- -
- 100%
- +
Малугин
Никифор
Никифор Никифорович Малугин родился в шахтёрском посёлке где-то под Донецком — точную дату никто уже не помнит. Год примерно 1895–1898. Отец — шахтёр, мать — прачка. Дом низкий, глиняный, крыша соломенная, зимой дымила печь, летом трещали цикады. С детства он знал запах угля, вкус пыли во рту и звук, когда клеть опускается в забой — тяжёлый, железный вздох.
Он был не из болтливых. Высокий, широкоплечий, руки как лопаты, глаза тёмные, почти чёрные. Говорил мало, но если говорил — все слушали. Работал в шахте с четырнадцати лет — сначала лампоносом, потом забойщиком. Руки в вечных мозолях, спина в шрамах от обвалов, лёгкие уже к двадцати пяти годам дышали с хрипом. Но он не жаловался. Говорил: «Работа есть работа».
Встретил жену на ярмарке в 1916-м или 1917-м — точно никто не помнит. Она была из зажиточной семьи, но после революции всё потеряла. Красивая до слёз: смуглая кожа, волосы цвета воронова крыла, глаза чуть раскосые — в ней, говорили, была какая-то восточная кровь. Никифор посмотрел на неё раз — и всё. Через три месяца сыграли свадьбу. Скромную: стол накрыли во дворе, гармошка играла, соседи принесли самогон. Жена в белом платье, он в единственном пиджаке — и оба улыбались так, будто знали, что счастье будет недолгим.
Дети пошли один за другим. Десять. Десятеро живых. Дом трещал по швам: крики, смех, слёзы, кашель. Жена держала хозяйство железной рукой — соленья, варенья, корова, куры, огород. Никифор спускался в шахту, поднимался чёрный, как земля, мылся в корыте во дворе и садился есть молча. Иногда, когда дети уже спали, он брал её за руку и говорил: «Ты у меня самая красивая». Она краснела, отводила глаза, но руку не убирала.
В 1920-е годы жизнь стала чуть легче — Никифор получил повышение, стал бригадиром. Но в 1930-е, когда она забеременела одиннадцатым, сил у женщины уже не осталось. Она была измотана: десять детей, дом, огород, вечная стирка. Решилась на тайный аборт. Знахарка или сама — никто не знает точно. Через несколько дней начался жар, бред, кровь. Сепсис. Она умерла быстро — за три дня. Никифор не отходил от неё. Сидел у постели, держал её руку, шептал: «Потерпи, моя хорошая». Когда она затихла, он встал, вышел во двор, закурил и долго стоял, глядя в небо. Потом заплакал — впервые за всю жизнь.
После её смерти он сломался. Запил. Сначала по-тихому — после смены, одну-две. Потом чаще. Соседи видели: идёт с шахты, чёрный, глаза красные, в руках бутылка. Кто-то говорил — от горя. Кто-то шептался — другая женщина, хитрая вдова с соседней улицы, споила его приворотным зельем, хотела забрать дом и детей. Может, и правда. А может, просто не было сил жить без любимой женщины.
Через год-полтора после её смерти Никифор умер. То ли от водки, то ли от туберкулёза, то ли от того и другого вместе. Лёг в постель, кашлял кровью, смотрел в потолок и молчал. Дети сидели вокруг — старшие уже работали в шахте, младшие плакали. Он позвал Валентину — ей было два года — посадил на колени, погладил по голове и сказал: «Ты у меня самая маленькая. Не забывай маму». На следующий день его не стало.
Дети осиротели. Старшие пошли в шахту, чтобы прокормить младших. Шура, старшая сестра, умерла от тифа ещё раньше. Валентину забрала семья сестры мужа. От той жизни остались только несколько старых фотографий — красивые девушки в длинных платьях, мальчики в матросках — и золотой кулон на длинной цепочке да крупная брошь с камнями. Всё, что Валентины не продала и не выменяла.
Никифор не был героем. Не искал славы. Не оставил после себя ничего, кроме десяти детей и памяти о том, как сильно он любил свою жену. Он спускался в шахту каждый день, возвращался чёрный, уставший, но всегда находил силы улыбнуться ей. А когда её не стало — просто не смог жить дальше.
Так и говорят в семье: «Никифор любил жену больше жизни. И когда она ушла — он ушёл за ней».
Умершая жена
Рассказ Елены Валентиновны
Я помню, как бабушка Варвара иногда рассказывала эту историю — тихо, почти шёпотом, когда мы сидели на крыльце в Бердянске, а солнце садилось за море. Она никогда не начинала сразу с главного. Сначала просто смотрела на горизонт и говорила: «Были три сестры… красивые, как картинки». И замолкала. Я сидела рядом, маленькая, и ждала — знала, что дальше будет что-то важное.
Она говорила, что их семья когда-то жила хорошо — не богато, но достойно. Дом с садом, лошади, прислуга. Три дочери — все на выданье, все с длинными косами и глазами, от которых люди отводили взгляд. Старшая вышла за белого офицера. Когда красные пришли, они бежали — сначала в Крым, потом в Польшу. Бабушка показывала старую фотографию: тонкая талия, высокая причёска, жемчуг на шее. «Она пропала, — говорила бабушка. — Может, живёт где-то в Варшаве. Может, уже умерла. Никто не знает».
Средняя — это была жена ее брата, моя родная бабушка. Красавица, смуглая, с волосами цвета воронова крыла и чуть раскосыми глазами. Говорили, в ней была восточная кровь — может, монгольская, может, цыганская. Вышла за Никифора Малугина — шахтёра, крепкого, молчаливого. У них родилось десятеро детей. Десятеро! Бабушка Варвара всегда качала головой: «Как она их всех выкормила…»
А потом — беременность одиннадцатым. Сил не хватило. Бабушка понижала голос: «Она пошла к знахарке… или сама… никто точно не знает. Только через несколько дней её уже не стало. Сепсис. Быстро и мучительно». Никифор любил её без памяти. После смерти запил. Кто-то говорил — от горя. Кто-то шептался — другая женщина споила его приворотом. Через год-полтора умер и он. Дети осиротели.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.