Я и маленькая психушка

Брат

Мерзавец!

Грубиян!

– Ману, ты спишь?

– А знаешь, что у тебя гланды распухнут? Распухнут – и ты умрёшь.

– Я папе скажу!

– Прыгай!

– Нет.

– Прыгай, говорю.

– Нет!

– Если прыгнешь, дам тебе пять франков.

Я прыгнула.

Брат сказал:

– Ну вот, видишь, ты плывёшь! Давай-давай, смелее!

Я стала тонуть. Брат прыгнул в воду. Я всё-таки успела наглотаться воды.

А он, притворщик, говорит:

– Ну что, малютка Ману, довольна, да? Ты выиграла пять франков, я их скоро дам. А что ты на них купишь, а? Конфеты… Ты же не скажешь папе?

– Прыгай!

– Нет!

– Давай, прыгай, скорее, ну, быстро! Потом будет поздно!

Я спрыгиваю с мотоцикла.

– Ну вот! Неплохо. Видишь, ты перекатилась, вот видишь, вот так – и тебе ничего не было. Ты поняла как? Нужно сделать перекат через плечо, такие трюки делают каскадёры. Что, испугалась? Да брось. Сейчас попробуем ещё раз.

Мой брат спрыгивал даже с поездов, когда ему случалось пропустить остановку в Блуа.

Я иду вслед за братом по лесу. Свежо, очень рано. Он то и дело раздражённо оборачивается.

– Помолчи и не шуми так!

Он останавливается и объясняет:

– Да нет же, ходить нужно не так. Чтобы ветки не хрустели, сначала ставишь на землю носок или пятку, а потом очень мягко опускаешь остальную ступню. Но главное – молчи!

Мы двигаемся по заболоченной кромке озера, где гнездятся птицы. Мы идём молча, огибая холмики, образованные кустами утёсника; с каждым шагом мы проваливаемся в воду: сначала кажется, что она брату по щиколотку, но вот вода уже мне по колено. Я так сосредоточена на том, как правильно ставить ноги, что не особенно обращаю внимание на то, что оказалась в воде по пояс. Я проваливаюсь в яму, не издав ни звука. Теперь я по шею в воде. Я тихо шлёпаю по воде руками. Брат оборачивается и вытаскивает меня за шиворот.

– Моя бедная малютка Ману!

Обезьянка

У нас была обезьянка. Отец привёз её из Африки.

Однажды он распахнул куртку, а там, прижавшись к нему, пряталась она, совсем маленькая.

Потом она очень выросла. Ее звали Бубу. Она была светло-бежевого цвета. Это была девочка.

Она очень любила нашего отца. А к нам троим она питала отвращение.

Она считала нашего папу своей мамой.

Она была при отце словно собака. Она копошилась в его волосах.

Она показывала нам зубы, как только он отворачивался.

Мы пытались ему об этом сказать.

Он никогда нам не верил.

– Бубу очень милая, – говорил он.

Она и в самом деле очень выросла.

Отец соорудил ей насест с цепью у входа.

Первым всегда возвращался отец, а потом уже мы.

Именно у входа полагалось снимать обувь. Бубу кидалась на нас и царапала нам головы.

В конце концов мы стали по очереди указывать друг на друга и говорить:

– Сегодня Бубу нападёт на тебя.

Остальные подбегали и сбрасывали обувь как попало.

Как-то раз отец объявил, что Бубу сбежала вместе с цепью.

Он долго её разыскивал, ходил по улице и звал:

– Бу-буу, Бу-буу!

Прошло несколько месяцев.

Отец объявил, что пришёл с плохими новостями.

На верхушке дерева нашли совсем белый скелет вместе с цепью.

Мы хотели посмотреть, но места этого так и не нашли.

Шофа

В школу нас часто отвозил шофа на одной из машин «Ситроен 2CV», принадлежавших клинике Ла Борд. Постоялец.

Перед Шато нас всегда ждала машина с шофёром.

Мы громоздились на заднее сиденье – маленькие садились на колени к взрослым, приклеившись ртом и руками к холодному поручню переднего сиденья.

Долгое время нас возил Александр. Он ездил очень-очень медленно. Мы почти всегда ехали в молчании.

Мы глядели на спидометр; когда стрелка достигала двадцати километров в час, он убирал ногу с педали газа; кажется, он никогда не ездил быстрее второй скорости; это были приятные поездки мимо виноградников и небольших лесов под оглушительный рёв двигателя. Нам было скучновато, особенно на подъёме. Но мы никогда не опаздывали. Единственным событием было, что он всё время отпускал руль, чтобы почесать руку, а мы пытались угадать, когда это случится.

К нам он был очень добр. Были и другие, более мрачные постояльцы, и тогда мы вели себя очень тихо.

Нас доставляли к школе и выгружали, словно крупную партию товара.

Мы были детьми Ла Борда.

В начале шестидесятых присутствие клиники в деревне Кур-Шеверни ещё производило фантастическое впечатление. Страх перед душевнобольными был ощутим. Очевидно, из-за него нас всех свалили в одну кучу, – для них мы были странными чудаками, которые живут с Душевнобольными бок о бок и разрешают им свободно разгуливать по парку. Я заметила это, только когда пошла в начальную школу.

В изобильном и замкнутом мире лабордийского фаланстера, где нам довелось родиться, я не вполне осознавала ситуацию.

Разумеется, мы знали, что подопечные были Душевнобольными; но клиника в первую очередь была нашим домом.

Постояльцы, или, как их ещё называли, Больные, с нашей точки зрения ничем от нас не отличались. И они, и мы там жили.

К некоторым мы питали симпатию, и некоторые нас тоже очень любили. Но главное, для нас, детей, они были взрослыми. И потому в наших глазах они обладали авторитетом и были сильнее нас; в этом состояло первое различие, которое мы провели между ними и нами.

Нам часто велели не беспокоить их, не кричать.

В остальном, мне кажется, наравне с другими детьми Ла Борда я научилась отделять в повседневном общении то, что относится к умопомешательству, от того, что относится к фундаментальным человеческим отношениям, на защиту которых столь яростно встал проект Ла Борд, – и одно другому не мешало. Искусство общения, заботы о другом, бережность или нетерпеливость, приветствие, рассказ о новостях, искренний интерес, улыбки, оскорбления, провалы в памяти и рассеянность, встревоженные или опустошённые выражения лиц, тревожное поведение, атония или даже кататония, странные или, наоборот, благородные тела, мученически заломленные руки, форменная одежда и инструменты, запахи – всё это одновременно служило сигналом возможного или невозможного контакта, как всегда и бывает, когда живёшь в обществе; и в зависимости от момента мы либо гибко меняли траектории перед тем или иным человеком, либо вовсе останавливались, а затем вновь пускались в свои детские кавалькады. И всё-таки чаще всего мы обменивались репликами с подопечными поодиночке.

Когда мы были вместе, нам было не до того.

Душевнобольные обычно тоже были заняты, но своими делами. Как и мы. В сущности, мы до известной степени жили в параллельных мирах, хотя и находились в одном и том же месте. Мы не мешали друг другу.

Кроме того, нам вскоре запретили бегать по Шато. Мы было попытались притвориться спокойными, но всё кончилось тем, что нас попросили больше не передвигаться по Шато группой.