Песня для пустоты

Срывать покровы всегда рискованно, но некоторые из нас просто не могут иначе

Серия «Мастера ужасов»

Andrew С. Piazza

A Song for the void

Перевод с английского: Михаил Молчанов

Copyright © 2020 Andrew C. Piazza

All rights reserved

© Михаил Молчанов, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

От автора

Я, как обычно, обязан всем тем, кто участвовал в создании этой книги: исследователям, проделавшим огромный труд по сбору исторических сведений, художникам и редакторам, а также тем, кто на каждом шагу меня поддерживал. Ваша помощь неоценима.

Специально для знатоков истории отмечу, что старался как можно достовернее описать быт на британском военном судне времен Опиумных войн, хотя задача была очень непростая. Я сочинял истории в разных антуражах, но именно об этой эпохе и об этих местах документальных свидетельств сохранилось меньше всего. Надеюсь, среди неизбежных ошибок нет совсем уж непростительных.

Также хочу отметить, что персонажи говорят соответственно времени действия. В частности, если сегодня слова «винтовка» и «ружье» обозначают для нас разные понятия, то в 1850-х они были взаимозаменяемыми. Более того, во многих тогдашних текстах упоминаются «винтовальные ружья». И подобных примеров предостаточно; впрочем, не хочу никого утомлять их перечислением. Все-таки это художественное произведение, а не документальное.

И наконец, обращаюсь к тебе, дорогой читатель: я бесконечно благодарен за то, что ты решил уделить время и внимание этой книге. Надеюсь, она оправдает твои ожидания.

Если произведение тебе понравится, милости прошу на мой сайт: www.andrewpiazza.com. Я поддерживаю связь с читателями через почтовую рассылку, и все подписчики получают от меня бесплатную подборку рассказов.

Ну что ж, а теперь – приступим!

1

Бывает в море какая-то особенная тишина, которая откликается в пустоте, что покоится в глубинах нашей души. Стоя на корабельной палубе, вдали от искусственных огней, освещающих созданный человеком мир, и всматриваясь в ночное небо, наконец в полной мере осознаешь, насколько Вселенная невообразимо велика.

Это океан света и тьмы, раскинувшийся по небу до самого горизонта и простирающийся далее – в глубины космоса, непостижимые человеческим разумом. Оказавшись наедине с бесконечностью, поневоле задумаешься, насколько одинок наш род, брошенный скитаться по бескрайней и безразличной пустоте пространства на утлом суденышке из камня, воды и земли.

В такие тихие минуты невыносимо жаждешь какого-нибудь звука. Для меня, когда я в море, этот звук – музыка, протяжные ноты моей скрипки, которые разносятся над безразличным простором вод, сквозь темноту, отчаянно пытаясь хоть до чего-нибудь дотянуться.

Да, отправлять песню в пустоту звучит как блажь, но она происходит из мучительного желания удостовериться, что мои чувства, да и я сам, реальны и что это все не иллюзия, порожденная воспаленным разумом.

Иногда эта песня задорная. Иногда она торжествующая. Иногда – печальная. И все же пусть лучше печальная, чем совсем никакой.

В этом и смысл: заявить о себе, возвестить небесам о том, что ты живешь и дышишь, песней поведать Вселенной, что значит быть и осознавать свое бытие.

Вот о чем та мелодия, что звучит сейчас над окружающими меня темными водами. Я играю ее, чтобы отогнать сосущий страх за себя и горстку товарищей, переживших жуткие события последних дней.

Я не в силах точно описать, что́ видел на том загадочном безымянном острове, затерявшемся в Южно-Китайском море. Я даже не могу утверждать, что я, рассказывающий вам эту историю, действительно я. Увы, кроме самой истории, у меня ничего нет.

Так позвольте мне спеть вам свою песню для пустоты. Песню о тьме и свете, о безумствах и тайнах, об ужасах и любви, о жестокости и превозмогании. Может быть, она тронет вас. Или просто развлечет. Главное, это моя песня, и она – единственное, что я способен дать вам и Вселенной.

2

На рейде у бухты стояли семнадцать военных джонок. Пираты не подозревали, что мы уже совсем рядом.

А даже если бы подозревали, ничего бы не изменилось. Китайцы славились своей кровожадностью, когда добыча попадалась легкая, но, встретив тяжеловооруженное судно Королевского флота Ее Величества, тут же обращались в паническое бегство.

Бывали, конечно, и исключения. Я сам неоднократно принимал участие в охоте на пиратов после окончания Англо-китайской войны – или Опиумной войны, как ее неодобрительно именуют некоторые наши соотечественники. Более того, я лично приложил руку к поимке двух самых отъявленных злодеев: Шап Нг-цая и Чуи А-пу, в иное время имевших под своим началом более сотни судов и тысячи людей.

Впрочем, это случилось давно, в тысяча восемьсот сорок девятом. Когда с теми разбойными флотами было покончено, новых пиратских главарей подобного размаха в Южно-Китайском море не появлялось. Сами пираты, естественно, никуда не делись. Уж слишком заманчивым выглядел такой образ жизни на фоне упадка Цинской империи, усугубленного восстанием христиан-тайпинов.

Справедливости ради, большинство китайцев на пиратскую стезю толкнуло отчаяние. В этой части света нищета – следствие перенаселения и коррумпированности местных властей – неискоренима. Прибавьте к ней голод, вызванный внутренними распрями, и получите неиссякаемый поток людей, которым нечего терять, потому что хуже уже некуда.

И вот с этим бардаком пытался разобраться Королевский флот.

– Вы уже идете в кокпит, доктор? – обратился ко мне Джек Перхем, гардемарин почтенных тринадцати лет от роду. Мы с ним сошлись почти сразу же, едва я ступил на борт «Чарджера»; отчасти потому, полагаю, что юношу впечатлили рассказы о моих былых заслугах.

– Не так быстро, мистер Перхем, – ответил за меня Майлз Андерсон, капитан корабля. – Думаю, доктору Пирсу стоит задержаться на палубе и посмотреть, на что способен «Чарджер».

– Да, капитан, – кивнул я, – мне довольно давно не приходилось наблюдать военные корабли в деле.

Так я в том числе выражал благодарность. Именно капитан Андерсон вытащил меня из трясины наркотического уныния, в которой я, оставив службу, прозябал последние несколько месяцев.

«Я не знаю лучшего охотника на пиратов, – сказал он, когда разыскал меня. – И к тому же… не сегодня завтра разразится новая война с китайцами. Нутром чую. Королевскому флоту нужен каждый хороший офицер».

Тогда я не мог ему ответить, даже в лицо посмотреть не мог. Я сидел, опустив голову, и не сводил глаз с чертовой опиумной трубки, вокруг которой все эти месяцы обращалась моя жизнь.

«Вы пережили страшную трагедию, доктор. – На трубку он ни разу не взглянул, избавив меня тем самым от еще большего унижения. – Уже вторую. В первый раз вам удалось выкарабкаться благодаря службе в Королевском флоте. Возможно, она выручит вас снова».

Это был позорный эпизод в моей жизни, но капитан – человек высочайшего благородства – не напоминал мне о нем ни тогда, ни теперь, после того как я под его началом заступил на борт «Чарджера», нового изумительного пароходофрегата.

«С возвращением», – только и сказал он, и больше мы темы не касались.

«Чарджер» стремительно несся к джонкам, движимый гребным винтом на паровой тяге. Капитан не обманул: посмотреть было на что. Пароходы, которые я прежде видел на Англо-китайской войне, мало чем отличались от обычных парусников, разве что к борту приладили огромное колесо. Новые же суда вроде «Чарджера» оснащали винтом; он располагался за кормой и ниже ватерлинии, что позволяло освободить место на палубе под орудия и давало винту защиту. Боковые колеса были крайне уязвимы для неприятельского огня.

Я почти ощущал, как стучит от возбуждения сердце юного Джека, стоявшего рядом со мной. Еще бы: один пароходофрегат против семнадцати военных джонок, вот только «Чарджер» был лев, а пиратские суденышки – не более чем стайка напуганных шакалов.

– А на войне было так же, доктор? – спросил у меня Джек. Голос у него подрагивал, но не от страха, а от азарта.

– Займите свое место, мистер Перхем, – с отеческой строгостью сказал капитан. – И будьте готовы возглавить абордажную команду.

Глаза у Джека стали с суповую тарелку, и он метнулся на позицию, точно ребенок, спешащий открыть рождественские подарки. Капитан с усмешкой посмотрел на меня.

Мы оба помнили, каково это – чувствовать, как бурлит кровь в преддверии первого сражения. Мы испытывали то же самое в сороковом году, когда война с китайцами началась по-настоящему.

Будто в иной жизни. Я даже не был уверен, могу ли считаться тем же человеком, что наблюдал, как «Уэлсли» и другие корабли британской эскадры превращают в фарш вражеские джонки в Чусанском заливе.

Остальные члены экипажа стояли достаточно далеко, чтобы я мог обратиться к капитану чуть менее церемонно:

– Джек прав, – вполголоса произнес я. – Мне пора в кокпит.

– О, не думаю, что в этом возникнет нужда. – Капитан Андерсон коротко рассмеялся. – Погодите, сейчас спуститесь. Я не шутил, когда предлагал посмотреть, на что способен «Чарджер». И потом, от вас будет больше пользы скорее как от переводчика, нежели как от хирурга.

Мне было приятно задержаться на палубе подольше. То, как пароходофрегат обрушивает свою огневую мощь на противника, – незабываемое зрелище. На «Чарджере» стояло в общей сложности двадцать две крупнокалиберные пушки, стрелявшие тридцатидвухфунтовыми ядрами; эти орудия со времен адмирала Нельсона и Наполеоновских войн существенно не изменились.

Куда более впечатляли новые восьмидюймовые бомбовые пушки, стрелявшие разрывными снарядами. Такие были способны превратить деревянные суда в труху. На «Чарджере» стояло двадцать восемь орудий нового образца, так что пиратам на их неповоротливых джонках оставалось лишь спасаться бегством.

От первого бортового залпа доски у нас под ногами сотряслись, а кости зазвенели, будто ключи на связке. Стреляли как раз восьмидюймовки: они били несколько дальше тридцатидвухфунтовых пушек. Разрываясь в гуще джонок, снаряды сеяли вокруг смерть и разрушение.

Корма одного из пиратских кораблей разлетелась в щепки, и он тут же накренился, зачерпывая воду. Пираты – те, кого не убило или не ранило взрывом, – попрыгали с палубы в море и стали отчаянно грести к ближайшему берегу, пока судно медленно тонуло.

Снаряд из второго залпа угодил точно в середину другой джонки. Та разлетелась в стороны шаром из огня, дыма и деревянных обломков – видимо, взрыв задел крюйт-камеру, где находился склад боеприпасов. Китайцы вообще отличались безалаберностью в хранении пороха, и пираты были в этом смысле ничуть не лучше.

Сквозь звон в ушах после канонады я услышал зычное улюлюканье; эти возгласы издавал штатский, стоявший рядом со мной и капитаном. Его звали Уэст, и он был американец, которого мы взяли на борт в Гонконге в качестве осведомителя.

– Гип-гип! – кричал он, размахивая шляпой. – Уж пальнули, так пальнули!

Я изо всех сил сдерживал отвращение. В лучшем случае Уэста можно было назвать контрабандистом. Когда-то просто торговец опиумом, теперь он не гнушался и менее респектабельными делишками. Я познакомился с ним в Гонконге после войны, работая на Китайскую станцию[1]. От тех же людей, с которыми меня свело знание языка и которые свели меня с Уэстом, я слышал, что он наравне с опиумом промышляет рабами… Они называли его «блэкбёрдер»[2].

Как всякий подлец, он вел себя тем более жестоко, чем слабее казалась жертва. Перед лицом же сильного он источал миролюбие и улыбчивость. Разговаривая с кем-либо из Королевского флота, он превращался в заискивающего лизоблюда, который только и ищет возможности услужить.

В качестве именно такой услуги он выдал нам местоположение пиратской флотилии, ее численность и вооружение. Навряд ли Уэста к этому подтолкнула гражданская сознательность. Куда скорее он устранял конкурентов.

– Согласен, мистер Уэст, выстрел превосходный, – сказал капитан. – Командор Хьюз, распорядитесь выдать орудийному расчету по чарке рома.

– Рома, тоже мне! Я припас для них целую коробку сигар, – сказал Уэст. – Видите, доктор? Капитан Андерсон прав. Сегодня ваши знания хирурга не пригодятся. Это все равно что стрельба по мишеням. Ха! Они уже улепетывают!

Отчасти так и было. Взрыв второй джонки, казалось, послужил сигналом для всей флотилии. Если на джонке имелась шлюпка, пираты спускали ее на воду, набивались в нее и что есть мочи гребли к берегу. Те, кому не хватало терпения дождаться шлюпки, прыгали за борт и плыли сами по себе. Далеко не всем суждено было добраться до суши, но, похоже, они считали, что уж лучше утонуть, чем попасть под пушки надвигающегося на всех парах «Чарджера».

Впрочем, бросать суда спешили не все.

– Вижу пять – нет, семь – кораблей, идущих к выходу из бухты, – сказал я.

Нас снова сотрясло, на этот раз залпом из тридцатидвухфунтовок: «Чарджер» подошел достаточно близко, чтобы добивать ядрами до спасающихся бегством пиратов. Капитан направил подзорную трубу на джонки, которые стремились попасть в открытое море, и кивнул.

– Что ж, время разделить силы, – сказал он. – Командор Хьюз, берите пинассу с абордажной командой и захватите джонки, которые остались в бухте. Мистер Перхем на куттере, во главе второй команды, займется тем же.

Я посмотрел на капитана, как бы говоря: «Поручите Джеку куттер?»

– Пора, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – А вы, доктор, будете сопровождать мистера Перхема. Ему может потребоваться ваш опыт. Как переводчика.

– Эх, жаль, я с вами не могу, – произнес Уэст, сверкнув бурыми зубами.

«Ага, крыса помойная, так я и поверил», – чуть не сорвалось у меня с языка.

Вместо этого я обратился к капитану:

– А вы на «Чарджере» отправитесь в погоню?

– Верно. И еще, доктор… Помните: шпагу держат острым концом от себя.

Вот каналья. Я не смог бы перечислить, сколько поединков он мне уступил за все эти годы или сколько китайских джонок мы с ним захватили во время и после войны.

– Благодарю, капитан. Я еще не совсем позабыл, что такое абордаж.

Он смотрел на уплывающие джонки, но на его губах играла легкая улыбка. Я же пошел обрадовать юного гардемарина новостью: ему предстоит возглавить первое в своей жизни сражение.

3

Для многих оказывается неожиданностью, что главной боевой силой на китайском театре были не крупные суда, а спускаемые с них лодки. Каждое судно несло на себе несколько таких лодок разного размера: чем оно было крупнее, тем больше. С их помощью перемещали людей и припасы с корабля на берег или с одного корабля на другой, а в Китайской станции на них отправляли абордажные команды, которые захватывали неприятельские суда или преследовали их на мелководье.

Если бы кто-то взглянул сверху, то счел бы нас сумасшедшими: небольшая лодка, часто весельная, вооруженная единственной носовой гаубицей, против нескольких джонок, значительно превосходивших ее и размером, и численностью экипажа. Однако мы регулярно одерживали верх над неприятелем, едва тот понимал, что сейчас его будут брать на абордаж.

Главным образом все сводилось к дисциплине – дисциплине и готовности сражаться. Китайцы в большинстве своем не желали с нами воевать, даже солдаты. Они знали, что существенно уступают по всем статьям: и в кораблях, и в орудиях, и в умении ими пользоваться.

И с огнестрельным оружием дела у нас обстояли намного лучше. Мало у кого из китайцев вообще имелись ружья, да и те – ненадежное, неточное, бесполезное старье, с которым они толком не упражнялись. Мы же располагали превосходными новейшими образцами и регулярно практиковались в стрельбе.

Если кто-то не знал о нашем преимуществе в вооружении и подготовке, то первого же столкновения хватало, чтобы раз и навсегда это усвоить. Противник успевал произвести один, может, два выстрела, все впустую, а после ответного залпа, точного и сокрушительного, терял всякое желание воевать дальше. Сражение заканчивалось.

О командовании нечего и говорить. В редких случаях, когда китайский офицер не сдавался сразу, у него еще получалось вдохновить солдат на сопротивление, но стоило ему побежать – а именно так обыкновенно и происходило, – как все остальные тут же кидались наутек. Никто не желал расставаться с жизнью за просто так.

И это регулярная армия. А теперь представьте, насколько ярче все перечисленное выражено у пиратов, которые по самой своей природе не воины, прошедшие подготовку и присягнувшие защищать родину, а изворотливые нахлебники в поисках легкой наживы.

Таким драка не нужна. Им бы лишь подкарауливать слабых и беззащитных, чтобы потом грабить их, убивать и насиловать, не встречая отпора. Как и американский блэкбёрдер мистер Уэст, пираты, почуяв настоящую силу, почти всегда отступали и обращались в бегство.

Вот поэтому даже одинокий куттер с небольшой командой был способен одолеть джонку с экипажем в сто и более человек.

Командор Хьюз, старший помощник капитана «Чарджера», возглавил пинассу – такую же вытянутую, обтекаемую, поворотливую, как и он сам. На пинассе имелось две мачты и больше места для гребцов, и потому она двигалась быстрее нас.

Мы с Джеком отправились на куттере – округлой беспалубной лодке вроде широкой шлюпки, десяти ярдов в длину и с небольшим парусом посередине. И на пинассе, и на куттере стояла двенадцатифунтовая носовая гаубица, а абордажную команду составляли матросы и морские пехотинцы.

Пока мы ждали своей очереди погрузиться на куттер, я заметил, как у Джека трясутся руки. Он изо всех сил сжимал револьвер, а на поясе у него висела абордажная сабля.

– Боя может и не случиться, – очень тихо сказал я ему. – Почти все пираты уже побросали свои суда.

– Да, видел, – отозвался Джек.

– Во время абордажа пусть сражаются морпехи: у них длинноствольные ружья и штыки. Твое оружие нужно только для самозащиты. Возьми револьвер в левую руку.

– Но я правша, – недоверчиво возразил он.

– Поэтому в правой руке ты держишь саблю.

Если на тебя нападут, наведи револьвер противнику точно в грудь и стреляй. Одним выстрелом ты навряд ли его убьешь, даже, возможно, не остановишь. Зато он непременно замедлится, и ты успеешь либо добить его саблей, либо отразить удар.

Я видел, как он мысленно пробует повторить за мной мои объяснения.

– А пока что оружие можешь убрать. Твоя задача – отдавать приказы и, если придется, встать за гаубицу. На случай сопротивления.

Наконец все десять человек погрузились в куттер, спустились на воду посредством шлюпбалки, особой лебедки, и оттолкнулись – по счастью, без происшествий. На море постоянно что-то идет кувырком. Кругом движение и качка, подчас внезапная, болтаются снасти, ходуном ходит такелаж. Несчастные случаи уносили больше жизней, чем сражения.

Матросы налегли на весла, и мы понеслись к оставшимся в бухте джонкам. Уцелело всего восемь судов, еще одно было объято пламенем, а другое шло ко дну. Пираты продолжали прыгать за борт и грести к берегу, и палубы, казалось, уже почти совсем обезлюдели.

«Чарджер» дал очередной залп по устремившимся прочь пиратским шлюпкам, осыпая их ядрами и бомбами. Вода вокруг вздымалась фонтанами; одну из шлюпок ядро перебило пополам, и та в мгновение ока затонула.

Я не мог отвести взгляд от погони. Военные джонки были крупные, пузатые, с задранным носом и кормой, неповоротливые; «Чарджер» в сравнении с ними казался стройным и стремительным. Гепард, преследующий раненых буйволов.

Отчетливо вспомнилась война. Выгнутые китайские суда с рифлеными парусами, беспорядочно мечущиеся, будто пьяные, и наши низко сидящие, обтекаемые, угловатые корабли, скользящие легко и точно, словно акулы в стае ламантинов.

Шансов у них не было, даже при численном превосходстве. Почти каждое сражение завершалось разгромом в нашу пользу.

– Мистер Перхем! – Окрик командора Хьюза с пинассы прервал мои воспоминания. – Ваше крайнее левое судно в шеренге. Я захожу справа. И берегитесь смрадных горшков!

Мы уже были на расстоянии пушечного залпа, но огонь никто не открывал. Наш куттер вихлял на волнах, матросы продолжали усиленно грести, а я, не зная куда деть руки, принялся рассматривать свое ружье.

И ружье новое, и модель новая – как и всё для меня в Королевском флоте. Подобно морю, он беспрестанно менялся, следуя за бегом технического прогресса. Паровые двигатели и гребные винты, бомбовые пушки, ружья с нарезным стволом, делавшим их гораздо более дальнобойными, чем старые гладкоствольные мушкеты…

Когда я впервые попал во флот, от старожилов только и приходилось слышать, как сильно все изменилось с нельсоновских времен. И вот теперь уже я поражаюсь, насколько далеко вперед шагнула военная техника и сам подход к ведению войны.

– Скажите, доктор, вы ведь много абордажей повидали? – спросил Джек.

– Да, и уже не упомню, сколько раз вызывался в них участвовать.

– А зачем?

– Чтобы отвлечься от… – начал было я, но затем осекся.

– От чего?

– От жары, – сказал я.

– Да уж, жара здесь постоянно, – сказал Джек.

– Ничего, скоро привыкнешь. А теперь соберись: вот твоя первая цель.

Мы подошли на винтовочный выстрел, и я ощутил, как меня наполняет знакомый азарт, ради которого я на самом деле и напрашивался принять участие в абордаже или десанте, а вовсе не для того, чтобы спастись от жары, – от нее так и так не спасешься. Азарт боя отгонял призраки моего лондонского прошлого.

Меня взяли на службу хирургом, но по-настоящему в своей тарелке я себя чувствовал, ходя на абордаж. Когда начинает колотиться сердце, учащается дыхание, кругом звучат крики, и выстрелы, и схватка, – тебя затягивает. Ни о чем другом не думаешь; горечь потерь и утрат отступает.

В минуты затишья мысли о том, чего я лишился – жены, ребенка… – заполняли мой мозг и утаскивали в самую бездну отчаяния. В гуще же дыма, канонады и звона клинков все это растворялось и уносилось прочь.

А потом опять наступала тишина, и вместе с ней тяжким грузом наваливалась безысходность. И я молился о том, чтобы поскорее был новый бой – какой угодно, лишь бы хоть ненадолго развеять мрак, угнетающий мой ослабевший дух.

До первой джонки оставалось всего несколько ярдов, и я, как мог, взял верхнюю палубу на прицел. Пиратское судно громадой возвышалось над небольшим куттером, и даже выпрямившись в полный рост до поручней не дотянуться. Будто стоишь на земле рядом со слоном и прикидываешь, как бы взобраться ему на спину.

Именно в таком положении мы были уязвимее всего. Китайцы могли сбросить сеть, которая пригвоздила бы куттер, и нас заодно, к месту, чтобы затем добить копьями, а могли закидать смрадными горшками. Так мы называли глиняные шары, набитые порохом, гвоздями и еще какой-то гнусной смесью, которая при взрыве распространяла тошнотворный удушающий газ.

Какой-нибудь матрос забирался повыше на мачту, ему туда поднимали корзины с горшками, и он принимался швырять их один за другим в наши лодки. Достигая цели, такой снаряд разбрасывал вокруг себя огонь и картечь, а едкий дым вынуждал прыгать за борт, если не хочешь задохнуться.

На мачтах я никого не видел, но сердце у меня все равно стремительно колотилось, когда первые морпехи стали перебираться через поручни на палубу джонки. Уши мои отчаянно ждали услышать ружейную пальбу, боевые выкрики – хоть что-нибудь, что рассеяло бы тишину. Однако ничего не происходило.

Подъем на чужой корабль – дело медленное, муторное, как будто нескончаемое. Ты стоишь в лодке, ждешь своей очереди, при этом стараясь удержать равновесие, качаясь на волнах вверх-вниз, туда-сюда. Неприятельское судно тоже то вздымается, то опускается; то отдаляется, то с треском ударяется о борт лодки, угрожая сшибить с ног. И в любой момент из-за поручней сверху может внезапно возникнуть враг и выстрелить в тебя, или метнуть копье, или бросить чем-нибудь. А ты совершенно беззащитен.

Наконец, пора. Абордажные крюки заброшены, перед тобой болтается канат – хватайся и лезь. Иногда матросы или морпехи, которые поднимаются раньше, наподобие ледоруба вгоняют в деревянный борт топорик, чтобы можно было опереться и, оттолкнувшись, тем самым ускорить подъем.