Дороги Мага. Странник Межмирья

Глава 1. Дом писцов

Глину для табличек отбирали особенно тщательно. Урук стоял среди глины, ею укрепляли берега каналов и подновляли дворы, и отец говорил, что между глиной для стен и глиной для слов разница такая же, как между человеком, несущим корзину, и человеком, знающим, куда ее нужно нести. В кирпиче камешек оставался и служил общей крепости наравне с соломой и водой; в табличке же любой камешек портил написанное. Оттого глину для дома писцов очищали от ракушек и мелкой гальки, долго мяли ногами, а после отец разламывал комок и внимательно осматривал середину, и если внутри оставалась сухая крошка, работу начинали заново.

Так Дуду с малых лет знал, что слово начинается задолго до тростниковой палочки, и что прежде всего надлежит решить, сколько этому слову предстоит жить. Для учета зерна хватало таблички в ладонь, а когда счет завершали, глину просто размачивали и пускали в дело снова; для посвящений и благословений строки рассчитывали заранее, глину сушили дольше и прятали в кладку так, чтобы ее мог прочесть и тот, кто откроет стену через много лет.

Лугаль-эзен, что означает «Господин праздника», был писцом при Эанне, доме неба посреди Урука, где служили Инанне, и Дуду помнил отца уже старым, с опухшими пальцами, плохо державшими стилус. Двое старших братьев служили при храмовом хозяйстве. Дом их стоял близ внешней стены храмового участка и был из средних: каждый месяц приходило зерно, масло поступало вовремя, шерсти хватало на одежду. Имя отца знали и в больших домах, и среди носильщиков, потому что всякий раз, как в Эанне спорили о ячмене, выданном три месяца назад, или о меже, перенесенной после разлива, спор шел уже с тем, что было нажато тростником на глине. Отец любил повторять, что царь забывает, а табличка помнит; дед однажды заметил на это, что помнит она лишь до тех пор, покуда ее не найдут. Отец обиделся, а мальчик хорошо запомнил тот спор.

Полное имя его было Лугалькингенешдуду, «Царь на своем месте», и именно так его записывали там, где требовалось назвать человека полностью. Дома, однако, длинная форма продержалась недолго. Мальчик рано научился ходить и с тех пор неохотно оставался там, где его посадили: увязывался за братьями во двор, добирался до комнаты, где отец держал таблички, однажды дошел до самой внешней стены Эанны, прежде чем его заметили. А потому домашнее Дуду, «Идущий», хорошо подходило ребенку, который все время был в движении, и постепенно именно так стали звать его отец, братья и соседи.

Однажды, когда мальчиков впервые учили писать собственные имена, один из учеников спросил, отчего в имени Дуду стоит знак царя.

— Потому что так пишется его имя, — ответил наставник. — Царское достоинство ставят после имени, когда оно есть. У него его нет.

Наставник спросил, как звать носильщика, что возит им глину с берега. Мальчик ответил, что Лугаль-эда. Наставник велел написать это имя рядом с именем царя и посмотреть на оба, после чего вернулся к списку и велел Дуду переписать длинную строку еще раз.

Палочку с настоящим срезом ему дали лет в шесть или семь, и первые месяцы позволяли только отрабатывать клинья, ибо знак надлежало складывать из нажимов, и от силы руки зависела глубина, от угла ширина, от поворота палочки форма головки. Когда он спрашивал, отчего знак нельзя сделать иначе, если слово и так понятно, отец отвечал одинаково: тогда это будет другой знак.

За знаками пошли списки: зерно, ячмень, эммер, масло, шерсть, овца, коза, бык, осел; потом сосуды, орудия, деревья, птицы и рыбы; потом города, боги, должности, ремесла, меры, названия полей и каналов. Каждая вещь существовала в мире и так же на своем месте среди записанных вещей. В списке городов Ниппур стоял рядом с Кишем, а до того и до другого было по многу дней пути. В списке сосудов рядом стояли ковш из дома и корабельная бочка. Соседство держалось разрядом, и Дуду выучил этот порядок прежде, чем побывал хоть в одном из тех городов.

Труднее всего давались титулы, ибо запомнить приходилось не правило, а образцы: у каждого царя свой порядок, в посвящении один, в письме другой. Наставник заставлял читать надписи прежних царей вслух и до конца, а когда мальчик из соседнего ряда спросил, зачем писать все, если и так всякий знает, кто он, велел ему назвать титулы Энмеркара. Это имя было известно каждому, о древнем царе рассказывали при Эанне и связывали с великим временем города, однако полного порядка его достоинств не назвал никто. Для Дуду это имя было частью храма, вроде камня в древнем основании. Он переписывал его много раз, и рука оставалась спокойной.

К четырнадцати годам он помогал отцу со счетами, к восемнадцати вел таблички, за которые отвечал своим именем. Считать было нетрудно; труднее было понять, к чему относится число, ибо десять гур ячменя означали и поступление, и выдачу, и долг, и жертву, и остаток. Оттого он рано усвоил, что большинство споров рождается из места числа, и, когда человек говорил, что ему выдали меньше, доставал предыдущую запись и читал строку, следующую, имя свидетеля и меру. Голоса он не повышал; там, где запись оставляла сомнение, говорил, что написано так-то, а о прочем следует справляться у человека, при котором выдавали зерно.

На двадцатом году Дуду женился. Невесту нашли в доме писцов при Куллабе, старом храме Ана, что стоял поблизости от Эанны, и дело сладили быстро, ибо обе семьи знали работу друг друга. Дар в дом невесты собирали всем домом: отец дал серебро, братья ячмень и шерсть, дед отдал два медных сосуда, которые держал с давних пор.

Дом от этого мало изменился: к зерну, которое получала семья, прибавилась еще одна доля, во дворе появилось больше женской работы, а через год родился первый сын. Мальчику дали имя Лугалькисальси — «Царь, наполняющий двор»; отец понимал его как пожелание полноты и достатка дому и записал его на небольшой табличке вместе с именем матери и днем рождения. Табличку положили к домашним записям, а сам мальчик первые годы проводил там же, где прежде рос Дуду, среди запаха влажной глины, корзин с готовыми текстами и разговоров людей, приходивших к писцам со своими счетами и спорами.

В первые дни мальчика старались без нужды не выносить со двора. У изголовья лежал маленький кусок обожженной глины со знаком, который принесла женщина из дома матери; вечером она же несколько раз проводила над ребенком рукой и тихо произносила слова, которых Дуду не знал. Он спросил жену, от чего они должны защищать, и та ответила, что новорожденного легко заметить тому, кому замечать его не следует. Через месяц глиняный кусок убрали в стенную нишу, а мальчика стали выносить к остальным.

Дуду привык к тому, что утром уходит в Эанну, а вечером возвращается в дом, где его уже ждут жена и сын; эта часть жизни складывалась своим порядком и редко попадала в записи, которыми он занимался днем.

Звать его стали сперва тогда, когда рядом не случалось старшего писца, потом оттого, что он хорошо помнил, где искать, а после оттого, что с ним обе стороны редко уходили обиженными. Мудрым молодого писца никто бы не назвал, такое слово было бы слишком велико; говорили, что он рассудителен, и это значило много, ибо мудрость принадлежала богам, древним царям и старцам из песен, а рассудительность требовалась каждый день. Через несколько лет и старшие писцы стали говорить: «покажи это Дуду», так же, как прежде говорили «покажи Лугаль-эзену». Отец, впервые услышав такое при нем, промолчал, а наутро отдал сыну ключ от одной из комнат архива, и это было важнее похвалы.

К тому времени победы Эншакушанны вернули Уруку старшинство среди соседних городов. После победы над Хамази в храм привели пленных, пришли обозы, и писцы работали неделями почти без отдыха, ибо все, что поступало в Эанну, надлежало сосчитать, разделить и записать: медь, серебро, оружие, скот, ткани, сосуды и люди. Пленных тоже считали: в первый день Дуду записывал мужчин, во второй женщин, в третий детей, и в перечне для каждого разряда отводилась своя строка. После один за другим стали возвращаться люди из новых походов: сперва из земель Аккада, затем из Киша; из Ниппура привезли записи и храмовые вести, и имя царя становилось длиннее, ибо добычу посвящали богам, и каждое посвящение следовало снабдить надписью. Дуду проверял, чтобы имя, титулы и название храма стояли в ней на своих местах.

Однажды старший писец позвал его в комнату, где готовили посвящение Энлилю. Из дворца прислали новое именование Эншакушанны — «господин Шумера» (Эн ки-эн-ги), — однако в образце не было указано, где поставить его рядом с прежним «Царем страны» (Лугаль калам-ма). Старший писец положил перед Лугалькингенешдуду черновик и велел найти для нового достоинства место. Дуду искал образцы два дня и близкого сочетания не нашел; отец, прочтя черновик, сказал, что раз достоинство новое, то старого порядка для него нет, и на возражение, что порядок есть всегда, велел его найти. Он попробовал поставить «господина Шумера» после «царя страны», но тогда новое именование выглядело добавленным к уже законченной титулатуре. В следующем черновике он переставил его вперед. Так строка читалась последовательно: сперва власть над Шумером, затем царское достоинство, и через два дня черновик вернулся со знаком одобрения.

В те годы он несколько раз возил посвящения в Ниппур, в Экур — великий храм Энлиля, — и впервые увидел город в сухой сезон, когда сюда стекались люди из разных земель. Эншакушанна слал сюда добычу и надписи, закрепляя свои новые достоинства, и Дуду находил это правильным: победы правителя постепенно удлиняли его титулатуру. И когда к прежним достоинствам прибавлялось новое, писцам приходилось решать, где поставить его в строке.

В последние дни из царского дома дважды приходили к Эанне за лекарем и за человеком, знавшим старые заклинания. Первый унес масло, травы и несколько малых сосудов; второй взял табличку с формулой против дурного ветра, вошедшего в тело. За обоими посылали в один и тот же день, и никто не спрашивал, чья работа важнее. От людей царского дома Дуду слышал, что жар ненадолго отступил, затем вернулся.

Эншакушанна умер в конце сухого времени, ночью, после нескольких дней болезни. Весть пришла утром, когда Дуду сверял у кладовой выдачу масла, и он понял ее издали, по человеку из царского дома, шедшему быстро и без головного убора. Через несколько дней стало известно и еще одно: человека, которого признали бы разом Урук, Ур, Киш и Ниппур, не нашлось ни среди родичей царя, ни среди военных начальников и храмовых сановников.

Победы пережили царя ненадолго. В Эанне ждали решения и несколько раз посылали людей к старейшинам. Ответы расходились: одни просили ждать до погребения, другие уверяли, что имя будет названо скоро. Имени все не называли, и через несколько недель приезжие стали отбывать, а некоторые поехали в Лагаш. Прошло погребение, затем положенные дни, однако в Эанну так никого и не привели для принятия царского достоинства. Совет продолжал собираться, храм совершал службы, склады открывались по утрам, но место, которое занимал царь, оставалось пустым.

Сначала полагали, что имя будет названо позднее. Потом стало ясно другое: царственностьбольше не пребывает в Уруке, из него ушло царское достоинство, которое прежде находилось здесь вместе с Эншакушанной. Где оно теперь пребывает, никто не мог определить по одному знаку. Это становилось видно постепенно. Все чаще за решением ехали в Лагаш, там подтверждали договоры, туда передавали споры, которые прежде дошли бы до царя Урука. Отдельно каждый такой случай имел свою причину, но вместе они указывали на одно: царственность переместилась к Лагашу.

Через несколько месяцев объяснения сложились в новый порядок, и Дуду смотрел на него так же, как смотрел на изменившийся список: строки стояли прежние, а место главного имени стало другим.

Город между тем жил: открывались ворота, стада уходили на пастбища, в Эанне принимали приношения, поля требовали воды, каналы очистки, работники ячменя. Совет старейшин собирался часто и договаривался тоже часто, исполнялось же редко. На одном таком собрании решили очистить главный отвод канала прежде подъема воды, и работа выходила общая: город давал землекопов, три больших дома выставляли своих людей и повозки, Эанна кормила всех ячменем из храмовых запасов. Указали число работников, определили меру зерна, и каждая из сторон скрепила решение своей печатью. Затем управляющий кладовой спросил, чьим распоряжением открыть кладовую, и спор об этом шел до вечера, а кончился тем, что решение о канале осталось принятым, и никто так и не определил, чьим распоряжением связать между собою обязательства города, трех домов и Эанны.

Наутро управляющий сидел у двери кладовой и на все доводы отвечал одно: принеси табличку, по которой я могу выдать. Он указал пальцем на место между распоряжением и свидетелями, где при Эншакушанне стояло имя, придававшее решению силу. К вечеру вода в канале стала ниже, и храмовый управитель сказал, что если завтра люди не возьмутся за отвод, воду по нему уже не удастся провести вовремя, и на вопрос, что же делать, ответил с раздражением: «воду держит табличка, а табличка твоя».

В дом писцов Дуду вернулся после заката и стал думать. Решение уже было принято и скреплено: под записью стояли печати всех, кому предстояло дать людей и зерно. Проблема заключалась в форме, ибо в порядке записи было место подтверждающего имени, и только оно связывало обязательства города, домов и Эанны в одно распоряжение. Составить все как храмовую выдачу значило переложить ответственность на Эанну, тогда как работы шли городские; разделить дело на отдельные решения значило задержать работу; оставить как есть значило дать воде сойти.

Новых слов дело не требовало, и он стал искать место для тех, которые уже были: дважды он переписывал содержание и стирал, а на третьей табличке поставил формулу решения совета туда, где прежде стояло подтверждение правителя. Вышло непривычно, и он проверил себя: совет действительно решил, печати действительно стояли, храм действительно должен был выдать указанное зерно. Изменилось только одно: прежде решение совета и подтверждение правителя были двумя разными ступенями, а теперь первая встала на место второй.

Утром управляющий прочел табличку дважды и услышал, что решение подтвердили все, кто должен дать людей и зерно, а печати стоят внизу. Он провел пальцем по оттискам, назвал их вслух по одному, сказал, что раньше так не писали, и услышал, что раньше был Эншакушанна. Потом попросил оставить две копии. Через час зерно начали выдавать, через три дня расчистку закончили, и вода пошла; о том, чьим распоряжением открыли кладовую, спросил после один управляющий, да и тот для порядка.

Через месяц надо было распределить людей на ремонт стены, и один из старейшин спросил, как писали тогда, с каналом; табличку достали и велели писать так же. Еще через два месяца по той же форме оформили выдачу древесины, потом распределение работников на плотине. Слова о том, что раньше так не писали, больше не звучали: теперь раньше уже писали.

Постепенно Дуду стали звать на собрания прежде, чем требовалась запись. Старейшины привыкли спрашивать, как было в прошлом году и кто отвечал за стену при Эншакушанне, и он отвечал, называл меру, находил имя, приносил табличку. Память у него была хорошая, однако уважение подкреплялось и тем, что он знал, где лежит нужная запись. Архивы Эанны росли долго, старые писцы помнили прежнее расположение, молодые — новое, а и то и другое знали единицы. Дуду разделил большие корзины, счета зерна отделил от решений о работах, посвящения — от хозяйственных записей. Ему возражали, что и так знают, где лежит.

— А когда нас не будет, кто найдет?

Старики поворчали, а уже через год пользовались его порядком. Переменились и споры, которые ему приносили: прежде речь шла о доле зерна, о поле, о долге, теперь же спрашивали о городе, и все чаще оказывалось, что прежний порядок продолжать невозможно, и тогда старейшины спрашивали, что он предлагает. Вопрос этот был ему неприятен: он привык записывать уже принятое решение, теперь же его спрашивали, каким должно быть само решение.