотрит на меня, мне хочется сделать шаг назад. Его взгляд не просто пугает — он будто проверяет, где во мне слабое место.

Он подходит ближе, почти вплотную, и протягивает маленький букет алых роз.

— Держи, — коротко говорит он.

Я беру. Пальцы холодные, цветы — живые и тёплые, как чужая кровь.

— Улыбнись, — добавляет он тише, но таким тоном, будто приказ. — Ты сегодня должна выглядеть нормально.

Я не отвечаю. Слова застревают.

К нам подходит мужчина — молодой, но тоже с какой-то внутренней уверенностью. По глазам видно: он здесь свой. И если захочет — тоже будет давить, только по‑другому.

— Арсен, — представляется он. — Сводный брат.

На его руках красная лента. Я знаю про этот обычай, но знание не спасает от унижения.

Арсен делает круг вокруг моей талии, второй. На третьем круге лента ложится теснее. Он завязывает узел — уверенно, крепко, будто закрепляет договор.

Все хлопают.

Я слышу эти хлопки как удар по ушам. Будто они аплодируют тому, что меня завязали.

Кто‑то поднимает Коран над нашими головами и говорит, чтобы мы прошли. Традиция, благословение… они называют это благословением. А я чувствую это как коридор, где каждый шаг отнимает свободу.

Мне шепчут:

— Возьми жениха за локоть.

Я медленно протягиваю руку. Мурад стоит неподвижно, смотрит на меня сверху вниз, и когда мои пальцы касаются его рукава, он будто слегка напрягается — как человек, которому неприятно, что к нему прикасаются без разрешения.

Мы идём к выходу. Оркестр играет громко. Но мне кажется, звук где‑то далеко, как под водой.

На улице толпа. Вспышки телефонов. Поздравления.

Мы садимся в машину.

Дверь закрывается — и мир становится тесным.

Я делаю вдох. Второй. Третий.

— Ты боишься? — внезапно спрашивает Мурад, не глядя на меня.

Я сжимаю пальцы на букете так сильно, что стебли впиваются в ладонь.

— Нет, — выдавливаю я.

Он резко поворачивает голову. В глазах — раздражение.

— Не лги мне больше никогда, — произносит он твёрдо. — Я ненавижу, когда мне лгут.

Я слышу собственный пульс. Мне хочется промолчать… но внутри закипает, как будто я устала быть тихой.

— Ты всё в этом мире ненавидишь, — резко отвечаю я.

Мгновение тишины. Даже водитель кашляет и как будто «поперхнулся» воздухом, почувствовав, что сейчас будет буря.

Мурад медленно наклоняется ближе.

— Слушай сюда, — говорит он так тихо, что это страшнее крика. — При людях ты рот не открываешь. Поняла?

Я стискиваю зубы.

— Я не вещь, чтобы…

Он перебивает, резко, с нажимом:

— Ты уже моя жена. И ты не будешь устраивать цирк. Ни при водителе, ни при семье, ни где.

— А если я захочу говорить? — вырывается у меня.

— Тогда будешь говорить дома, — отрезает он. — Там, где никто не услышит.

Его слова будто нарочно нарисованы как клетка.

Я отворачиваюсь к окну. Стекло холодное, как будто тоже против меня. Машина едет, город мелькает — улицы, фонари, люди, которые живут обычной жизнью. А у меня чувство, будто меня везут не в ресторан, а… в ад.

— Перестань так дёргаться, — бросает он, не терпя моего дыхания.

— Я не дёргаюсь, — отвечаю я, хотя сама слышу, как голос дрожит.

— Дёргаешься. — Он коротко усмехается. — Слабая.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до боли.

— Я не слабая.

— Докажи, — говорит он, и в этом слове нет вызова — там угроза.

Мы подъезжаем к ресторану.

Мурад выходит первым. На людях он превращается в идеальную картинку: открывает мне дверь, подаёт руку, помогает выйти — так, будто заботливый жених. Так, чтобы все видели.

Его пальцы сжимают мою ладонь сильнее, чем нужно.

— Улыбнись, — шепчет он сквозь зубы, не меняя «праздничного» лица. — Или я заставлю тебя улыбаться.

Я поднимаю губы в подобие улыбки. Чужой, стеклянной.

Мы заходим внутрь.

Все уже на местах. Музыка. Смех. Чоканье бокалов.

Я замечаю взгляд отца. Он смотрит на нас, как на спектакль, и ухмыляется. Для него это не свадьба — это сделка, цирк, демонстрация власти.

Я иду рядом с мужем, стараясь не споткнуться о собственный страх, и мы садимся на «наши» места.

Сразу начинают выступать парни‑танцоры — потому что танцовщиц сюда бы не пригласили.

Я оглядываюсь на гостей. Амина и Равана сидят вместе, о чём‑то шепчутся. Рядом с ними — девушка, которую я раньше не видела. Лицо спокойное, взгляд оценивающий. Я понимаю: это Нурана, сводная сестра Мурада.

Мурад встаёт и идёт пожимать руки мужчинам. Его походка — уверенная, хозяин положения. Он улыбается им так, как улыбаются союзникам. И ни разу — мне.

Так проходят первые часы: тосты, песни, поздравления. Я будто в тумане. Мне говорят поднять бокал — я поднимаю. Мне говорят сделать вид счастливой — я делаю.

На втором часу Мурад уходит к мужскому столу. И тогда рядом со мной садится Равана.

Она берёт меня за руку, осторожно, как будто боится, что я рассыплюсь.

— Ты знаешь, — говорит она мягко, — когда жених покидает своё место, место рядом с невестой не должно пустеть.

Она улыбается, но в глазах — тревога.

— Столько традиций… — шепчу я.

— Я знаю, тебе сейчас тяжело.

Я смотрю на неё: красивое нежное платье, на голове плоток завязан аккуратно, идеально. Она действительно красивая. Но красота здесь — не свобода. Это тоже форма «надо».

— Но, Равана… — мой голос срывается. — Ты же знаешь, что сегодня ночью произойдёт. Как мне не бояться?

Равана опускает взгляд.

— Ты не сможешь этого избежать, к сожалению, — говорит она тихо. — После этой ночи моя мать… и кто‑то с вашей стороны… придут смотреть простыни.

У меня внутри всё холодеет. Простыни.

Стыд, завернутый в «обычай». Унижение, названное «честью».

Я просто киваю, потому что если скажу хоть слово — расплачусь прямо здесь.

— Пойдём, — говорит Равана, крепче сжимая мою руку.

Мы подходим к столу, где всё подготовлено для церемонии нанесения хны. Мужчины стоят поодаль, но их внимание — здесь, на мне. Я чувствую на коже их взгляды, и мне хочется спрятаться.

На меня надевают красную вуаль, красный халат для церемонии, усаживают на стул.

Подходит Амина — сестра Мурада.

Она наклоняется ко мне, и её серый платок чуть нависает, создавая тень на лице. Её глаза… как у Мурада. Цвет океана, холодный, глубокий. И в этом холоде — привычка приказывать.

Она берёт хну. На одной руке рисует круг. На другой — выводит букву.

М.

Мне хочется стереть её сразу. С руки. С кожи. С жизни.

Амина отходит. Подходит женщина, накрывает мою голову.

— Я желаю тебе счастья в доме твоего мужа, кызым, — произносит она.

И в этот момент выключают свет. Остаются только прожекторы и свечи в руках девушек.

Звучит песня — грустная, разрывающая душу. Девочки собираются вокруг, идут кругом, и я слышу будто издалека собственные мысли:

Первый — я больше никогда не смогу обрести счастье.

Второй — они думают, я буду унижаться перед этим мужчиной? Никогда.

Третий… я бессильна.

Четвёртый — и слёзы всё же текут.

Мама подходит ко мне, открывает вуаль, целует в лоб. Я обнимаю её, цепляюсь за неё, как за воздух.

Она обнимает крепче.

— Кызым… — шепчет она почти беззвучно. — Пожалуйста. Ради меня будь сильной и послушной. Не упрямься.

Эти слова режут больнее, чем если бы она меня ударила. Потому что в них — признание: меня не спасут.

Она отходит, будто ей тяжело стоять рядом.

Подходит свекровь. Целует меня в лоб, поднимает подбородок.

Её глаза искренние, карие. Тёплые. На секунду я почти верю ей.

— Добро пожаловать в нашу семью, — говорит она.

Я хочу расплакаться снова.

— Я не буду считать тебя своей келинкой, — продолжает она, и сердце будто падает.

Но она не заканчивает.

— Я хочу видеть в тебе дочь. Смелую. Ту, что сможет принести успокоение и мир в наш дом. Пусть Аллах бережёт тебя, дочь моя.

Я не нахожу слов.

Я просто обнимаю её. И в этом объятии — не радость, а просьба: «Не дайте мне утонуть».

Потом приносят торт. Пятиярусный, белый, огромный — как символ показной роскоши.

Мурад подходит, берёт меня за руку и ведёт к торту. Его ладонь снова сжимает слишком сильно.

— Не позорь меня, — шепчет он, не улыбаясь глазами, только губами для гостей. — Ровно стой. Смотри в камеру.

Он берёт нож. Я кладу руку поверх его руки. Он режет торт уверенно, будто режет не крем, а мою волю.

Он даёт мне кусочек.

— Ешь, — говорит он тихо.

Я беру, кладу в рот. Сладко. Приторно. Как ложь.

Я даю ему кусочек в ответ. Все хлопают. Им нравится картинка.

Наконец, через час, мы выезжаем домой.

Я прощаюсь со своей семьёй. Мы живём в одном городе, но у меня ощущение, что меня увозят на другой конец света — туда, где меня никто не найдёт.

Я обнимаю маму ещё раз, крепко. Она дрожит так же, как я.

Отец стоит рядом и говорит ровным голосом, будто предупреждает подчинённую, а не дочь:

— Не позорь меня. Делай всё, что в твоих руках. Но если моё имя будет опозорено — я не дам тебе жить, Инесса.

У меня темнеет в глазах.

Разве это те слова, которые нужно говорить дочери, когда она покидает дом?

Я киваю, потому что спорить бессмысленно.

Брат смотрит на меня так, словно сбросил с плеч груз.

— Сделай так, чтобы о тебе говорили, — бросает он. — И рот насчёт учёбы не открывай. Никогда.

Я сглатываю.

Иду к машине мужа.

Мурад открывает мне дверь — снова «джентльмен», снова спектакль.

Я сажусь, и мне становится плохо. Сегодняшняя ночь нависает надо мной, как приговор.

Я дышу чаще.

Мурад поворачивает голову, его лицо раздражённое.

— Ты можешь успокоиться? — резко говорит он. — Хватит трястись, как ребёнок.

— Я… — начинаю я, но он не слушает.

Он поворачивается к водителю, говорит что‑то коротко, грубо — я ловлю только обрывки: «быстрее», «без лишних остановок».

И всё.

Поднявшись в комнату Мурада, я вижу, как всё украшено: лепестки роз, свечи, приглушённый свет. Слишком романтично для того, что происходит на самом деле.

Мои ноги дрожат сами по себе.

Входит Мурад. Я инстинктивно отхожу назад.

Он не делает ни одного движения, чтобы «успокоить». Ему не нужно успокаивать — ему нужно подчинить.

Он снимает пиджак, бросает его на кресло. Расстёгивает рубашку, тянет ткань, разминая плечи, словно готовится не к ночи, а к драке. Я непроизвольно замечаю его тело — мышцы, напряжение, сила. И это не восхищение. Это страх.

— Что ты такая пугливая? — медленно спрашивает он, делая шаг. — Страшно?

Я отступаю дальше, пока не упираюсь в изголовье кровати.

Он подходит близко. Слишком близко. Смотрит сверху вниз, как на добычу.

Он поднимает мой подбородок и сжимает пальцами так, что больно.

— Чёрт возьми, ты заговоришь сегодня? — бросает он.

Я трясусь и пытаюсь оттолкнуть его, но он будто каменный.

— Я не хочу тебя, Мурад… — вырывается у меня. — Не хочу.

Он усмехается, коротко и зло.

— Думаешь, меня это волнует, Инесса?

— Я не дам тебе то, чего ты хочешь!

Его лицо меняется мгновенно. Глаза становятся жёстче.

— Не кричи, — говорит он сначала тихо.

Я не успеваю ничего сказать, как он взрывается:

— НЕ КРИЧИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!

Я вздрагиваю всем телом.

Он делает резкое движение рукой, и я рефлекторно закрываю лицо, защищаясь.

На секунду тишина.

Он смотрит на меня… непонимающе. Потом холодно.

И аккуратно снимает с моих волос фату.

— Почему ты подумала, что я хочу ударить тебя? — спрашивает он.

Я не могу ответить нормально.

— Я… не думала.

Он резко делает шаг ближе.

— Нет. Ты думала, — говорит он, зло выделяя каждое слово. — Не ври мне, чёрт возьми. Не лги.

Он отходит и с яростью ударяет кулаком в стену.

У меня срывается дыхание.

— Пожалуйста… — шепчу я. — Не надо. Ты меня пугаешь.

Он поворачивается ко мне резко.

— Тогда почему ты говоришь то, чего не надо? — рычит он. — Почему лжёшь мне? Почему ведёшь себя так, будто ты здесь главная?

— Потому что я не хочу… — голос снова дрожит. — Единственный способ получить меня сегодня ночью — это заставить меня. Это будет насилие, Мурад.

У него дергается челюсть. Он как будто кипит изнутри.

— Ты умеешь выбирать слова, — произносит он глухо. — Умеешь.

Он разворачивается и идёт в ванную. Я слышу, как хлопает дверь шкафчика. Потом снова шаги — он выходит с лезвием.

У меня кровь отходит от лица.

— Мурад… что ты делаешь?..

Он резко поднимает взгляд.

— Заткнись.

Его голос не громкий — и от этого ещё страшнее.

Он делает резкое движение, проводит лезвием по своей ноге. Я ахаю.

Я не могу пошевелиться.

Он подходит к кровати, как будто всё заранее решено, и размазывает кровь по простыне.

Я смотрю на это и чувствую, как меня тошнит от ужаса и от бессилия.

Он бросает лезвие на тумбу.

— Я даю тебе время, Инесса, — говорит он с ледяной яростью. — Думаешь, я терпеливый человек?

Я молчу. У меня не выходит ни звук.

— Делай что хочешь, — продолжает он, подходя ближе, и каждое слово давит на горло. — Но у тебя две недели.

Он наклоняется, чтобы я точно услышала.

— Через две недели я возьму тебя. И запомни: без моего ведома ты не покинешь этот чёртов дом. Ты меня поняла?

Я киваю, потому что если скажу «нет», я не знаю, что он сделает.

Он смотрит ещё секунду — так, будто ставит точку.

Потом разворачивается и уходит в ванную. Дверь хлопает.

А я сажусь на кровать, комкая пальцами ткань платья, и наконец позволяю слезам идти. Тихо, судорожно, как будто я боюсь, что даже слёзы здесь запрещены

Глава 6

Глава 6. Мурад

Я стою у раковины, и кровь с ноги льётся так, будто кто-то открыл кран. Тёплая, густая. Пахнет железом.

Я смотрю в зеркало — и вижу не жениха, не мужа. Вижу зверя.

Челюсть сведена так, что ноет. Лоб влажный. Глаза злые, чёрные, как будто кто-то выжег из них всё человеческое. Я был чудовищем сегодня. Я орал на неё. Я пугал её. Я давил.

Но я не был, чёрт возьми, насильником.

Даже если она моя жена.

Я хватаюсь руками за край раковины сильнее, чем надо — костяшки белеют.

— Успокойся, — говорю себе вслух. — Успокойся сейчас же.

Слова глухие, будто не мои.

Моё терпение на исходе. Внутри всё требует одного: чтобы она перестала сопротивляться, перестала смотреть на меня, как на угрозу. Перестала делать вид, будто я — враг.

А потом приходит другая мысль — холодная, тяжёлая:

Ты сам сделал так, что она видит в тебе угрозу.

Я в ярости от этого.

Я резко стягиваю штаны, шаг — и я под душем. Вода ударяет по плечам и спине, стекает по груди. Я моюсь быстро, грубо, будто пытаюсь содрать с себя этот вечер. Этот стыд. Эту злость.

Мне надо остыть. Потому что если я не остываю — я её сломаю. Не руками. Словами. Присутствием. Давлением.

Я выключаю воду, хватаю полотенце, обматываю вокруг бёдер и выхожу.

И сразу вижу — она вздрагивает.

Как будто я вышел не из душа, а из темноты с ножом.

У меня дергается угол губ. Неприятно. Зло.

— Да ладно… — шепчу я почти беззвучно. — Ты серьёзно?

Она стоит у края кровати, в платье, в фате, с руками прижатыми к груди. Глаза красные. Лицо напряжённое. Ей больно дышать рядом со мной — я это чувствую.

Я подхожу к шкафу, открываю дверцу, достаю боксеры. За моей спиной — её быстрые шаги.

Она уходит в ванную.

Прячется.

Пугливая мышка.

Я закрываю шкаф сильнее, чем надо — дверца хлопает.

— И что мне, теперь дома на цыпочках ходить? — бросаю я в пустоту, хотя она уже за дверью.

Ответа нет.

Я делаю вдох. Пытаюсь проглотить злость. Ложусь на свою сторону кровати и смотрю в потолок. Сердце ещё колотится. Я слышу, как в ванной шуршит ткань, как вода снова включается и выключается, как будто она мечется.

Проходит несколько минут. Потом дверь ванной приоткрывается.

Появляется её голова. Волосы растрёпаны. Голос охрипший — от слёз.

— Ты… не мог бы помочь мне с этим платьем?..

Я поднимаю взгляд медленно. Встаю.

И вижу, как она напрягается всем телом. Готовится бежать, как только я сделаю шаг.

Это бесит меня. И одновременно… ударяет по самолюбию так, что хочется выругаться.

— Подойди, — говорю я.

— Я… я здесь, — шепчет она.

— Я сказал: подойди.

Она делает маленький шаг. Потом ещё один. Осторожно, будто по стеклу.

Я стою перед ней в одних боксерах. Она резко отворачивается, спиной ко мне — будто боится взгляда, будто боится, что если посмотрит, то я пойму, как она дрожит.

Такая маленькая. Даже на каблуках.

Мне бы остановиться. Дать ей пространство. Сделать так, чтобы она перестала бояться.

Но внутри — другой я. Тот, который привык, что все вокруг слушаются.

Я беру её за талию и притягиваю ближе.

Она делает быстрый вдох и тут же пытается убрать мои руки, как будто я обжёг её.

— Что, мне даже прикасаться к тебе нельзя? — спрашиваю раздражённо. Голос грубее, чем я хотел.

Она замирает. Руки опускаются, будто она сдаётся.

— Я просто… — начинает она тихо.

— Просто что? — я наклоняюсь к её уху. — Просто решила, что будешь командовать здесь?

Она молчит.

Я резким движением нахожу молнию платья и тяну вниз. Ткань ослабляется. Она тут же хватает платье руками, держит его на груди, чтобы не упало. Поворачивает голову, смотрит на меня боковым взглядом.

И в этом взгляде — страх и упрямство одновременно.

Я чувствую, как злость снова поднимается.

— Всё? — спрашиваю холодно.

— Да, — еле слышно.

Я разворачиваюсь и иду обратно к кровати, будто ничего не произошло. Ложусь. Беру телефон. Листаю сообщения, дела, звонки, документы — всё, что позволяет не думать о том, что у меня за стеной сидит собственная жена и боится меня так, будто я монстр.

Время идёт.

Полчаса.

Час.

Полтора.

Она всё ещё в ванной.

Я раздражённо смотрю на дверь.

— Ты там утонула? — бросаю я громко.

Тишина.

Я сжимаю телефон сильнее.

— Инесса! — повышаю голос.

Слышится тихое:

— Сейчас…

И наконец дверь открывается.

Она выходит.

На ней красный халат. Красивый, слишком. Лёгкий, мягкий, подчёркивающий фигуру, которую она так старательно прячет. Волосы влажные. Кожа чистая после душа. И этот её запах — сладкий, свежий — бьёт по голове так, что тело реагирует раньше разума.

Я становлюсь твёрдым, чёрт возьми.

Мне хочется сказать что-то грубое, чтобы сбросить напряжение. Чтобы не показать, как меня прошивает желание.

Она замечает мой взгляд — и её лицо бледнеет. Глаза снова становятся огромными. Испуганными.

Она быстро проходит на свою сторону кровати и забивается в угол, ближе к стене, будто хочет стать невидимой. Будто её можно не трогать, если она “уменьшится”.

Я смотрю на неё несколько секунд, и внутри всё кипит.

— Тебе удобно там? — говорю я тихо, с насмешкой. — Как в клетке?

Она молчит.

— Я спросил, Инесса.

— Да, — отвечает она.

Ложь.

Я выключаю свет со своей стороны, ложусь. Дышу глубже. Сдерживаюсь.

— Спи, — бросаю я.

Она шепчет:

— Я… постараюсь.

Я закрываю глаза. Но сон не идёт. Потому что я слышу каждое её движение. Каждый тихий вдох. Как будто она боится даже дышать громко.

И это бесит меня не меньше, чем её слова.

Утро. Я сижу за столом. Плечи тяжёлые. Голова гудит — не от алкоголя, от злости, которая не ушла. Которая просто спряталась на ночь, как хищник.

Все собираются к завтраку.

Арсен садится напротив, оценивающе смотрит на меня и ухмыляется:

— Ты таким уставшим выглядишь.

— Немного, — отвечаю сухо. — Сегодня нужно доделать дела.

Он кивает, как будто понимает. Но по глазам видно: он не просто спрашивает. Он проверяет. Он всё слышал вчера? Всё видел? Или ему просто интересно, “как прошла первая ночь”.

Я делаю вид, что мне плевать.

В комнату заходят женщины. Хотя в доме есть прислуга, стол накрывают они — потому что так принято. Потому что так “правильно”.

И вот она появляется.

Инесса.

Платье нежного вишнёвого цвета. Голова покрыта лёгкой вуалью, всё аккуратно. Она выглядит тихой. Смирной. Почти идеальной келинкой для чужих глаз.

Но я вижу больше: напряжённые плечи, руки чуть дрожат, когда она держит тарелку. Она старается не смотреть на меня. Старается быть максимально незаметной.

Отец садится рядом со мной.

— Доброе утро, — говорит он, как хозяин жизни.

Я киваю.

Инесса подходит к отцу с тарелкой.

— Вам положить немного блинов с мясом? — спрашивает она вежливо.

Отец смотрит на неё с довольной улыбкой.

— Да, кызым, положи немного.

Она улыбается ему. Эта улыбка — маленькая, осторожная. И меня вдруг раздражает, что отцу она улыбается легче, чем мне.

Она накладывает блины, ставит тарелку. Равана помогает ей — подаёт чашки, наливает чай. Мать садится напротив Амины. Амина молча наблюдает, как надзиратель.