Корона Двух Миров

Серия «Древо историй. Фэнтези для подростков»

Anne Nesbet

THE WRINKLED CROWN

THE WRINKLED CROWN – Copyright © 2015 by Anne Nesbet

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and

Synopsis Literary Agency

Иллюстрация на обложке Echoworks

Внутреннее оформление Варвары Дубровской

© Е. Ю. Рыбакова, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1

Никогда не прикасайся к лурке

Это был, возможно, самый последний день Линни – какая ужасная мысль, – но луг сверкал от солнечного света, и ничто не предвещало беды. В воздухе стоял аромат зелени, тепла с примесью запаха овечьей шерсти и чуть различимым душком помёта. Или, наверное, лучше сказать, что весь луг неуловимо пах овечьим сыром – овечьим сыром и сеном. Эгей!

Линни мотнула головой, чтобы стряхнуть паутину мыслей. Сейчас не время думать об овцах!

Завтра ей исполнится двенадцать лет, и детству придёт конец. Это не обычный день рождения, по крайней мере для девочки, живущей в Сморщенных холмах. Их ворота пропускают не всех. Даже Линни – которая однажды высосала змеиный яд из ранки на руке подруги и дерзко выплюнула его в мох, где он зашипел, как сало на сковородке, – даже храброй Линнет пришлось отмахиваться от раздумий о дне рождения, приближающемся с каждым звонким тиканьем часов на главной площади деревни – «тик-дзынь-так». Завтра ещё не наступило. Завтра ещё очень далеко.

И как непрестанное напоминание об этом, из деревни позади них раздавалось робкое нежное бренчание лурки, отчего у Линни щемило сердце.

Круглый животик, четыре струны, золотой голос – ничто не сравнится с луркой из Лурки.

Никто точно не знал, деревню назвали в честь инструмента или инструмент в честь деревни. Главное было в другом: если девочка хотя бы прикоснётся в детстве к лурке – даже нечаянно! даже если споткнётся об отцовский инструмент в темноте! – то в её двенадцатый день рождения явятся Голоса и унесут её душу Прочь.

– Ой, ну пойдём уже! – воскликнула Линни, дёргая за верёвку, которая связывала её и Сайру, неродных близнецов. – Уже поздно, а дел невпроворот!

Никто не знал, где именно находится место под названием Прочь, – где-то далеко за самой морщинистой частью самых высоких холмов, – но название не вызывало желания сбежать туда из дома.

«Отсюда туда не добраться и не вернуться назад тоже» – так любил повторять мельник. А он знал, что говорит: когда он был маленьким, Голоса забрали одну девочку.

От одной только мысли об этом Линни рассердилась настолько, что пнула землю, – и Сайра споткнулась. Это всё из-за пут. Причина и следствие. Всегда-то от них какие-нибудь неприятности.

– Не топай! – сказала Сайра, но засмеялась. – У тебя скоро день рождения! Ты должна быть на седьмом небе от счастья. Завтра ты сможешь бросить эти путы в ручей, если захочешь. Завтра ты будешь свободной.

В этом вся Сайра: она не упомянула, что и сама завтра освободится от пут. Может, она даже об этом не подумала, с неё станется (но Линни подумала об этом за неё). Нет, Сайра только собрала рассыпанные иголки и весело припрятала их.

– Так почему бы тебе не начать радоваться уже сегодня, зная, что завтра у тебя день рождения?

– Завтра! – ответила Линни. Она знала, что ворчит, но ничего не могла с собой поделать. – Если я ещё буду здесь, если не придут Голоса и не…

– Не пересказывай вслух эту легенду! – прервала её Сайра и вдобавок звонко шлёпнула Линни по руке. Здесь, высоко в Сморщенных холмах, где предания имеют обыкновение сбываться, нужно быть осторожной и не говорить лишнего. – Ничего с тобой не случится. В деревне тебя защищают путы, к тому же со всех сторон её обступает лес. А завтра тебе уже не нужно будет ни о чём беспокоиться. Чудеса, как говорит моя мама. Чу-де-са!

Действительно чудеса, потому что уже сотню лет не рождалась в деревне такая музыкальная девочка, как Линни. Отец даже соорудил клетку над её колыбелью, хотя как могут железные прутья защитить младенца, жадного до музыки? Ах, но вся деревня любила Линнет и охотно принимала крайние меры, чтобы уберечь её от беды.

Вот почему она почти целыми днями была привязана к Сайре.

В Сайре не было страсти к музыке! Природа одарила её менее опасным талантом к игле и напёрстку, а ещё девочка отличалась сияющей улыбкой, зелёными глазами и лицом, которое то и дело приводило собеседника в растерянность, когда она в мгновение ока меняла выражение от добродушия до звериного оскала, и наоборот. И глаза при этом блестели и смеялись, блестели и смеялись – и так постоянно.

Линни и Сайра знали друг друга гораздо лучше, чем близкие подруги, поскольку Линни была привязана к Сайре с тех пор, как научилась ползать.

«Ты хорошая девочка, – говорили тогда взрослые Сайре, которая и сама в то время была совсем крохой. – Не позволяй своей подруге Линни приближаться к лурке. Мы все обещали уберечь её от несчастья».

Сайра действительно была хорошей девочкой, но, слава богу, не настолько. Сказать по секрету, иногда она отвязывала Линни и позволяла ей вольно бегать по лесу, и обе были счастливы, и никто никогда об этом не узнал.

– Завтра ты будешь свободна, как кролик! Подожди… постой минутку спокойно – у тебя тут нитка болтается.

Сайра ненавидела вылезшие нитки на одежде.

– Смогу свободно скакать по Лурке, – сказала Линни, делая гримасу. Пока Сайра отрывала нитку, Линни переминалась с ноги на ногу и недовольно думала о том, как станет бегать по деревне.

Насколько девочке было известно, Лурка – очень тесный мирок. Деревня, луга, лес, холмы. И каждый житель знал: если спуститься слишком далеко по холму – пройти мимо пограничных деревьев или вдоль многочисленных изгибов ручья, – то дороги назад никогда не найти.

Можно родиться в Лурке или случайно попасть в неё, но, если отсюда уйдёшь, по своей воле вернуться нельзя. Так гласила легенда. Очень редко в деревню забредал выбившийся из сил заблудившийся путник. Давным-давно так здесь появилась мама Линни, со стёртыми ногами, высотной болезнью и изумлением, но Линни никогда не слышала, чтобы кто-то ушёл, прогулялся за пограничными деревьями и вернулся.

– Не ворчи, – ответила Сайра. – Думаю, ты сможешь свободно скакать где хочешь. И заниматься музыкой, не подвергая себя опасности. Это должно принести тебе счастье! И кстати, я хочу сделать тебе подарок на день рождения! Знаешь, я сшила его своими руками, так что лучше не привередничай.

С помощью иголки, нитки и лоскутка ткани Сайра могла смастерить в буквальном смысле что угодно.

– День рождения у меня завтра, а не сегодня, – напомнила Линни.

– Мне приснилось, что не нужно ждать. Приснилось, что надо поздравить тебе накануне, – проговорила Сайра и взглянула на Линни своими зелёными глазами, изо всех сил стараясь не отводить взгляда. Но моргание и подёргивающийся уголок рта выдали её волнение.

Линни почувствовала, как в душе снова поднимается тревога.

– Всё равно завтра все будут суетиться вокруг тебя, а я и слова не смогу вставить, – добавила Сайра.

Девочки удобно уселись на своих любимых камнях на полянке высоко в Среднем лесу, куда, кроме них, никто никогда не ходил. Сайра достала мешочек с рукоделием и раскрыла ладони так осторожно, что Линни подумала, вдруг подарок живой – цыплёнок или лягушка.

Но нет, это был чудесный сморщенный (то есть волшебный) предмет: матерчатый пояс с вышивкой, запечатлевшей знакомые им обеим лесные пейзажи. Из кармашка посередине выглядывал яркий цветочный бутон, сшитый из лоскутков превосходной атласной ткани. Лучший на свете кушак с шелковистыми лентами, которые должны завязываться на талии.

– Ах! – в восторге воскликнула Линни. Её всегда восхищали вещи, созданные тонкими ловкими пальчиками Сайры. – Волк и змея!

Они уже трижды спасали друг другу жизнь. Однажды, когда девочки были ещё совсем маленькими, они столкнулись с поджарым голубым волком с огромными клыками, и Сайра забросала его шишками, заставив отступить. Взрослые потом пошли посмотреть, где это было, но не обнаружили никаких следов и строго-настрого запретили Линни выдумывать небылицы – в Холмах это опасно. В другой раз змея ни с того ни с сего вонзила зубы Сайре в руку. Об этом подруги никому не рассказывали.

А ещё на поясе изображалось дерево, с которого Линни упала, когда забралась наверх, чтобы выяснить размеры Холмов. Сайра снова привязала её к себе, взяла на руки и пронесла всю дорогу до деревни – слабая на вид девочка на деле обладала большой силой. И это было третье спасение.

– Тихо, глупышка, ещё не всё, – сказала Сайра, прищуривая глаза цвета листвы. – Смотри: в честь твоего дня рождения я вышила нас с тобой.

Бутон, видимо, был сшит волшебными шёлковыми нитками, потому что, когда Сайра положила цветок на ладонь, он зарделся глубоким розовым цветом. (Мама Сайры устроила в доме комнату со стеклянными стенами, где маленькие шелкопряды плели свои удивительные коконы.) Ой! Бутон вдруг начал раскрываться, превращаясь в цветок красной розы. Линни от восторга захлопала в ладоши, но Сайра приложила палец к губам: и это ещё не всё. Роза потемнела, приобрела фиолетовый оттенок и, наконец, перевоплотилась в бабочку из шёлка, красивые крылья затрепетали – а на крыльях были вышиты разноцветными нитями движущиеся картинки. Девочка увидела, как она сама бежит под деревьями, крошечная Сайра склоняется над вышивкой, а рядом течёт ручей из стежков синих ниток; и ещё там были дом Сайры, и дом Линни, и даже младшие братья Линни, машущие тоненькими шёлковыми ручками. Потом бабочка сложила крылья, снова стала цветочным бутоном, и Сайра, сунув его в кармашек на вышитом поясе, положила в руку изумлённой Линни весь этот невероятный подарок – сотканную из шёлка песню с легендарным сюжетом.

Равных Сайре днём с огнём не сыщешь.

Мастерица обняла Линни.

– Хочешь спеть мне потихоньку? Мне кажется, это ни чуточки не опасно. Нет, нет, ладно. Смотри, как тебя потряхивает при мысли об этом. Тогда беги в лес, как всегда. Только будь осторожна!

– Хм, – произнесла Линни. Она и в самом деле чуть ли не тряслась от волнения, которое не могла прогнать.

– Ну правда: остался всего один день! Не приближайся к деревне, где лурка может привлечь тебя. Постарайся, чтобы тебя не поймали, и не заблудись, – произнесла наставления Сайра.

Она шутила: Линни никак не могла заблудиться в лесу. Это была одна из её личных чудесных способностей, не имеющая отношения к пылающей в ней страсти к музыке; Линни всегда точно знала, где находится. Другие дети унаследовали от одного родителя глаза, а от другого нос. Линни, со своими непослушными тёмными волосами, ничуть не походила ни на кого из родственников, но от отца ей досталась привычка напевать, а от матери – способность ориентироваться в пространстве. Мама даже не любила называть это волшебством, потому что внизу, на Равнине, откуда она пришла, предметы, места и люди не сморщиваются, и совсем не волшебные белки (по словам мамы) там такие же серые, как камни, они никогда не меняют цвет и не мигают по желанию то сиреневым, то зелёным, как здесь. Линни трудно было представить, что белки могут иметь неизменный вид.

Линни уже пыталась объяснить Сайре, как ей живётся с таким талантом – неспособностью потеряться, – но это было всё равно что объяснить незрячему, что значит видеть. Большинство деревенских жителей, останавливаясь где-нибудь в Холмах, становились неловкими и беспомощными, растерянно оглядывались вокруг и не знали, куда идти дальше и даже откуда они пришли. Сайра, по наблюдениям Линни, тоже слегка пугалась диких мест. От этого в голове Линнет возникла ещё одна неприятная, холодная, как лёд, мысль: «Боюсь, ты больше никогда…»

Но она прикусила язык: казалось, эти слова что-то цепляли в глубине сознания и могли вытащить на поверхность то, о чём она на самом деле не хотела думать. Неудобное, колючее предчувствие: «Боюсь, ты больше никогда не пойдёшь сюда со мной, Сайра, как только необходимость в этом пропадёт».

Девочка подавилась воздухом и сумела выговорить: «Спасибо». Она погладила Сайру по гладкой макушке – самый быстрый и самый нежный способ сказать «До свидания» подруге с иглами в руках. Как можно скорее, чтобы колючая мысль не догнала её, Линни бросилась к лесному пологу. Такое поспешное бегство, конечно, помогло. Вскоре в голове пела на все возможные лады музыка, которой можно было заполнить эти последние свободные часы, – все вероятные вариации на тему «нарушить правила».

Потому что она провела всю жизнь, нарушая их. Разве нет? О да!

Даже если бы Сайра знала… но она не знает.

Линни забралась по знакомому склону Верхнего леса к складке в холме, где стояла старая каменная овчарня, храня свои тайны. Храня тайны Линни.

Сюда никто никогда не ходил. Никто не переступал через порог, как сделала сейчас Линни, не приближался к дальнему углу и не смахивал сено со спрятанного там деревянного сундука.

А это значит, что никто не знал, чем занималась Линни все эти годы, пока жители деревни из кожи вон лезли, чтобы защитить её от беды.

2

Опасная тайна

Всё началось с украденного топора, а дальше покатилось по наклонной. Воровство по мелочи продолжалось уже много лет.

Этот топор совершенно неслучайно был тем, которым отец срубил деревья для подмастерья Элиаса, – клён и кедр. «Дерево учится медленно, как мальчишки» – так любил говорить отец Линни. В деревне всегда был праздник, когда рубили деревья для подмастерья, – солнце, ветер и время излечат древесину, и через три-четыре года, когда мальчик будет готов начать работу над своей первой настоящей луркой, кленовые и кедровые клинышки будут ждать его, крепкие и приобретшие нужные качества.

Всё украденное Линни надёжно хранила в двух сухих старых ящиках. Она даже не поленилась потаскать у овец сено, чтобы засыпать им ящики, как будто кто-то мог подняться так высоко и вывести её на чистyю воду.

Но – о, если бы! Забреди сюда кто-нибудь, он бы увидел старый сундук, перед которым Линни сейчас опустилась на колени и подняла крышку. Сундук, набитый разнообразными инструментами – шильями, рубанками, ножами, наждачной бумагой, – всё это пропало за последние годы из отцовской мастерской. А во втором, новом ящике, завёрнутая в кусок ткани и уложенная в древесные стружки и лоскуты шерсти, лежала вещь, к которой девочка никогда-никогда не должна приближаться, – иначе рок начнёт охотy на неё в её двенадцатый день рождения.

Да-да, именно лурка.

Вот что случилось с Линни. Она не только приблизилась к инструменту или украдкой коснулась полированной шейки. Вовсе не так невинно! Нет, ей пришлось самой смастерить лурку.

Ты растёшь, зная, что тебе запрещено трогать единственную вещь, а потом идёшь и создаёшь её своими руками. Почему? Линни сто или даже тысячу раз думала над этим за работой, и каждый найденный ответ становился всё неубедительнее, когда она тщательнее размышляла над ним. Дело не в том, что она не боялась последствий. Хотя её мама пришла из Равнины, где люди насмехались над проклятиями и зловещими пророчествами, Линни не смеялась, когда слышала предсказания о пришествии Голосов, забирающих девочек Прочь, – нет, сердце болезненно сжималось в груди. Порой ей даже казалось, что её рёбра сделаны наполовину из страха и только частично из костей.

Но Линни ничего не могла с собой поделать – она сама должна была выстругать инструмент. И выстругала. Видимо, неуемная страсть к музыке, с которой рождались в Лурке многие дети, полностью подчиняла девочку себе.

Саднящая зависть поселилась у неё в сердце с того дня, когда Элиас начал проводить время в мастерской отца Линни, – им обоим было восемь или девять лет. И тогда, и теперь девочка считала, что это несправедливо. Из всех детей именно она обладала подлинной любовью к музыке, к инструментам, к сочинению песен. Это её, а не растяпу Элиаса должны были обучать изготавливать лурки. И так далее и тому подобное – сердитые мысли сжимались в голове всё более плотными кругами.

И она стала бегать – или, вернее, рыскать, тоже кругами, кругами, около отцовской мастерской (куда ей, как девочке, – какая несправедливость! – заходить, конечно, строго запрещалось), высматривая щели в стенах или окнах, через которые можно было подглядывать за происходящим внутри. И она нашла их, и при любой возможности прилипала к ним, и таким образом научилась всему, чему могла, наблюдая, как отец обучает Элиаса выбирать хороший клин дерева, с гладкой поверхностью и без сучков, переливающийся на срезе, как шёлк, когда напильник рассекает его, высушивать его и придавать ему форму. Из неё вышел очень хороший шпион. Если бы её обнаружили вот так, без пут, то немедленно лишили бы свободы; девочка хорошо это знала и потому проявляла крайнюю осторожность. Она заставила всех поверить, что интересуется только деревьями и прогулками в лесу. Ей удалось одурачить всех, даже Сайру. Но всё это время её по-настоящему увлекало только одно: лурка, которую она сейчас разворачивала и с такой любовью брала в руки.

Предыдущие многолетние попытки выстругать инструмент не увенчались успехом. Шейка искривлялась, потому что Линни неправильно рассчитывала нагрузку, или из-за небрежно нанесённого лака в дереве образовывалась дыра, или неопытные руки соскальзывали и расщепляли заготовку. На ошибках учатся, и, шныряя, как вороватая жадная тень, вокруг мастерской, Линни видела, что те же самые оплошности и даже хуже совершал Элиас. Но теперь наконец, в самый последний день своего детства, представьте себе, она держала в руках самую настоящую лурку. Фантастика! Верхнюю деку даже украшал нарисованный цветок льна с пятью лепестками – тайное напоминание о процессе создания и о создателе: лак изготавливался на основе льняного масла, а название растения слегка напоминало имя Линнет.

Последний из пятнадцати слоёв лака наконец-то высох, поэтому Линни взяла старые забракованные струны, которые втихаря таскала из мастерской несколько месяцев, и чуть дрожащими пальцами намотала их концы на колки инструмента. Это был волшебный миг. Девочка почувствовала, как деревянная дека напряглась, лурка ожила в её руках, пальцы ущипнули струны, настраивая инструмент, и упругие нити издали нежные звуки.

Линни даже сочинила в голове особую песню для этого случая – гимн в честь дня рождения удивительного инструмента, который ей наконец удалось принести в мир. «Будет трудновато», – сказала она себе, обнимая лурку, как положено, правой рукой, так чтобы левая могла перебирать струны. Но сегодня ей везло, и пальцы сами собой согнулись так же, как у отца, когда он исполнял любимые песни Линни. Играть оказалось ничуть не сложно.

Девочка отдалась на волю мелодии; это было похоже на карабканье вверх по лесистому холму: она чувствовала направление, в котором вела её музыка.

Когда Линни подняла глаза от инструмента, стояла уже середина дня, солнце низко висело на небе, в животе у девочки бурлило, голова кружилась. Но главное, что она смогла исполнить свою песню более-менее стройно. У неё получилось.

Догадайся она ненадолго остановиться и что-нибудь поесть, возможно, она бы ясно мыслила и не совершила глупость. Однако способность соображать затуманили изумление и гордость.

Девочка подумала: «Теперь кто-то должен услышать мою песню, иначе зачем я так старалась?»

Разумеется, это было невозможно. Как она сможет похвастаться перед людьми своей красивой луркой, если всё с ней связанное запрещено, нарушает правила и считается порочным? Но неуёмное, горячее и упорное желание спеть кому-нибудь с каждой минутой разгоралось ещё сильнее. Нетерпение затмило ей разум и не оставило места для трезвых размышлений.

Совсем утратив здравый смысл, Линни дрожащими руками завернула лурку в мягкую ткань, тоже краденую.

«Я буду очень осторожна, – подумала она. – Только покажу её Сайре. Только исполню ей песню».

Сайра ведь всегда любила песни Линни, правда? Порой одна дикая мысль полностью поглощает благоразумие.

Линни убрала рабочие инструменты в ящик, сунула лурку в свою торбу, где лежал несъеденный обед, и направилась к тому месту, где ждала её Сайра, вниз по течению ручья, который они называли Быстриной.

Было ещё светло, но солнце уже садилось, и в тени деревьев становилось зябковато.

Глянув вниз с края оврага, девочка увидела на берегу ручья подругу.

«Сайра!» – чуть было не крикнула она, но слово застыло на губах. Сайра была не одна: рядом с ней сидел, обхватив колени, Элиас. Они как будто увлеклись серьёзным разговором. Линни вспыхнула от негодования. Ей никогда не нравилось, когда эти двое что-то делали без неё. А походы в лес без пут были секретом двух девочек. Элиасу явно не следовало об этом знать.

– Сайра! – окликнула наконец подругу Линни. Свой голос показался ей каким-то глупым и писклявым, отчего она разозлилась ещё больше. – Элиас! Почему ты здесь прячешься?

Две головы резко повернулись к ней, и выражения лиц не особенно обрадовали Линни. Элиас выглядел раздражённым и сердитым. И даже Сайра, хотя и просветлела, увидев подругу, определённо была понурой.

– Я прячусь? – с презрением почти выплюнул Элиас. – Это ты прячешься. Сколько часов ты разгуливаешь на свободе? И это в последний день! А Сайра…

Когда Элиас говорил в таком тоне, Линни хотелось исцарапать его. Но она заметила, что растяпа, вероятно, думает, будто преступление произошло только один раз.

– Оставь Сайру в покое, – перебила Линни. – Она не виновата. Это я её заставила.

– Линни, – сказала Сайра. – Пожалуйста, Линни.

Сайра ненавидела лгать. И ненавидела, когда ей лгут. Её глаза блестели предупреждением.

– А что это у тебя там? – произнёс подозрительный, навязчивый Элиас.

– Ничего, – ответила Линни. – Я хотела кое-что показать Сайре. Но теперь…

Но теперь к ней начал возвращаться здравый смысл. Нахмуренные лица, как брызги холодной воды, способны разбудить человека. В растерянности Линни развернулась и направилась было обратно в лес, но Элиас вдруг преградил ей дорогу.

– Нет, правда, что у тебя там?

– Я кое-что смастерила, – сказала Линни, стараясь обойти навязчивого мальчишку. В душе у неё сейчас горели два огня: страсть к музыке и старая тлеющая зависть. – Получше, чем можешь сделать ты.

– Ну конечно, – проговорил Элиас, с отвращением отворачиваясь. – Да что ты можешь сделать в лесу? Венок сплести? Нарисовать на желудях смешные рожицы?

– Элиас! – одёрнула его Сайра.

Она не отрывала глаз от лица Линни и, вероятно, прочитала на нём предчувствие катастрофы, потому что катастрофа определённо должна была разразиться. Пожар, полыхающий в груди Линни с удвоенной силой, рвался наружу, поглощая всё остальное. Внутри у неё уже не осталось живого места.

– Жёлуди! – воскликнула она. – Не смеши меня! А что ты скажешь на это, Элиас? Мне довелось узнать, что ты так и не сумел сделать ничего подобного!

Она выхватила из торбы новенькую лурку и подняла её перед собой: наконец-то она может отомстить Элиасу за все дни, которые он счастливо провёл в мастерской её отца, куда Линни не было ходу только потому, что она девочка.

Он уставился на лурку, и кровь отлила от его лица, а потом снова прилила вместе с гневом, и он порозовел, как лосось.

Сайра приложила руку ко рту и побледнела.

– Где ты это украла? – спросил Элиас. – Положи. Ты что, свихнулась?

– Я ничего не крала, – ответила Линни. – Я сама её смастерила. Это моя лурка. И я умею на ней играть.

– Ох, Линни, – ужаснулась Сайра.

– Ты украла лурку! – крикнул Элиас. – Вот идиотка! Накануне дня рождения!

Линни овладело подобие помешательства.

– Ты просто завидуешь, – сказала она. – Потому что это хороший инструмент, и я сама его сделала. У меня ушло на это много лет. Ты только послушай!

Она один раз ущипнула струну, и божественный, сладкий, как мёд, звук повис в воздухе. Но взять вторую ноту девочка не успела – Элиас бросился к ней, и Линни пришлось увернуться и отступить на край оврага, чтобы мальчишка не дотянулся до инструмента. Она ясно видела, как блестят яростью и испугом его глаза под густой тёмной чёлкой, но в них мелькало и какое-то другое выражение. Он увидел лурку, услышал её певучий голос – и признал, что инструмент очень хорош. Линни прочитала это в его глазах, и горькое голодное чувство в её душе получило удовлетворение.

Элиас ещё раз попытался схватить инструмент, но Линни была меньше и проворнее – для девочки, которая вот-вот выйдет из детского возраста, даже слишком щуплой, – и сумела ускользнуть.