- -
- 100%
- +
Войском он по-прежнему не распоряжался, царских одежд не носил и на место Эншакушанны не садился, а когда приходили послы, принимали их старейшины, и он сидел рядом и записывал. Однако на вопрос посла, согласен ли город, люди оборачивались к писцу, и он смотрел в табличку и говорил, что записано согласие, и этого хватало. Когда приехали люди из Ура и старший из них спросил, кому передать табличку их господина, старейшины помолчали, а потом один сказал: дай ему. Позже Дуду узнал, что в Уре о нем стали говорить как о человеке, через которого отвечает Урук, и сказал отцу, что сказали неправильно, ибо отвечает совет. Отец, который уже почти не работал, спросил, кто составляет ответ, кто знает решенное и кто хранит прежние записи, выслушал все три ответа и заметил, что архив сам никому не отвечает, а стало быть, в Уре сказали не совсем неправильно.
Теперь царственность пребывала в Лагаше, и это чувствовалось в самых обычных делах: слово Энметены принимали там, где еще недавно требовалось решение из Урука. Одни в Уруке предлагали войну, другие отвечали, что война без царя подарит Энметене еще одну победу. Дуду входил в такие споры лишь тогда, когда спрашивали о возможностях города, и приносил счета: сколько людей можно собрать, сколько имеется зерна, сколько металла лежит в храмовых кладовых. Он читал счета до конца, и к концу чтения о войне уже говорили тише. Военный начальник Ур-Инанна сказал ему однажды, что он умеет сделать всякий замысел маленьким, и, услышав в ответ, что тот лишь называет цену замысла, рассмеялся, что именно это и сказал. Слава рассудительного человека к тому времени вышла за пределы дома писцов, и дня, когда это случилось, назвать не мог никто; сам же он ее вовсе не замечал, ибо одежды остались прежними, дом прежним, а отец по-прежнему считал зерно, прежде чем сложить мешки.
Совет, на котором ему поручили держать место власти, начался с людей, присланных из Ура, Уммы и Киша с табличками и вопросами к Уруку. Письма из трех городов ожидали ответа, и к полудню Ур-Нисаба, уже седой писец, служивший еще при Эншакушанне, сказал, что они снова сделают то же самое: решат и разойдутся, потом он напишет, а через месяц придет новый вопрос. На вопрос, что же он предлагает, тот ответил, что городу нужен человек, который отвечает за решение после того, как совет встал, и услышал от военного начальника, что это называется царь, а царя у них нет.
Самый старый из присутствующих, молчавший почти весь день, спросил, кто теперь отвечает от имени Урука. Ему сказали: совет. Тогда он спросил, кто хранит решения, находит прежние записи и составляет ответы другим городам. На все это назвали Дуду.
— Значит, половину дела вы уже отдали одному человеку, — сказал старик. — Осталось поручить ему связывать остальное.
Военный снова предложил назвать царя, но старик возразил: царственность ушла из Урука, и совет не вправе присваивать ее человеку. Речь шла только о том, чтобы кто-то держал пустующее место в городских делах, пока не станет ясно, кому принадлежит царское достоинство.
Дуду попросил перечислить, что означает «держать место». К вечеру записали: принимать вместе с советом людей, прибывающих от других городов, отправлять ответы после решения совета, следить за городскими работами через назначенных людей, при внезапном нападении распоряжаться защитой до созыва совета. Земли, кладовые и люди Эанны оставались под храмовым управлением. Дуду перечитал запись и увидел, что в ней собрали обязанности, которые он прежде выполнял по отдельности. Достоинства к ним не прилагалось.
Военный отказался: он умел распоряжаться людьми и стенами, но не городскими записями. Человека из рода Эншакушанны совет не принял, опасаясь, что временное место станет наследственным. Храмовый управитель тоже остался при Эанне. Тогда кто-то назвал Дуду.
Он напомнил, что остается писцом и никогда не командовал войском. Старик ответил, что именно человека вне царского дома город сейчас и сможет принять.
— На какой срок? — спросил Дуду.
— Пока не решится дело о царственности.
Он еще раз перечитал перечень обязанностей и согласился держать это место до тех пор, пока не станет ясно, кому царственность принадлежит.
Когда совет расходился, старик задержался и сказал, что завтра придут люди из соседних городов и принимать их теперь придется Дуду.
— Ты вправду думаешь, что это временно? — спросил он.
— Все временно.
Ответ Дуду не понравился. Он предпочитал сроки.
Вечером он снова пришел в дом писцов, как в ту ночь, когда требовалось оформить выдачу зерна для расчистки канала. Наутро следовало ответить на одно из посольских писем. Прежде он написал бы, что совет Урука постановил; теперь совет назначил того, кто должен удерживать решение после собрания, и, значит, имя его надлежало поставить там, где в подобных письмах прежде стояло имя человека, отвечавшего за город.
Он приготовил глину, сделал табличку чуть шире обычной и начал текст. Первые строки легли хорошо: место для обращения и самого ответа он рассчитал заранее. После текста ответа следовало поставить имя, и он начал писать его полностью: Лугалькингенешдуду.
Полное имя занимало много места, и он знал это всю жизнь. В хозяйственных записях его порой сокращали, сам же он при чистовой записи всегда предпочитал полную форму, а сегодня сокращать было нельзя, ибо впервые он ставил собственное имя там, где прежде стояло имя правителя.
Он дошел до края строки и увидел, что ошибся в расчете. Места не хватало. Можно было стереть строку и начать выше, глина оставалась достаточно влажной; можно было сузить последние знаки, однако тесных знаков он не любил; можно было взять новую табличку, но все остальные строки выстроились ровно. Тогда он перенес окончание на следующую строку. Два последних знака остались одни: Ду-ду. Он прочел табличку целиком. Содержание было правильным, формула правильной, имена стояли на своих местах, и лишь собственное его имя портило строку. Он посмотрел на перенос, потом отложил табличку сушиться.
Он остался недоволен.
Глава 2. Эанна
Наутро пришли двое людей из Ура и Уммы, каждый со своей табличкой, и Дуду принимал их вместе со старейшинами, как было записано накануне. Прежде оба говорили бы со старшим из присутствующих, а после ждали, покуда совет соберется вновь и даст ответ; теперь старейшины выслушали их, обменялись несколькими словами и посмотрели на него. Он спросил о количестве зерна, о сроке и о людях, которые должны сопровождать груз, и сказал, что решение будет дано после полудня.
Дальше пошло так же. Совет собрался, решил первое дело, отложил второе, Дуду составил ответ и к вечеру прочел его тем, кто прикладывал печати. Потом распределяли людей на починку южной стены, потом выясняли, кто обязан очистить два меньших отвода канала, и постепенно новое устройство сделалось привычным: люди знали, куда идти с решением, которое оставалось исполнить, старейшины знали, кого оставить после собрания с недоговоренными делами, храмовые управители знали, чье слово принесет им решение совета без нового ожидания.
Дело осложнилось, когда с новым порядком пришлось иметь дело другим городам. Через два месяца из Уммы пришел ответ в глиняной оболочке с их печатью. Умма соглашалась с содержанием, а в конце спрашивала, какое достоинство носит человек, чье имя стоит при решении совета Урука. Дуду взял чистую табличку и начал перечислять: поставлен советом держать решение после собрания, принимает посланников вместе со старейшинами, составляет ответы, распоряжается городскими работами через назначенных людей. На короткий вопрос ушло шесть строк, а до храмовых оговорок он еще и не дошел. Тогда он стер написанное и составил короче: действует по решению совета Урука и отвечает за исполнение принятого.
Через месяц из Киша пришло письмо, обращенное к старейшинам Урука, и его имени там не было вовсе. Содержание совпадало с тем, чего Урук добивался, оттого он и не задержался на письме, однако старый советник, прочитав, спросил, ему ли отвечали, и, услышав, что Уруку, повторил вопрос еще раз, а после кивнул и положил табличку обратно.
Серьезнее вышло с Уром. Медь шла оттуда давно, и договор о ней совет несколько раз продлевал, а затем передал Дуду, чтобы новый порядок был записан на год вперед. Он составил текст, назвал количество металла, зерно и ткани, которыми Урук отвечал, и отправил табличку с двумя людьми, хорошо знавшими дорогу. Вернулся один и положил договор перед ним. На обороте стояла короткая приписка: условия принимаются, и пусть Урук назовет достоинство человека, который отвечает за их исполнение после того, как нынешних старейшин не станет. Приехавший прибавил, что его там спрашивали, кто этот человек, и он ответил, что тот держит власть в городе по решению совета.
— Тогда спросили, как называть его при этом.
В комнате засмеялись. Дуду вечером снова достал текст, которым совет определил его обязанности, и в который раз нашел написанное ясным: послы, городские работы, войско при нападении, решения совета, оговорки Эанны. Внутри Урука этого хватало, ибо всякий здесь помнил, как и почему появился текст. За городской стеной от всего этого оставались его имя и несколько строк, которыми приходилось объяснять каждое его действие.
Через несколько дней совет снова обсуждал письмо из Ура, и один предложил написать, что Дуду отвечает за город, другой напомнил, что то же самое уже писали в Умму. Ур-Инанна, долго сидевший молча, спросил, поймут ли его, если он пошлет человека и напишет, что тот ведет сто воинов, и, услышав, что поймут, спросил, поймут ли, если написать, что человек ведет людей, покуда не решено, кого поставить над войском.
— Спросят, кто он такой.
Никто не засмеялся, и решение отложили.
Днем Дуду пошел в храм. Из средней части города Урук выглядел нагромождением строений: плоские кровли сходились почти вплотную, между ними тянулись узкие улицы, кое-где открывавшиеся к каналам, по которым входили лодки с зерном, тростником и шерстью. Дальше поднималась городская стена, а за нею лежала ровная земля и полоса воды. Город был низок, и над кровлями поднимались одни лишь священные постройки.
Над городом выделялись два древних священных участка: Куллаб Ана и Эанна Инанны. Каждый занимал значительное пространство среди городской застройки, со своими стенами, дворами и храмовыми зданиями.
Над Эанной поднималась высокая храмовая терраса со святилищем Инанны на ней. Ее толстые глинобитные стены были расчленены выступами и глубокими нишами и хорошо виднелись над плоскими крышами домов. Издали различалась прежде всего верхняя часть святилища; ворота, дворы, кладовые и другие постройки храмового комплекса становились видны только при приближении.
Участок Эанны был обнесен собственной стеной и занимал столько места, что издали казался отдельным городом внутри города. Внутри стены располагались дворы, кладовые, мастерские, жилища служителей и храмовые здания, соединенные проходами. Люди входили в одни ворота с животными и корзинами, выходили другими с пустыми сосудами и табличками, и движение это шло с утра до темноты.
Ближнюю к воротам часть Дуду знал по ежедневным делам. В первый двор по утрам приводили животных, в кладовые ссыпали зерно, в помещениях для шерсти принимали и выдавали тюки, а в комнатах писцов считали, записывали и сверяли. Сюда он ходил много лет и обыкновенно сворачивал к писцам, не заходя дальше.
За хозяйственными дворами начиналась та часть, ради которой существовало все остальное, и туда писец входил лишь по делу. Там менялся запах: глина и шерсть оставались снаружи, внутри стояли запахи масла и дыма, а воздух был прохладен и неподвижен. Один двор переходил в другой, между ними поднимались глухие стены, и за каждой следующей дверью становилось тише; голоса погонщиков и счетчиков зерна оставались позади.
После смерти Эншакушанны он бывал здесь чаще, а однажды старший храмовый служитель попросил его остаться при вечернем подсчете. Последний двор был почти пуст, свет падал сверху на стены, проходы под навесами оставались в тени. У подножия террасы стояли сосуды для возлияний, выше шла лестница, и наверху Дуду видел дверной проем и светильники по обе его стороны. Изображения богини отсюда не было видно. Он задержался, прежде чем служитель позвал его дальше.
Сама работа была ему знакома, но здесь ее выполняли в иной последовательности: запись составляли по ходу приготовления, а не после выдачи, как у кладовой. Жертвенное мясо считали отдельно от еды служителей, а хлеб, принесенный перед изображением богини, проходил через запись дважды, при внесении и после того, как его уносили. Дуду спросил, зачем записывать второй раз, и услышал, что затем, чтобы знать, что вернулось. На вопрос, много ли пропадает, служитель ответил, что не пропадает ничего.
— Тогда что она берет?
— Не то, что мы взвешиваем.
Больше он не спрашивал. В следующий раз его позвали проверить старую утварь, и оказалось, что иные вещи нельзя ни выносить, ни употреблять снова; их складывали в отдельном помещении вместе с обломками статуй. О медной чаше с трещиной он спросил, отчего ее не переплавить, и услышал, что ею пользовались здесь, а на вопрос, сколько все это будет лежать, старший служитель ответил, что лежать оно будет, покуда лежит.
Так шло несколько месяцев. Дуду проводил в Эанне все больше времени, поскольку городские решения все чаще касались храмовых людей, земли, зерна или работ, и ему следовало знать, где кончается его поручение и начинается храмовый порядок. Однажды он пришел до рассвета и остался до следующего утра. За это время одну и ту же пищу успевали принять, отнести во внутренние помещения, принести богине, вынести обратно и снова пересчитать; прежде в его записях все это занимало несколько строк.
Воду брали отдельно для омовения служителей, отдельно для сосудов; ту же, которую подавали перед богиней, набирали только из одного колодца и несли в закрытых кувшинах. Хлеб для приношения ставили прежде хлеба для служителей, а тесто для него месили в особой квашне, которую для другой выпечки не употребляли. Огонь разносили по светильникам, начиная с дальних, а обратный ход при вечернем гашении шел от входа внутрь.
Служба открывалась умыванием и одеванием изображения. Дальше вносили еду и питье, ставили, задергивали завесу и ждали. Ожидание было тем, чего Дуду не сумел записать: в его табличках между внесением и выносом стояло время, а время это ничем не заполнялось, люди просто стояли молча, и однажды он спросил, сколько следует ждать, и услышал:
— Пока служитель не даст знак.
Потом завесу отдергивали, приношение уносили и делили, и всякая доля имела свое имя, а хлеб, побывавший внутри, звался иначе, чем тот, что пекли рядом из той же муки. Люди ходили по храму свободно, покуда не начиналось приготовление, и тогда движение менялось: одни отступали за второй двор, другие оставались, и Дуду поначалу принимал это за порядок старшинства, а потом увидел, что старший над кладовыми стоит снаружи, тогда как молодой человек, носивший воду, входит внутрь. Он спросил, отчего так.
— Он носит воду.
Дуду помедлил, затем записал это рядом с именем мальчика. В обычных храмовых списках такой работы отдельной строкой не было.
Сперва он просто запоминал все как расписание, а потом обнаружил, что знать время службы недостаточно. Человек, отвечавший за вечернюю службу, однажды задержался за стеной из-за спора о поле, и Дуду спросил, отчего его ждут, если начать можно и без него; ему объяснили, что тот должен сказать первые слова, а он заметил, что слова эти знает и другой. Старый служитель, тот самый, который толковал ему про хлеб, посмотрел на него с любопытством и спросил, станет ли царем чужой писец, написавший царские титулы правильно. Дуду промолчал, и служитель ответил сам:
— Слова порою принадлежат тому, кто их говорит.
Дуду признал ответ старика разумным.
Спустя время эти первые слова пришлось сказать ему самому. Человек, отвечавший за вечернюю службу, не пришел из-за болезни. Посланный к нему вернулся и сказал, что с ночи того трясет и он не может подняться; дома уже были лекарь и человек, знавший заклинания. Один растирал больного маслом и давал ему пить воду с травами, другой сидел у изголовья и называл то, что должно выйти из тела. Старший служитель спросил, началось ли чтение до восхода, получил утвердительный ответ и больше о больном не спрашивал.
Служба была связана с городским приношением, которое Дуду привез от совета. Старший служитель спросил, помнит ли он первые слова, и, услышав, что помнит, велел говорить.
— Я писец.
— Сегодня ты принес дар города.
Дуду попросил табличку.
Ему принесли старую копию с несколькими стертыми знаками, он прочел текст про себя, дождался, покуда внесут масло, и произнес положенное. Жрец принял сосуд, светильники горели ярко, и вскоре Дуду вернулся к своим табличкам. На следующий месяц его попросили прочесть ту же формулу снова, а еще позже он уже обходился без копии.
Вопрос о его положении тем временем оставался нерешенным. Из Ура пришло второе письмо: условия принимали по-прежнему и просили назвать достоинство того, кто отвечает за исполнение. Совет собрался вечером и стал искать слово. Один из старейшин предложил угула, но Дуду сказал, что так называют человека, поставленного над работниками. Кто-то предложил титул «нубанда», однако и он подходил не больше: такой человек мог распоряжаться людьми или работами, а в Уре спрашивают, какое достоинство имеет человек, который отвечает от имени города.
— Напишите «лугаль»и закончим, — сказал Ур-Инанна.
После этого заговорили все разом. Храмовый управитель сказал, что царское достоинство ставят при имени не так просто, как должность при складе. Военный спросил, кто созовет людей, если враг подойдет ночью, и, услышав, что это записано отдельно, сказал, что потому и говорит о царе. Тогда кто-то спросил, царь ли Энметена, и заговорили о том, что Лагаш прочтет это письмо по-своему.
— Это разные записи, — сказал Дуду. — Лугаль Унугесть царь города. Старшинство над городами пишется лугаль калама, и Эншакушанна писал оба титула.
Тогда храмовый управитель напомнил, что в Лагаше самого Энметену называют энси, и сказал, что писцы Гирсу, скорее всего, тем же словом назовут правителя Урука.
— Пусть называют, — сказал Ур-Инанна. — Мы пишем для Ура.
Он рассмеялся и заметил, что вся его жизнь состоит из таких различений.
Старый советник спросил, как быть, если царь Урука откажется признать Энметену старшим; военный ответил, что тогда будет война, а на вопрос, что если признает, сказал, что тогда война будет не из-за имени. Храмовый управитель прибавил, что написать они могут любое слово, а потом это имя принесут в Эанну и поставят перед Инанной как имя царя, и на замечание, что имена ставят перед нею каждый месяц, согласился, что ставят, да иные.
Дуду спросил, что при этом переменится, и услыхал: порядок службы. Управитель перечислил омовение, одежду, приношение от города, слова перед входом, слова внутри, ночь при храме и утренний выход, и дважды Дуду останавливал его, чтобы уточнить незнакомое название.
— И после этого в Уре перестанут спрашивать?
Храмовый управитель помолчал.
— После этого мы сможем поставить имя перед богиней как имя царя.
— Я спросил другое.
— Другого ответа у меня нет.
Старый советник сказал, что и этого довольно. Дуду думал иначе, однако следующие дни провел в храме больше обычного, слушал объяснения и записывал порядок на малых табличках. Омовение оказалось делом простым, одежда сложнее, ибо годилась не всякая ткань; дар города составляли отдельно от его собственного; слова тоже делились, и часть произносил он, часть храмовый служитель. Больше всего вопросов вызвала ночь, и на вопрос, для чего оставаться, старший служитель подумал и сказал:
— Чтобы утром вышел тот же человек.
Дуду посмотрел, шутит ли старик, и увидел, что тот говорит всерьез. Он спросил, кто же может выйти вместо него, услышал, что никто, и заметил, что в таком случае он и так выйдет сам. Объяснение осталось неясным, однако больше он не спрашивал.
В день поставления он проснулся раньше всех в доме и пошел к Эанне. У внешнего двора уже ждали люди совета: военный начальник Ур-Инанна пришел в обычной одежде, без оружия, и от этого выглядел непривычно.
Городской дар принимали при нем: двое храмовых людей пересчитали хлебы, взвесили масло, осмотрели шерсть и отставили один сосуд, у которого нашли скол по краю. Дуду поймал себя на том, что следит за счетом, и заставил себя отвернуться.
Омовение прошло так, как ему объясняли. Свою одежду он снял в малом помещении у второго двора и отдал человеку, который сложил ее и унес, и это оказалось единственным за весь день, чего он не ожидал: он не спросил заранее, куда ее денут, и теперь спрашивать было поздно. В храмовой одежде было меньше ткани и украшений, чем в парадном облачении Эншакушанны, которое Дуду не раз видел при церемониях, и все в ней принадлежало храму, отчего ему стало проще: происходившее покамест походило на службу.
Потом он ждал. Помещение было тесное, с одним высоким проемом, и оттуда слышалось, как во дворе переговариваются старейшины и как кто-то прикрикнул на носильщика. Однажды за стеной засмеялись, и смех был обыкновенный, дневной, и от этого стало покойнее. За ним пришли, когда голоса во дворе смолкли.
В первом дворе стояли старейшины, и дальше их не повели. Во втором остались люди совета и старший над кладовыми. Внутрь прошли храмовый управитель, старый служитель, двое молодых служителей и сам Дуду, и он отметил, что людей было меньше, чем при обычном вечернем приношении.
Он произнес свое полное имя, имя отца и название города. Старый служитель назвал Инанну, после чего внесли городской дар. Он повторил слова, которые учил последние дни, и услышал ответ храмового служителя. Потом читали старые формулы, и иные он знал с детства: в них перечислялись прежние правители Урука, дела, которые им приписывали, храмы и земли, связанные с их именами.
Назвали Энмеркара. Он услышал рассказ о царе Урука, об Инанне и о далекой Аратте, откуда в город должны были прийти богатства; эти слова он тоже знал, и ему всегда нравилась та часть, где посланец должен помнить длинную речь, потому что в детстве он не понимал, отчего ее попросту не записали. Теперь часть старого сказания произносил он сам. Имя Энмеркара он произнес без запинки, затем назвал Аратту и Инанну и кончил формулу там, где следовало.
Во внутреннем помещении горели светильники, числом меньше, чем он ожидал. В положенное время один служитель должен был взять ближний светильник и переставить его дальше, после чего начиналась следующая часть. Человек подошел, взял лампу и остановился: пламя горело очень ярко. Он подождал и посмотрел на старшего служителя, который тоже смотрел на лампу. Перед следующим чтением огонь этой лампы полагалось погасить и зажечь другой от второго сосуда. Служитель прикрыл фитиль маленькой крышкой, а когда поднял ее, пламя не погасло. Он прикрыл снова; пламя уменьшилось и выпрямилось. Позади кто-то тихо сказал несколько слов, которых Дуду не разобрал.
Старший служитель протянул руку.
— Оставь.
Лампу поставили обратно, следующую зажгли отдельно, и служба пошла дальше. Дуду еще некоторое время смотрел на первый светильник и решил, что крышка легла неплотно: край у нее был старый, фитиль новый, воздуха под нею могло остаться довольно. Он собирался после службы спросить, часто ли такое случается, но потом забыл.
Вечером, когда большая часть людей вышла, старший храмовый служитель принес ему хлеб и воду и сказал:
— Хорошо приняла.
Дуду решил, что речь о службе, и ответил, что ошибок не было.
— Я не про ошибки, — сказал старик, поставил хлеб и ушел.
Ночь в Эанне оказалась длиннее, чем он ожидал. В городе долго слышались голоса, потом утихли; несколько раз проходили храмовые люди, приносили масло и воду; он спал мало, сидя у стены, и под утро ему приснилось, что он снова идет через Эанну, только дворы были пусты и двери стояли открыты. Он проходил одну за другой, не встречая служителей, и всякий раз оказывался дальше внутри, чем бывал наяву. Последняя дверь вывела его в помещение, которого он не знал. Светильников там не было, однако стены различались ясно, словно слабый свет шел от самой глины. У дальней стены стояло низкое ложе, застланное светлой тканью; рядом были поставлены хлеб, финики и чаша.
Женщину он увидел не сразу. Она сидела у ложа и ждала его. На ней была длинная одежда, темная у ног и светлеющая к плечам, волосы лежали свободно, а лица он потом вспомнить не смог, хотя во сне ему казалось, что он видел его много раз. Он остановился у входа, ожидая, что она назовет его или велит подойти, но женщина ничего не сказала.