Десятая зима

Пролог

Давным-давно, когда мир был скован Первой Зимой, люди погибали от ледяного ветра и холода. Из далёких, залитых вечным солнцем Тёплых Земель пришли волшебные звери. Долгие века они лишь молча наблюдали из тёмных чащ за теми, кто ходил на двух ногах. Видели, как человеческие тела зябнут на ветру, а сердца замерзают от одиночества, горя и страха. Звери сжалились над людьми и решили разделить с ними своё живое тепло. По собственной воле они шагнули из лесов к человеческим кострам, чтобы стать Дуо, не слугами, а невидимым очагом, греющим изнутри до самого последнего дня.

Так слились воедино два мира, и вместе они стали несокрушимо сильны. Отдав людям половину своей дикой души, звери научились чувствовать гораздо глубже, любить ярче, но за этот дар поплатились долголетием. Их жизнь стала короче, сравнявшись с человеческой. Люди же обрели невиданное чудо. Их тела стали сильными и невообразимо красивыми, а любые раны теперь заживали на них в два раза быстрее, чем раньше. Но самое главное, навсегда исчез холод в груди. Исчезло само одиночество. Соединившись со зверем, человек разучился существовать один.

С тех пор люди перестали рождаться завершёнными. Каждый ребёнок ждёт свою десятую зиму, чтобы шагнуть во тьму и встретить там истинное отражение самого себя — своего Дуо.

Красивая, тёплая сказка. Именно её ласковыми голосами нашёптывают матери и няньки каждому наследнику Великих домов перед его десятой зимой. Детям высшего света внушают, что лабиринт Двора Дуо — место священного триумфа, где их ждёт преданный зверь, готовый расти вместе с ними.

Но сказки, что согревают детей у каминов, всегда о чём-то умалчивают.

Например, о том, что эта связь навсегда, и её не разорвать по своей воле. Её можно только вырвать вместе с куском души. Погибнет Дуо, и человек до конца своих дней носит в груди кровоточащую дыру. Погибнет человек, и зверь остаётся с такой же раной: год за годом страдая по отнятой половине.

Лабиринт Двора Дуо не знает жалости. И в эту морозную ночь он уже приготовил испытание для одной маленькой девочки.

Глава 1. Десятая зима

Время сказок закончилось.

Десятилетняя Яра Сивер зябко куталась в новое зелёное пальто. Пока остальные дети захлёбывались восторгом в ожидании магии, её подташнивало. Что, если она не найдёт своего зверя? Что, если она так и останется незавершённой?

Яра запрокинула голову и тут же почувствовала себя совсем крошечной. Двор Дуо тонул в снегах, которые не таяли здесь даже летом. Каменные трибуны уходили ввысь ярусами: и чем выше сидели люди, тем дороже у них были меха и громче смех.

Наверху, на самых лучших местах, перебирал когтями орёл, вдоль помоста лениво ходил тигр и оскалились два белёсых волка. Пониже жались лисы, барсуки, вороны — дома поскромнее. А у самого края, открытый всем ветрам, стоял мужчина с нахохлившимся на плече воробьём.

Оттеснённые туда же, они стояли вдвоём, беззащитные перед ледяным ветром. Встретив Яру у заставы после долгой дороги, тётка Велина весь путь до Двора хранила хмурое, тягостное молчание, лишь осуждающе поджимая тонкие губы.

А площадь тем временем заполнялась. Людей прибывало всё больше, и морозный воздух уже дрожал от рычания, фырканья и дыхания сотен чужих Дуо.

Тёткина кошка ступать на снег не желала вовсе. Она сидела у Велины за пазухой, выставив наружу недовольную морду, и при каждом порыве ветра прижимала уши. Велина же, чтобы успокоить, рассеянно почёсывала её под подбородком.

— Выпрями спину, — шепнула тётка Яре. — Не позорь семью.

— А почему мы стоим здесь? — Яра оглянулась на трибуны, уходящие вверх. — Там же есть места.

— Там только для самых сильных родов.

— Но наш род ведь древний. Папа говорит, Сиверы появились ещё до того, как построили город.

— Род-то у нас древний, — согласилась Велина. — Только обнищавший. Наверх таких не пускают.

— Велина Сивер! — воскликнули рядом.

Тётка обернулась.

К ним, придерживая полы шубы, пробиралась полная женщина с серебристой куницей на плече. Лицо у неё было доброе и любопытное.

— А я гляжу, ты или не ты! — женщина обняла Велину, отстранилась и тут же уставилась на Яру. — А это кто у нас?

— Дочь моего брата.

— Ох. Красавица какая! — Женщина потрепала её за щеку.

Она обвела глазами их угол площади, и в её лице что-то дрогнуло.

— А сам-то Тихон где? С женой?

— Делами занят, — коротко сказала Велина.

— В десятую зиму, дела? — Женщина посмотрела на неё, потом на Яру, потом снова на неё: всё она прекрасно поняла. — Ну да, дорога от дома Сиверов не дешёвая.

Она наклонилась к Яре, обдав её запахом духов.

— Удачи!

И, ещё раз стиснув Велине локоть, ушла к парадным воротам.

Велина смотрела ей вслед.

— Тётя, — сказала Яра. — А правда, что мама с папой не поехали из-за денег?

— Правда.

— Но у нас же есть деньги. Мне вот пальто купили.

— На пальто пришлось потратиться, чтобы не позориться, потому что из старого ты выросла. — Тётка не поворачивала головы.

Тяжёлый гул колокола возвестил о начале отбора. В противоположной стене Двора Дуо чернел провал — вход в подземный лабиринт, вырытый в незапамятные времена. О его коварных тупиках, ямах и непроглядной тьме говорили многое. Но лишь пройдя в него, ребёнок мог обрести Дуо.

Наследников богатых домов вежливо провожали к парадным воротам — широким, усыпанным огнями фонарей. А Яру и остальных детей обедневшей знати погнали к отдалённому провалу в стене — узкому и абсолютно чёрному.

— Внутри идите поодиночке, — объявил глава Двора. — Дуо не выйдет к вам, когда вас много. Зверь приходит, когда вы одни. Разойдитесь.

Детей завели толпой и тут же погнали по разным коридорам. Яра видела, как брат с сестрой из соседнего дома вцепились друг в друга и не разнимали рук, пока их не растащили силой.

Яра подняла подбородок, как учил её отец, и пошла одна в чёрный лаз. Мать перед дорогой положила ей в карман пальто медяк на счастье. Девочка дотронулась до него и пошла в темноту к своему страху.

Темнота под землёй давила. Камень сочился холодом, под ногами то и дело уезжала в пустоту срывающаяся земля — яма, ещё яма. Яра прижималась плечом к стене и щупала пол носком, прежде чем шагнуть.

Ей казалось, что она шагает уже целую вечность. Миновал десятый поворот, двадцатый. Чужие радостные возгласы давно утихли. Лабиринт пустел, а мороз забирался глубже под пальто.

Впереди качнулся свет, и Яра вжалась в стену.

Из бокового хода вышел смотритель. Подняв лампу над мрачным провалом, он заглянул на дно и спустился. Вскоре он выбрался с ребёнком на руках. Мальчик плакал без остановки, прижимая к себе ногу. Смотритель, не церемонясь, перекинул его через плечо и направился к выходу.

Где-то в глубине дрогнула вторая лампа. Потом третья.

На Яру ни один смотритель не взглянул. Её не нужно было спасать. Яра сунула руку в карман, сжала мамин медяк и пошла быстрее.

Где-то далеко радостно вскрикнул ребёнок. Где-то дальше завизжал другой, но его визг тут же оборвался, сменившись глухим звуком падения.

Яра шла и искала, как все: что-нибудь маленькое, дикое и пугливое, как она сама, — лисёнка, совёнка, кого угодно, кого можно было бы прижать к груди и играть с ним потом дома.

А затем темнота впереди сгустилась и шагнула ей навстречу.

Тяжёлые лапы мягко ступали по камню. А в следующий миг во мраке вспыхнули два янтарных глаза, отразившие слабый свет дальнего фонаря. В тупике её ждал хищник: взрослая, красивая рысь с кистями на ушах.

Хоть Яра была ещё ребёнком, но она уже тогда понимала: что-то идёт не так. Зверь был слишком взрослым, чтобы быть в лабиринте.

Яра развернулась и побежала, обдирая ладони о камень и перепрыгивая чёрные ямы. В тупик она влетела на полном ходу. Нога подвернулась, и Яра рухнула на землю, больно ударившись бедром. Впереди была стена, по бокам камень, а за спиной всё ближе звучали мягкие тяжёлые шаги.

Зажмурившись, Яра выставила перед собой руки.

Шаги стихли совсем рядом, и её пальцев коснулось горячее дыхание.

Рысь медленно опустила тяжёлую голову и прижалась широким лбом к её дрожащим ладоням.

Яра от неожиданности распахнула глаза. Их взгляды встретились. И связь протянулась сама.

В грудь девочки разом хлынуло всё, что зверь слишком долго носил в себе.

Это была не её боль. Чужая, огромная, взрослая, ей совсем не по возрасту. Горе без слов и без имени, тоска по кому-то, кого Яра не знала и никогда не встретит, любовь и потеря, сплавленные в один сплошной ожог под рёбрами. Оно вливалось в неё кипятком, и тут сквозь муку всплыло чужое воспоминание.

Лабиринт, другая, давняя зима. И она сама, маленькая, пушистая, рысёнок на холодном камне. К ней в темноте выходит ребёнок, касается её, и между ними протягивается та самая связь.

Яра закричала от всего разом. От чужого горя, от чужого давнего счастья, от того, что взрослое, изношенное сердце вложили в детскую грудь и велели вместить. Она кричала, пока хватало дыхания.

Из дальнего входа она вышла последней, когда слёзы уже высохли. Яра едва держалась на ногах, а взрослая рысь тесно прижималась к её боку.

Двор их увидел и ахнул. Девчонка Сиверов вывела из тьмы не детёныша, как другие дети, а взрослую рысь. Такого Двор Дуо не помнил: взрослый зверь у ребёнка был дурным знаком, и десяток домов подались вперёд поглазеть. А Яра уже поняла по чужому горю, хлынувшему через связь: рысь была не просто взрослой. Прежде у неё уже был человек. И это было во сто крат хуже.

Яра стиснула зубы и промолчала. Пусть удивляются взрослому зверю. О том, что рысь когда-то принадлежала другому, им знать нельзя.

Тётка Велина сбежала с помоста, поскальзываясь, и кинулась к Яре, заслонив её от чужих глаз. Лицо у неё было белое.

— Что ж ты наделала, девочка, — выговорила она.

Домой Яру повезли уже на рассвете.

Мать, едва повозка встала, выбежала на крыльцо, прижала ладони ко рту и не проронила ни слова, только смотрела то на дочь, то на взрослую рысь у её ног. Отец вышел следом, застыл, а потом в три шага пересёк двор, подхватил Яру под мышки, как маленькую, и стиснул так, что дышать стало трудно.

— Живая, — выдохнул он ей в макушку. — Замёрзла, наверно. Ну всё. Всё.

— В баню её, — велел он жене. — И покормить. Разговоры после.

Яру вымыли, переодели в сухое, влили в неё горячего молока с мёдом и уложили в постель. Расспросить не успели: она провалилась в сон, даже не доев кашу. Рысь легла на пол у кровати, мордой к двери, и всю ночь не смыкала глаз — Яра чувствовала это сквозь сон, через их общую связь.

Проснулась она от затёкшей руки, свесившейся с постели в светлую шерсть с чёрными пятнышками. Рысь не спала, лежала и смотрела на неё через плечо жёлто-бурыми глазами.

И тогда у Яры в голове впервые прозвучал голос. Она подскочила от неожиданности и вжалась спиной в стену.

«Не бойся. Это я, твоя Дуо. — Голос был усталый и очень урчащий. — Здррравствуй, Яррра. Меня зовут Полынь».

И показала ей воспоминание.

Картинка пришла обрывком: тёплая комната и мальчик — сидит у печи и смотрит, как мать бросает в огонь горькую траву от моли. Дым вьётся, щиплет горло, а мальчику хорошо, он смеётся и тянет к дыму ладони. Они жгли полынь. Так он потом назвал и рысь, что пришла к нему в его десятую зиму, — за тот самый запах, в котором ему было спокойно и который напоминал ему мать. Это было воспоминание бывшего Дуо Полыни.

Картинка погасла. Яра сидела у стены, с колотящимся сердцем, и смотрела на своего зверя.

— Полынь, — сказала она вслух, пробуя имя на языке. Рысь прикрыла и снова открыла жёлтые глаза. Да.

К завтраку Яра всё-таки спустилась.

Все за столом ели молча, будто ничего не произошло, слишком старательно делая вид, что всё как обычно. Отец отломил хлеба, обмакнул в горячее и заговорил первым, негромко, устало, как говорят о деле, которое хоть и хлопотно, но решаемо:

— Со взрослой рысью беда, конечно. Скандал будет. — Он даже не поднял глаз от миски. — Ну да что уж. Скажем, редкий случай, старая кровь дала о себе знать. Пошумят и забудут. Уладим.

Под столом Полынь прижалась к её ноге. По связи толкнулось коротко и жёстко: «Не надо, не говори им».

Яра замерла с ложкой в руке.

«Про то, что я не котёнок, они переживут, — торопливо шептала рысь ей мысленно. — А про то, что я была чужой, — молчи. Это будет хуже любого скандала. Молчи, Яра. Никому нельзя знать».

Яра опустила руку под стол, нашла жёсткое ухо рыси, чуть стиснула. «Это мои родители, — изо всех сил направила она мысль в сторону Полыни. — Это же мои родители. Я не могу им не сказать».

И произнесла вслух:

— Папа, она не просто взрослая. Эта рысь уже была чьим-то Дуо. До того, как стала моей.

В комнате мгновенно сделалось тихо. Мамин королёк, до этого беззаботно щебетавший на жёрдочке, замолк и сжался в нахохлившийся комок. Отцовский барсук угрюмо попятился под скамью и тяжело, недобро запыхтел, не сводя с рыси пристального взгляда.

Отец медленно отложил нож, которым только что намазывал масло. На его лице промелькнула скупая улыбка, не коснувшаяся глаз.

— Ешь, а то всё остынет, — произнёс он и переглянулся с матерью.

Под столом Полынь отвернулась, закрыв глаза с неодобрением.

Днём, когда родители разошлись по делам и в доме стало тихо, Яра увела Полынь к себе и села напротив, скрестив ноги.

— Почему их Дуо на тебя так смотрели? — по привычке спросила она вслух.

«Потому что я потеряла своего человека и всё-таки связалась снова. Это считается плохо, быть Дуо больше одного раза, а тут ещё и опять с ребёнком».

— А ребёнок почему плохо? — не поняла Яра.

«Плохо», — сказала Полынь, и в слове была такая тяжесть, что Яра не стала переспрашивать.

Яра помолчала, перебирая пальцами кисточку на её ухе.

— Тогда зачем ты это сделала? — спросила она. — Ты же сама меня там преследовала.

Рысь долго смотрела на неё золотыми глазами. По связи качнулось что-то огромное и закрытое — как дверь, которую придерживают с обратной стороны.

«Отвечу, — сказала Полынь. — Но не сейчас. Сейчас я ещё не готова. И ты не готова, Яра».

Глава 2. Хорошая партия

Пять зим спустя Яра Сивер знала о торговых делах больше отца. Другие девочки её возраста ещё играли в куклы и выбирали наряды, а Яра читала приходные книги.

Её тянуло к ним, и за это в доме её ещё больше не любили. Она могла, скользнув взглядом по приходной книге, сказать, в какой строке ошибка, потому что вместе со связью к ней перешло чутьё к числам, какого у неё раньше не было. Рука сама находила фальшивую строку, глаз сам цеплялся за лишний ноль, будто она всю жизнь только это и делала. Про того, чей это был дар, Полынь рассказывала редко. Его звали Радим. Он любил цифры больше всего на свете. Теперь его чутьё жило в Яре и всплывало само, выдавая то, чего ей знать было не положено.

— Тут не сходится, — сказала она, заглянув отцу через плечо.

— Не лезь, — сказал отец.

— В марте со склада ушло сто двадцать пудов, а продано сто.

— Это из-за усушки. Зерно лежит, сохнет и теряет в весе, — не поднимая на неё глаз, сказал отец.

— Тут цифры одинаковые. В апреле двадцать и в мае двадцать списано, — продолжала она.

Его перо остановилось.

— И что же?

— Усушка каждый месяц не может быть одинаковой. — Яра положила палец на строку. — Она от погоды зависит, от того, сколько лежала, сухой был амбар или сырой. Она от месяца в месяц разная.

Отец медленно отложил перо и потёр глаза.

— Кто тебе это объяснил?

— Никто не объяснял.

— Яра.

— Никто, пап. Я это просто знаю.

Отец повернулся к сидевшей в комнате матери и сказал ей, будто Яры в комнате не было:

— Видишь? Она опять…

Барсук у его ног заворчал. Он всегда так делал, когда в комнате была Полынь. За пять лет так и не привык, как не привыкла ни мамина птица, ни кошка тётки Велины. За общим столом вокруг Яры всегда оставалось пустое место.

По репутации дома взрослая рысь ударила крепко. В высоких кругах о таком судачили годами: у Сиверов девочка вывела из лабиринта не детёныша, а взрослого зверя — дурной знак, порченая кровь. И без того осевшее имя рода просело ещё ниже.

Но по самой Яре ударил не взрослый Дуо. По ней ударили те несколько слов, что она сказала тогда за завтраком. Что зверь был чужим. С того утра что-то в родителях сдвинулось и назад уже не встало. Тепло, обнимавшее её до той первой страшной ночи, не ушло разом. Оно вытекало по капле, пять долгих зим. И Яра не сумела бы назвать день, когда мать с отцом перестали смотреть на неё как на дочь и начали, как на цифры в той же приходной книге.

Дом шёл ко дну. Беды как будто сговорились, навалившись разом.

Выходов оставалось ровно два. Первый — чудо. Второй — брак.

Обычная сделка для разорившихся родов: одни давали союзу громкое имя, другие, золото. По вечерам отец, мать и старший брат Яры Гордей только и делали, что перебирали подходящие фамилии.

А потом Гордей сказал:

— Дом Вольх. Отец, подумай сам. Сорок лет назад они только вошли в высокие Дома. Они же были простыми торговцами раньше. А теперь у них корабли, зерно, северные пути и половина порта. Их не любят за то, что они поднялись так высоко.

— Вот именно, — сказал отец.

— Предложим им обмен. Мы даём им наше древнее имя рода и связи. Они дают нам золото. И наследник Мирослав у них как раз не женат. — Гордей развёл руками.

Тут он впервые за весь разговор повернулся к Яре и посмотрел ей в лицо.

— Что рысь была уже чьей-то — про это Вольхам ни полсло…

— Знаю, я не дура, Гордей, — оборвала его Яра.

Гордей сжал губы, но смолчал. Его сова на спинке кресла недовольно переступила с лапы на лапу.

— Сколько ему лет? — спросила Яра.

— Двадцать один. Хороший возраст для женитьбы, — сказал отец, не глядя на неё.

Иллюзия о мальчишке, с которым удалось бы найти общий язык, рассыпалась в прах. Её замутило. Она даже не заметила, что от рыси идёт что-то похожее на радость от этой новости.

Яра смотрела то на мать, то на брата.

Полынь, всегда такая спокойная, при имени «Вольх» подобралась, по связи прокатилось такое острое стремление туда, к этому дому, что Яра задохнулась и под столом сильно стиснула жёсткое рысье ухо.

«Что с тобой?» — спросила она Полынь.

«Может, в той семье тебе будет лучше. Не расстраивайся раньше времени», — ответила рысь.

Письмо отослали через несколько дней. Гордей два вечера сам составлял его, тщательно выбирая слова, способные выставить их предложение в самом выгодном свете.

А потом начали ждать. Мать как-то вечером села рядом и принялась расчёсывать Яре волосы на ночь. Отец, проходя мимо, потрепал её по плечу и обронил «дочка» впервые за долгое время. Улыбнувшись ласке, Яра поймала себя на том, что в её груди распускается тепло.

«Не радуйся так. Это не любовь», — сказала Полынь по связи.

«Отстань», — отмахнулась Яра.

«Лошадь перед торгом тоже гладят. Чтоб шла смирно и не брыкалась, когда поведут. Я им не верю», — не отступала рысь.

Ответ от Вольхов привёз их человек. Он вошёл в дом, и Сиверы встали из-за обеденного стола, пригласив его присоединиться к ним. Человек Вольха не сел. Он обвёл глазами простую посуду, пустые стены, где когда-то висели картины, его взгляд нашёл Яру и, не задержавшись, скользнул дальше.

— Глава дома велел передать, — сухо произнёс он, — что Вольхи не собираются оплачивать чужие долги. Что же касается невесты… её провал во Дворе Дуо случился на глазах у всей толпы, замять эту историю уже не получится. А наш дом слишком дорожит своим новым статусом. — Он коротко кивнул и вышел. Во дворе простучали копыта лошади, и в комнате стало тихо.

Яра смотрела на родные лица и видела, как с них сходит то воодушевление последних дней.

Из-за решения человека по имени Мирослав Вольх, который одним словом «нет» вернул её обратно в холод. Она снова стала для них лишней строкой в приходной книге.

Полынь легла рядом, тесно прижавшись к ней тёплым боком. Рысь и сама приняла этот отказ близко к сердцу. Её голос зазвучал внутри сознания Яры согревающим рокотом: «Неважно, как они к тебе относятся. Слышишь? У тебя есть я. Мы со всем справимся сами».

Яра не позволила себе заплакать. Она ушла к себе в комнату, отыскала в углу материнские пяльцы с заброшенной вышивкой и принялась за работу.

Сто. Двести. Триста.

На третьей сотне суставы заныли, нитка то и дело сбивалась в упрямые узлы, но Яра продолжала колоть ткань. Цифры казались куда милосерднее чувств: в них царствовал идеальный порядок и для любой задачи всегда находился единственный верный ответ.

Полынь аккуратно растянулась рядом. Игла ходила вверх и вниз, стежок за стежком, пока судорожный ком в горле наконец не растворился и дыхание не стало ровным.

Глава 3. Что в ней спало

Полынь не ошиблась.

Мать всё чаще находила причины отправить Яру наверх, если в доме появлялись гости. Гордей и Ждан её не замечали. Только двенадцатилетний Тиша крадучись протягивал Полыни под столом хлебную горбушку или яблоко, испуганно оглядываясь на старших.

— Полынь… Они считают, что я приношу несчастья, — сказала Яра, перебирая пальцами густую шерсть у неё на загривке.

«Это не так. Иногда людям просто нужен кто-то, на кого можно свалить всю вину. Придёт время, и всё изменится».

А война домов тем временем подошла к порогу их дома. Сиверы задолжали дому Торн столько, что проценты давно обогнали сам долг. Сначала приходили письма. Потом, когда выяснилось, что платить нечем, пришли трое мужчин.

Самый высокий держался впереди. От левого виска к щеке у него спускалась чёрная татуировка, похожая на трещину. Второй был коренастым и широкоплечим, со сломанным когда-то носом, возле его ноги тяжело переступала росомаха. Третий казался самым худым, но ножей на нём было больше, чем одежды: один у пояса, два на груди, ещё один в ножнах у голени.

Меченый развернул лист и начал читать:

— Денег у вас нет. И добра на такую сумму не наскрести.

— Мы заплатим. Дайте нам время, — сказал отец.

— Время вышло.

— Тогда заберите всё, что есть в доме!

Меченый усмехнулся:

— Ваше барахло столько не стоит.

Он сложил приказ и сунул его за пазуху.

— Собирайтесь. Будете отрабатывать долг.

Обвешанный ножами хмыкнул. Его взгляд скользнул по детям и остановился на матери, медленно сползая ниже.

— Хотя не всем придётся надрывать спины. Для хозяйки дома с дочкой найдётся работа полегче.

Отец замер. Потом резко вырвал приказ у него из рук. Тот не стал удерживать лист, только отступил на полшага, всё ещё улыбаясь.

— Здесь нет ни единого слова о людях, — произнёс отец, глядя на лист. — Ни о службе, ни о передаче долга. Дом Торн требует вернуть деньги или имущество.

Он поднял глаза на мужчин.

— Торны не поручали вам забирать нас.

— А им и не нужно знать подробности. Мы отдадим им причитающееся, и долг будет закрыт. А вы с этого дня будете должны уже нам, — ухмыльнулся меченый.

Отец сжал приказ в руке.

— Рабство запрещено законом.

Ухмылка меченого стала шире.

— И кто нам здесь указ? Совет далеко. А мы близко.

Он кивнул своим.

Широкоплечий рванулся к отцу, и одновременно с этим его росомаха с рыком метнулась на барсука. Сцепившись в ком, звери с грохотом покатились по полу, сдирая когтями лак с паркета.

Отец успел отпихнуть первого нападавшего, но тут же сбоку на него налетел второй, тот, что с ножами. Он мёртвой хваткой вцепился в отцовскую руку, заломил её за спину и резко дёрнул вверх.

Отец вскрикнул, пытаясь вырваться, но широкоплечий уже вернулся: навалился всей тушей, сбил его с ног и прижал коленом к полу. А второй тут же рванул заломленную руку ещё выше, до предела. В плече что-то хрустнуло, и отец закричал от боли.

— Не трогайте его! — отчаянно билась мать.

Гордей порывался кинуться на помощь, но мать мёртвой хваткой вцепилась в его рубаху. Ждан же пятился к стене, сжимая в руках дрожащего лиса.

Воспользовавшись хаосом, Меченый сцапал младшего прежде, чем кто-либо успел среагировать. Он рывком притянул Тишу за воротник к себе. Молодой пёс кинулся его защищать и тут же с гулким стуком отлетел к стене от удара тяжёлым сапогом.

— А ну стоять! — процедил Меченый.

В его руке блеснула сталь. Тиша замер, лезвие упёрлось ему прямо под подбородок, и мальчик судорожно задрал голову.

Заметив это, отец отчаянно дёрнулся на полу.

В ответ на этот рывок человек с ножами жестоко выкрутил отцовское плечо. Лицо Сивера исказилось, из груди вырвался надсадный стон.