Судьба по договоренности
- -
- 100%
- +
Я только успела поправить ткань у висков, как дверь распахнулась — быстро, без стука.
В комнату почти влетает Амина, а следом — Равана. Обе запыхавшиеся, с блеском в глазах, как дети, которые придумали что-то запрещённое.
— Инесса! — шепчет Амина и хватает меня за руку. — Брат уехал. До позднего вечера его не будет. Мы можем уйти.
Сердце у меня подпрыгивает. Я смотрю на них — и понимаю, что они уже всё решили. Им только нужно, чтобы я сказала «да».
— Арсен тоже уехал, — добавляет Равана, чуть наклоняясь ко мне. — Вместе с Мурадом. Значит, они сегодня вернутся вместе.
От слова «вместе» мне становится холоднее.
— А свёкор? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Поехал к родственникам. Заира с Нураной отдыхают у себя, — Амина почти сияет. — Никто нас не увидит. Только… надо быстро.
Мы очень рискуем. Я это понимаю каждой клеткой. Но одновременно внутри поднимается другое чувство — дикое, упрямое, живое.
Я так устала бояться.
— Хорошо, — говорю я наконец. — Делаем.
Амина сжимает мою руку так, будто я дала ей самое большое обещание в жизни.
Мы быстро переодеваемся. Я надеваю никаб — мой, более нежного цвета. У Раваны — белый, у Амины — серый. Мы переглядываемся… и вдруг начинаем тихо смеяться: три тени, три одинаковые фигуры, будто мы снимаемся в каком-то нелепом фильме про шпионок.
— Если нас поймают… — шепчет Амина.
— Не поймают, — тут же отрезает Равана. — Мы сегодня красавицы невидимки.
— Я не невидимка, я… — Амина делает важный голос. — Я “серая тень судьбы”.
Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться громко. Смех сейчас опасен, но он всё равно рвётся наружу, потому что внутри меня впервые за долгое время — радость, настоящая.
Мы идём в комнату, где окно выходит за дом. Закрываем дверь. Прислушиваемся.
Тишина.
Только моё дыхание, только стук сердца в ушах.
Равана аккуратно поддевает створку.
— Быстро. По очереди, — шепчет она.
Окно открывается — и холодный воздух бьёт в лицо так, будто мир снаружи специально напоминает: «Я есть. Я настоящий».
Мы переглядываемся.
Первой прыгаю я. Земля под ногами кажется слишком громкой, хотя я приземляюсь почти мягко. Дальше мы вдвоём помогаем Амине — она дрожит, но старается не показывать. Равана спрыгивает последней, как будто делает это каждый день.
И тут я замечаю: у забора стоит Ариз, наш охранник. Спиной к нам. Он смотрит куда-то в сторону, как будто специально отвернулся.
Я замираю, и у меня холодеют пальцы.
Равана быстро наклоняется ко мне:
— Не смотри на него. Идём.
И только когда мы почти добегаем до ворот, я понимаю: это свекровь помогла. Наверняка попросила служанку отвлечь Ариза. Сердце сжимается от благодарности и от страха одновременно: если узнают — достанется и ей тоже.
Мы открываем ворота… и выскальзываем наружу.
И бежим.
Мы бежим, как будто нас преследуют, хотя за спиной — тишина. Бежим, потому что ноги сами несут: «быстрее, быстрее, пока не передумали, пока не услышали крик, пока не развернули назад».
Мы сворачиваем за какой-то дом, прижимаемся к стене и наконец выдыхаем.
— Мы… это… сделали… — Амина говорит так, будто не верит.
Равана прижимает ладонь к груди, пытаясь успокоить дыхание:
— Даже не верится.
А я стою и вдруг чувствую, как у меня начинают дрожать руки — не от страха, а от чего-то другого. От свободы, которой слишком много для человека, привыкшего к клетке.
— Девочки… — шепчу я. — Мы на улице.
Амина вдруг хихикает:
— На-на-на улице… — и сама зажимает рот ладонью, будто смеяться запрещено законом.
Равана смотрит на нас, а потом неожиданно говорит:
— Так. Правило номер один: не вести себя, как сбежавшие заключённые.
— А мы кто? — тут же спрашивает Амина.
— Мы… — Равана прищуривается, — приличные дамы. Которые просто… очень быстро ходят.
Я не выдерживаю и смеюсь. Тихо, но от души. Этот смех будто возвращает мне кусочек меня самой — прежней.
Мы идём дальше. Вокруг — дорога, люди, голоса. Мир шумит, живёт, торопится. И самое странное: никому нет до нас дела. Никто не смотрит так, как смотрят дома. Никто не оценивает. Никто не контролирует.
И от этого хочется плакать и смеяться одновременно.
Скоро мы выходим к месту, где рядом огромные камни и море. Море видно уже издалека — и у меня перехватывает дыхание. Оно такое… большое. Сильное. Свободное.
Ветер подхватывает ткань никаба, и кажется, будто он тоже смеётся вместе с нами.
— Пахнет… солью, — шепчет Амина, будто боится спугнуть запах.
— Пахнет жизнью, — говорю я, сама удивляясь собственным словам.
И вдруг Равана решительно снимает обувь.
— Всё. Я не могу. Я хочу почувствовать землю.
— Равана! — Амина шепчет испуганно. — А если кто-то увидит?
— Кто? Рыбы? — Равана пожимает плечами. — Пусть завидуют.
Амина смотрит на неё секунду… и тоже скидывает обувь.
Я держусь ещё мгновение — а потом сдаюсь. Мы снимаем обувь, и холодная влажная земля под ступнями кажется самым дорогим прикосновением в мире.
И мы — три девочки в никабах, босиком — начинаем бежать к морю.
Бежим неровно, спотыкаясь, пытаясь не запутаться в ткани, и смеёмся так, что уже не получается делать это тихо.
— Я сейчас упаду! — кричит Амина.
— Падай красиво! — отвечает Равана.
Амина, конечно, не падает красиво: она цепляется за край ткани и почти “ныряет” вперёд, успевая в последний момент удержаться. Мы хохочем. Она возмущённо фыркает:
— Я вообще-то грациозная!
— Да-да, — кивает Равана. — Особенно когда тебя атакует твой же никаб.
Мы добегаем до воды. Волна подползает к нашим ногам — и я вздрагиваю от холода, но через секунду мне становится так хорошо, что хочется закричать.
Амина визжит первая:
— А-а-а! Холодное!
И тут же, будто назло страху, делает шаг глубже, намочив ноги по щиколотку.
— Я… я это сделала! — она почти в восторге. — Я намочила ноги!
Равана брызгает на неё водой ладонью:
— Поздравляю, взрослая жизнь началась!
Амина тут же мстит — и брызгает на Равану. Равана отскакивает, но запинается о камушек и… едва не теряет равновесие.
— Ой! — выдыхает она.
Я хватаю её за руку. Мы обе смеёмся.
Я смотрю на них — и понимаю, что эти минуты стоят больше, чем все “правильные” правила этого дома. Мы радуемся морю так, будто это праздник. Будто мы впервые увидели мир.
А я стою и думаю: как же мы дошли до того, что обычное море кажется чудом?
Не знаю, сколько времени прошло, но мы наконец направляемся туда, где мне страшнее всего и важнее всего одновременно — к университету, куда я подавала документы.
С каждой улицей сердце бьётся быстрее. Я не уверена, что мне хватит сил. Я не уверена, что не расплачусь прямо у входа.
Равана замечает это. Она мягко берёт меня за плечо.
— Всё будет хорошо, — говорит уверенно. — Просто скажи своё имя. Дыши.
Мы подходим к администратору. Я называю себя — и голос у меня дрожит.
Женщина смотрит в бумаги.
— Да, вы поступили, — говорит она спокойно. — Очень хорошие результаты. Учёба начнётся с 5 октября.
У меня будто земля уходит из-под ног.
— А… заочно можно? — вырывается у меня.
— Конечно, — кивает она и протягивает листы.
Минут пятнадцать мы заполняем документы. Я держу ручку так, будто она может исчезнуть. Внутри — тёплый ком. Я хочу смеяться и плакать одновременно.
— Для обучения вам понадобится смартфон или ноутбук, — добавляет администратор.
Я киваю… и тут реальность ударяет: у меня нет ничего. Ни телефона, ни ноутбука. Я словно снова слышу голос Мурада: “ты здесь для семьи”.
Равана наклоняется ближе, тихо:
— Не переживай. У Арсена есть запасной ноутбук, он им почти не пользуется. Я смогу давать его тебе, когда его не будет дома.
Я смотрю на неё, и в горле встаёт ком.
— Спасибо… Равана. Ты даже не представляешь, как ты меня выручила.
Она отмахивается, но глаза у неё тёплые:
— Представляю. Поэтому и помогаю.
Я резко вспоминаю время.
— Девочки, домой, — говорю я. — Пока они не приехали.
Мы возвращаемся быстро. Сердце снова превращается в барабан. Мы пробираемся через окно, закрываем, приводим всё в порядок, будто нас тут и не было.
И когда последняя створка становится на место, мы замираем… а потом все трое вдруг начинаем тихо хохотать, потому что напряжение отпускает.
Позже мы сидим в комнате у Амины и вспоминаем рынок.
— А помните козу? — шепчет Равана.
Амина краснеет:
— Она первая начала!
— Она просто хотела с тобой познакомиться, — невозмутимо говорит Равана. — А ты носилась по рынку, как будто тебя преследует армия.
— Она была страшная! — возмущается Амина.
— Коза, Амина. Это была коза.
— А ты видела её взгляд? — Амина делает круглыми глаза. — Она смотрела на меня как… как Заира!
Мы захлёбываемся смехом, пытаясь не шуметь слишком громко.
И вдруг в комнату заходит свекровь.
Мы моментально замолкаем — как дети, которых застали за шалостью. Но она смотрит на нас… и улыбается. Настоящей улыбкой. И в этой улыбке столько усталой доброты, что мне становится тепло.
Она садится с нами на маленький диван.
— Я так рада видеть вас такими счастливыми, — говорит она тихо. — Как провели время?
Амина не выдерживает и выпаливает, почти сияя:
— Всё было отлично!
Потом поворачивается к ней, с восторгом:
— Мама… представляешь, я сегодня впервые намочила ноги в море!
Свекровь смеётся — негромко, но искренне — и обнимает Амину.
Я смотрю на них и понимаю: в этом доме, полном правил и страха, эти короткие минуты счастья — как украденное золото. Спрятанное, драгоценное, опасное.
Мы ещё долго сидим и шепотом обсуждаем нашу прогулку — будто повторяем её, чтобы она стала реальностью, а не сном.
И я почти позволяю себе поверить: может быть, всё действительно будет хорошо.
…Только где-то внутри тонкая иголка тревоги всё равно не даёт расслабиться.
Потому что в этом доме ничто не проходит “без последствий”
Глава 9
Глава 9. Мурад
Я дал своей жене две недели. Ровно две.
Сегодня срок истёк.
И я не из тех, кто бросает слова на ветер.
Мы сидели с Арсеном и Амиром в кабинете — низкий стол, чай, бумаги. Формально это выглядело как обычная мужская встреча: поговорили, обсудили дела, разошлись. Но внутри у меня всё было натянуто, как струна.
Я смотрел на часы уже третий раз за пять минут.
Арсен заметил.
— Ты сегодня слишком тихий, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Это плохой знак.
Амир усмехнулся:
— Когда Мурад тихий, кому-то потом очень громко.
Я холодно посмотрел на него.
— Следи за языком.
Амир поднял руки, будто сдаётся:
— Я ничего. Просто факт.
Арсен поставил чашку.
— Ты всё ещё про платок?
— Не «про платок», — отрезал я. — Про уважение. Про то, что в моём доме будут мои правила.
Внутри раздражение шло волнами. Я сам себе не нравился в такие моменты — но уступить означало дать слабину. А слабина — это конец.
— Она согласилась? — спросил Арсен спокойнее.
— Она надела. Потому что я объяснил, что будет, если нет.
Амир хмыкнул:
— Книги?
Я прищурился.
— Да.
— Ты реально сжёг бы? — спросил Арсен, внимательно следя за моей реакцией.
Я даже не думал.
— Сжёг бы.
— Жёстко, — тихо сказал Арсен.
— Зато понятно.
На столе завибрировал телефон. Я взял его без лишних движений и увидел номер Аслана.
Я уже заранее знал, что мне не понравится разговор.
— Слушаю.
Голос Аслана был ровный, но в нём слышалась привычная наглость — будто он делает мне одолжение, что вообще звонит.
— Моя мать очень хочет увидеть Инессу.
У меня даже губы дёрнулись от раздражения.
— Никто не запрещает твоей матери навещать свою дочь, — сказал я холодно.
— Мурад, ты понимаешь, что—
Я не дал ему договорить.
— Понимаю. До свидания.
И сбросил.
Амир поднял брови:
— Тёплый разговор.
— Их семья любит игры, — сказал я, убирая телефон. — А у меня нет терпения.
Арсен чуть наклонился ко мне:
— С Асланом лучше аккуратнее. Он не из тех, кто забудет.
— Пусть помнит, — бросил я. — Пусть запоминает каждое слово.
Я снова глянул на часы. Внутри было чувство, что дома что-то… не так. Как будто воздух там будет другим.
Я встал.
— Всё. Идём.
Арсен допил чай.
— Надеюсь, ты не устроишь скандал при всех.
Я усмехнулся — коротко, без радости.
— Если будет за что, устрою.
Амир поднялся тоже, но Арсен жестом остановил его:
— Ты остаёшься.
Амир скривился:
— Я бы посмотрел.
— Именно поэтому остаёшься, — отрезал Арсен.
Мы вышли.
Дорога домой заняла не так много времени, но мне казалось, что каждую минуту внутри меня накапливается лишняя злость. Я не любил, когда меня вынуждают контролировать. Ещё больше я не любил, когда кто-то пробует проверять границы.
А Инесса… она была из тех, кто проверяет молча, упрямо, взглядом.
Когда мы переступили порог, я сразу почувствовал: в доме кто-то слишком живой.
Слишком много энергии. Слишком много свободы.
И в ту же секунду на меня почти налетела Инесса — будто вылетела из-за угла или не успела затормозить.
Её лицо было ещё с улыбкой — настоящей, тёплой, не её привычной колючей.
Но эта улыбка исчезла мгновенно, как только она увидела меня.
Как будто кто-то выключил свет.
Амина и Равана, которые были рядом, резко стали серьёзными. Привели в порядок одежду, опустили взгляды. Их смех обрубило, как ножом.
Слишком синхронно.
Мне это не понравилось.
Инесса отступила на шаг. На голове у неё была вуаль. Она будто заранее приготовилась.
И сразу же сказала — слишком быстро, слишком поспешно:
— Никого из мужчин не было. Поэтому…
Она не договорила, но смысл был понятен: “вот почему я без платка/в таком виде”.
Я медленно кивнул, не отводя от неё глаз.
— И что же вы делали? — спросил я.
— Мы… — начала Амина, но Равана тут же перебила её, как будто спасая.
— Мы ждали вас. С нетерпением, — произнесла Равана так сладко, что меня чуть не передёрнуло.
Ложь. Неопрятная, неумелая.
Эти девочки умеют улыбаться, но не умеют обманывать.
Инесса бросила на Равану взгляд — короткий, сомневающийся — и слегка кивнула, будто соглашаясь с этой версией.
Арсен, как всегда, сыграл роль мягкого.
— Невестка, — сказал он Амине с улыбкой. — А как ты пришла с ней в такие хорошие отношения?
Инесса напряглась, но удержала улыбку.
— Мы просто хорошо ладим… и понимаем друг друга.
Арсен кивнул, довольный, подошёл к Раване и обнял её.
Арсен любил Равану. Это было видно во всём: в том, как он держал её, как смотрел, как говорил с ней, будто весь мир становится тише, когда она рядом.
А вот Равана… она, кажется, до конца не понимала, что за неё держатся крепче, чем она думает.
Я уловил взгляд Инессы — как она смотрела на них. В её глазах было что-то странное: и зависть, и грусть, и тепло. Будто она наблюдала не за объятием — а за возможностью быть любимой без условий.
Я отрезал эту мысль, как лишнюю.
— Стол накрыт? — спросил я её.
Она кивнула.
Я не стал спрашивать, что они делали. Пока.
— Поставьте ещё шесть тарелок. К нам гости присоединятся. Мужчины. — Я сделал паузу, чтобы каждое слово впиталось. — Вы из комнат не выходите. Прислуга обслужит.
Сказал жёстко. Не обсуждается.
Инесса посмотрела на меня так, будто плюнуть хочет. Прямо в лицо.
В ней всегда сидела эта дерзость — гордость, которая не понимает, что здесь она ничего не решает.
И в этом было что-то опасное.
Я развернулся к лестнице.
И услышал шаги позади.
Она шла за мной.
Конечно.
Она никогда не умела остановиться вовремя.
В комнате она вошла следом, закрыла дверь и осталась стоять — будто ждала приказа или удара. Смешно. Она будто не понимала, что иногда я сам не знаю, что сделаю через минуту.
Между нами было напряжение, как натянутая проволока. Мы почти не разговаривали. Потому что каждый разговор превращался в борьбу.
Она поправила вуаль, завязав её как платок. Ткань была нежного цвета — и на секунду это выглядело красиво. Слишком красиво для человека, который так меня бесит.
Я подошёл к шкафу. Открыл дверцы. Перебрал рубашки.
Нужной не было.
Я ощутил, как поднимается раздражение.
— Инесса, — позвал я громче, чем хотел. — Где моя синяя рубашка?
Она вздрогнула — даже икнула от неожиданности — и посмотрела на меня осторожно.
— Какая синяя? — спросила она так, будто не понимает.
— Та, что я дал тебе погладить.
Она что-то пробормотала себе под нос, будто ругалась мысленно, потом подняла глаза.
— Я… наверное не успела.
Я сделал шаг к ней.
— Тогда погладь сейчас.
Она переступила с ноги на ногу. Слишком нервно.
Я подошёл ещё ближе.
— Инесса, — сказал я тише, но жестче. — Что ты сделала с моей рубашкой?
— Я… это…
— Не мямли. Говори.
Она набрала воздух, а потом выпалила с раздражением, будто ей надоело бояться:
— Уф. Мурад, ты можешь хотя бы на секунду не напрягать? Я и так волнуюсь.
Я посмотрел на неё сверху вниз.
— Ты сейчас мне скажешь, где рубашка. Или я сам пойду искать. И тогда тебе не понравится, как я буду искать.
Она напряглась.
Я резко притянул её к себе за талию. Она ахнула, упёрлась ладонями мне в грудь, но не оттолкнула — просто замерла, как испуганная кошка.
Я наклонился к её щеке, почти касаясь губами кожи, и повторил медленно, с угрозой:
— Ты скажешь мне.
Она выдохнула, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то упрямое.
— Я… случайно сожгла её!
Слова прозвучали резко, почти как вызов.
Я отпустил её не сразу. Посмотрел в глаза.
— Ты что?
— Сожгла…
— Как ты смогла сжечь её? — голос у меня стал ниже.
Она торопливо заговорила, словно оправдывалась перед судом:
— В утюге не было воды. Он перегрелся. Когда я гладила, ткань зацепилась… и там образовалась большая дырка.
Она замолчала, ожидая моего взрыва.
Я стиснул зубы.
— Ты понимаешь, что это была моя любимая рубашка?
— Ты не говорил мне! — тут же огрызнулась она.
— А ты, я так понимаю, постоянно одежду сжигаешь?
— Нет, — тихо сказала она. И опустила глаза.
Я смотрел на неё пару секунд, как на проблему, которую надо решить.
Не потому что мне жалко рубашку.
А потому что она постоянно ломает порядок — даже когда просто стоит рядом.
Она тихо добавила:
— Я погладила твою белую. С ней всё хорошо. Ты можешь надеть её.
Я взял белую рубашку, достал из шкафа.
И бросил ей вопрос, который был важнее любой вещи:
— Сколько моих рубашек ты испортила?
Она замерла. Поняла, что я попал точно.
Опустила голову.
— Четыре… — выдохнула она. — Я случайно.
Я медленно надел рубашку, застёгивая пуговицы. Чувствовал её взгляд на себе. Слишком пристальный, слишком внимательный.
Она смотрела так, будто изучала меня: плечи, руки, шею. Будто пытается понять — кто я. И почему я такой.
И от этого во мне что-то сдвинулось.
Неприятно. Опасно.
Мне захотелось её. Прямо сейчас. Грубо, без нежности, как будто желание — это тоже способ контроля.
Я сжал челюсть. Отогнал мысль.
Тут она тихо спросила:
— Мурад…
— Что? — ответил я моментально.
— Мне можно пользоваться мобильным?
— Нет.
Сразу. Даже не думая.
— Но пожалуйста…
Я повернулся к ней резко.
— Зачем тебе мобильный?
Она растерялась.
— Я хочу просто…
— Твоё “хочу” здесь ничего не значит.
— Но пожалуйста.
Я сделал шаг к ней.
— Я сказал нет, Инесса.
Она снова начала ерзать.
— А вдруг что-то случится? Я же не смогу тебе позвонить.
— Что может случиться? — спросил я холодно.
— Ну вдруг… — она запнулась. — Это жизнь. Ситуации разные бывают.
Я смотрел на неё и думал: она не про «вдруг» говорит. Она про выход. Про то, что у неё будет что-то своё, не под моим контролем.
И мне это не нравилось.
Но… почему-то я не хотел давить сейчас ещё сильнее. Не из жалости. Нет.
Просто потому что если перегнуть, она сломается — или станет ещё опаснее.
Я выдержал паузу.
— Я подумаю, — сказал я сухо.
Её глаза вспыхнули надеждой, и это меня почти разозлило.
Я развернулся к двери.
— И ещё, Инесса.
Она подняла голову:
— Да?
Я посмотрел на неё так, чтобы она почувствовала себя маленькой и беспомощной.
— Если я узнаю, что ты мне врёшь… — я сделал паузу. — ты пожалеешь, что вообще открыла рот.
И вышел.
За дверью уже ждал шум дома и гости.
Глава 10
Глава 10. Инесса
— Инесса, ну что… ты поговорила с Мурадом? — Равана чуть наклонилась ко мне, глаза блестят от любопытства. — Скажи, он хоть что-то разрешит?
Я сидела на краю кровати, пальцы теребили край платка. Сердце ещё стучало после вчерашнего разговора — после того, как он прижал меня к себе так, будто я вещь, которую можно подвинуть, поставить, наказать.
— Да… — выдохнула я.
— И что? — Равана почти подпрыгнула. — Мобильный?
— Сказал… “подумает”.
Амина хлопнула ладонями, будто мы выиграли войну.
— Это уже хорошо!
Равана тут же подхватила:
— Амина права. Он ей, например, сразу “нет” сказал бы. И даже не моргнул бы.
Я кивнула, но внутри было тревожно. Слово “подумает” у Мурада могло означать всё что угодно. Могло означать “да”, но чаще — “я решу, когда мне выгодно”.
У него не было “уступок”. У него были “решения”.
Я посмотрела на них и вдруг поняла: они все привыкли жить в режиме ожидания. Ждать настроения мужчин, ждать разрешения, ждать, когда кто-то сверху “подумает”.
А я не могу так.
Мне нужно учиться. Мне нужно выбраться из этой клетки хотя бы головой — если телом пока нельзя.
С завтрашнего дня начинается моя учеба. И я понятия не имею, как буду учиться тайно. Я даже тетрадь не могу спрятать так, чтобы прислуга не заметила. А если заметит — заметит он.
И если Мурад узнает… я не знаю, что будет.
Я подняла глаза.
— А кто пришёл к нам? — спросила я, пытаясь звучать спокойно. — Я слышала мужские голоса… много.
— Коллеги брата и Арсена, — ответила Равана, пожав плечами. — По работе, наверное.
— Они часто приходят?
— Нет, — раздался голос из угла.
Мы все повернулись.
Нурана.
Она появилась тихо — как тень. Я даже не заметила, как она вошла. И от этого у меня пробежал холодок.
— Иногда мужчины собираются вместе, — продолжила она, подходя ближе. — Когда им нужно решить вопросы.
Я была рада её увидеть. Она несколько дней не выходила из комнаты после своего сватовства. Её брат отдал её Салиху, как будто отдавал вещь. И все в доме об этом знали — но делали вид, что “так надо”.