Привилегия: Вектор силы
- -
- 100%
- +
В горле пересохло, и Иван сглотнул. Какая-то глупая надежда на то, что амулет можно починить и он снова, поперек всех законов и правил, примет удар на себя, ещё теплилась внутри. «Но если сам Демидов, который знает о Лазури всё, говорит, что это так не работает... Вернись на землю, дружище.»
— Ладно, разберёмся. Куда больший вопрос у меня вызывает вот это, — Гриша развернул амулет под углом к солнечному лучу и кончиком пинцета указал на крошечные, едва заметные насечки на металле. — Кто-то намеренно испортил защитные руны. Вот здесь. Энергия просто не могла распределяться как нужно, отчего амулет начал перегреваться и мгновенно вышел из строя. Налицо явный саботаж. Кто выдал тебе эту поделку?
— Граф… Орлов, — спокойно ответил Иван, внимательно изучая срез повреждённой руны.
Пинцет в пальцах Гриши замер, а затем опустился на столешницу.— О как! Такие серьёзные люди, и такие детские проколы. Хотя… — Демидов сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. — Не мог он проколоться. Да и… зачем портить то, что в любом случае не сработало бы.
— Но… — Иван хотел акцентировать аномальную активность амулета. Но Гриша просто отмахнулся, закатив глаза.— Токарев, могу лишь предположить, что кто-то искренне рассчитывает на твой скоропостижный конец.
Усталый вздох Ивана сказал всё. Он медленно потер виски, чувствуя, что день был слишком долгим, и ему срочно требуется горячий душ и не менее горячий чебурек.
— Обрадовали, так обрадовали, Ваше Сиятельство… — Иван выдал порцию своего сарказма. — Прямо от сердца отлегло. Что делать-то теперь?
— Во-первых, давай без чинов, — Григорий раздражённо отмахнулся ладонью. — Тошнит уже от всех этих «сиятельств». Во-вторых, атаковал тебя не я. Ментальное воздействие — вообще не моя специальность.
— Неужели… Елизавета? — Иван прищурился, вспоминая холодный взгляд Великой княжны в лектории.
— Может быть, — Григорий тяжело вздохнул. — Но не обязательно быть мощным менталистом, чтобы сломать такую побрякушку.
Демидов шагнул к угловому шкафу. Внутри, среди стекла колб, белела шкатулка. Григорий откинул крышку и выудил оттуда небольшой кристалл Лазури. Свет скользнул по его миниатюрным граням, заставив их мягко переливаться. Демидов вернулся к кушетке и положил голубой камушек в ладонь Ивана. Кожа парня мгновенно отозвалась на прикосновение идущей от кристалла прохладой.
— Держи, на замену. Попробуй сам что-ли. К артефакторам тебя точно никогда не пустят. Да и… Прости, но я ума не приложу, на что в тебе эта Лазурь откликнулась. Нонсенс. Больше ничем не могу помочь.
Иван опустил взгляд на раскрытые пальцы, где слабо подрагивало голубоватое свечение. Силовой кристалл. Токарев не раз слышал о таких. Лазурь добывали в уральских шахтах, и большая часть этих рудников принадлежала как раз семье Демидовых. Он не раз замечал похожие кристаллы в массивных перстнях и вычурных кулонах знати, да и в его сгоревшем амулете изначально торчал точно такой же накопитель, только поменьше.
Но гораздо важнее было другое. В фолианте, который сейчас покоился на дне его спортивной сумки, автор то и дело ссылался на энергетический потенциал этих минералов. Графики, формулы, сложные расчёты стабильности контуров — всё упиралось в энергоёмкость уральских кристаллов. В инженерной логике Ивана этот камень мгновенно перестал быть драгоценностью и превратился в аккумулятор. Сверхмощный, компактный, невероятно важный источник энергии, который приводил в действие всю эту дворянскую хренотень. Это была ключевая деталь, топливный элемент в сложной цепи, принципы работы которой ему ещё только предстояло понять.
Иван сжал кулак и уверенно убрал силовой кристалл в карман джинсов.
— И на том спасибо, Гриш. Вижу, хороший ты человек. Будешь в городе — угощу пельменями.
Григорий лукаво сощурился.
— Со сметаной?
— А то! — Иван и Гриша крепко пожали друг другу руки, окончательно запечатав этот странный, но надежный мужской уговор.
***
Библиотекарь с наслаждением пил чай из фарфоровой чашки, громко прихлёбывая. Он бережно удерживал её за изящную ручку двумя пальцами, высоко отставив мизинец. После очередного глотка старик прикрыл глаза, тихонько цыкнул языком и аккуратно опустил чашку на узорчатое блюдце, приготовившись к знакомству с овсяным печеньем.
Дверь приоткрылась. В библиотеку, слегка прихрамывая, зашёл Иван, суровый и усталый. На плече висела спортивная сумка, из-под расстёгнутого жакета проступали бинты и следы крови. Каждое движение отзывалось болью, но он упрямо шагал к стойке.
Библиотекарь замер с чашкой у рта, ошеломлённо разглядывая потрёпанный вид вошедшего. Пенсне съехало на самый кончик носа.— Молодой человек, вы будто под артобстрел попали.
Иван опустил сумку на пол и невозмутимо ответил:— Хуже. Кусты роз у вас совсем дикие. Отец, будь добр, выдай мне всё, что есть по геометрии ядер и проводимости силовых кристаллов. Самый хардкор.
Библиотекарь неторопливо поставил чашку. От его недавней доброжелательности не осталось и следа. Он подался вперёд и заговорил тихим, предельно серьезным тоном:— Кристаллография — закрытый сектор, молодой человек. Вы понимаете, о чём просите? Лазурь — это основа родовой силы. Одно неверное движение с полярностью, и от вас останется только воронка в три метра.
«Полярность кристалла?..»
Ваня замер. Внутренний инженер, буксовавший последнее время, мгновенно выдал чёткий импульс.
«Так вот оно что. Вот где закоротило. Надо будет перечитать внимательнее».
Иван почувствовал, как внутри разгорается азарт.
— У меня на работе баллоны с ацетиленом варятся каждый день, так что воронками не удивишь. Ладно, скажу так: мне завтра либо мозги выжгут, либо на дуэли порежут. Либо ещё что. Так что принеси мне книгу, шеф. Время поджимает.
«Ох и упрямец», — подумал библиотекарь.
Последовал тяжелый вздох. Библиотекарь качнул головой и перевел взгляд на связку ключей. Нарушать правила не хотелось, но, в конце концов, за жажду знаний в этой Академии ещё никого не наказывали.
***
Вечерняя Москва уходила к самому горизонту, мерцая холодными точками неоновых вывесок. На открытую террасу пентхауса медленно опускались сумерки, стирая резкие тени. Свежий ветер, шедший с высоты, доносил снизу лишь едва различимый рокот проспектов.
Хрусталь принял рубиновое вино. Кристиан замер на мгновение, вдыхая тонкий шлейф аромата из бокала; шелк его рубашки податливо следовал за контурами плеч.
Напротив, в глубоком кресле, замерла Елизавета. Окутавший её пиджак Кристиана согревал кожу, но внутри всё равно застыла стужа. Она задумчиво рассматривала светящиеся башни Сити, которые казались ей чужими и бездушными великанами. Внутри неё всё ещё эхом отзывались события дня. Этот странный парень из народа не выходил из головы. Его упрямый взгляд и необъяснимая смелость вызывали уважение. Однако Лиза боялась себе признаться в этом. Особенно в присутствии Кристиана.
Бокалы заняли свое место на столике. Кристиан бесшумно зашёл Лизе со спины и мягко опустил руки на её плечи. Пальцы принялись за аккуратный, размеренный массаж, пытаясь избавить ее от сковавшего шею напряжения. Склонившись, он обдал её ухо теплым дыханием.— Ты сегодня просто великолепна, любимая, — прошептал он. — Весь вечер ловлю себя на мысли, как же мне с тобой повезло. Ты у меня самая красивая.
Елизавета даже не сделала попытки расслабиться или откинуться назад.— Спасибо, Кристиан. Ты тоже выглядишь безупречно. Как и всегда, — ответила она ровно, не поворачивая головы.
Пальцы Кристиана на секунду замерли. Под мягкой тканью пиджака он безошибочно уловил, как напряглась её спина. Шереметьев едва заметно поджал губы — этот холодный, дежурный тон полоснул по самолюбию. Скользнув вдоль кресла, он присел на корточки напротив Лизы и протянул ей бокал. Взгляд мужчины стал проницательнее, а улыбка — суше. Романтическая идиллия стремительно таяла.— Кстати, слышала новости? — Кристиан сменил тон на вкрадчивый. — Долгоруков заперся в своём поместье. Отец вызвал к нему лучшего целителя из Питера, чтоб даже царапинки не осталось. Но я считаю, что голубое пятно на жилете теперь не отстирать ни одним титулом. Какое эпичное падение.
— Родион глуп, — ответила она ровно. — Он привык, что перед его фамилией падают ниц. А тот простолюдин просто не умеет читать табель о рангах. Он видит движение клинка, а не герб на эфесе.
С губ Кристиана сорвался циничный смешок, после чего он сделал аккуратный глоток. Мысли невесты больше не были для него загадкой.— И всё же Токареву, или как там его, очень повезло. Если бы не ты, Ректору пришлось бы вызывать труповозку для плебеев.
Елизавета замерла. Сердце пропустило удар. Она неторопливо, стараясь сохранить внешнее самообладание, вернула бокал на столик.
Кристиан подался вперед. Воздух мгновенно уплотнился, становясь чужим и вязким. Порывы ветра оборвались на полуслове, а гул далёких проспектов разом погас, будто мир вокруг них принудительно выключили. Границы реальности сжались до краёв бетонной площадки. Голос Кристиана потерял привычное направление — он зазвучал отовсюду и одновременно изнутри ее собственной головы, оседая тяжёлой вибрацией. Это была чистая, неприкрытая демонстрация силы.
— Я ведь всё почувствовал, Елизавета. На долю секунды. Ты перехватила ментальную петлю. Зачем? Кто-то в лектории плавил пацану мозги, а ты выставила щит. Решила поиграть в благотворительность? Спасаешь сирых и убогих?
Хрустальные бокалы на столике жалобно задрожали, издавая тонкий звон. Елизавета медленно развернулась лицом к Кристиану, превозмогая бьющие по барабанным перепонкам волны. Терпение лопнуло. Её зрачки резко вспыхнули голубым светом, высвобождая мощный поток ментальной энергии.
Кристиан зажмурился. Отдача от ментального удара вышла настолько жёсткой, что его голова мотнулась назад, а лицо перекосило от боли. Напряжение в воздухе лопнуло. Схватив со стола бокал, Кристиан сделал поспешный глоток, маскируя дрожь и пытаясь восстановить дыхание.
Звуки вечерней Москвы мгновенно вернулись: зашумели машины, ворвался ветер. Но взгляд Лизы остался холодным, истинно царским. В этот момент она была настоящей Романовой.— Потому что это было мерзко, Кристиан, — отчеканила она, и каждое слово падало как камень. — Душить человека, трусливо прячась, пока ректор вещает о праве крови — это не величие аристократии. Это крысиный заговор. Если Долгоруков или Юсупова хотят его уничтожить — пусть сделают это открыто. Романовы не участвуют в дешёвых бессмысленных казнях.
Несколько секунд Кристиан молчал, изучая её лицо. Обида внутри него вела глухую борьбу со страхом перед её силой.
— Дорогая, я вроде знаю тебя с семи лет, а ты всё так же наивна, — в голосе появилась опасная, зловещая мягкость. — Лиза, ты слишком идеализируешь наш круг. Империя построена на таких «крысиных заговорах». И если ты продолжишь подставлять шею за этого простолюдина, Совет этого не поймёт. Твой отец — тем более.
Слова Кристиана задели за живое. Лиза не подала виду. Она сбросила с плеч его пиджак. Оставшись в одном платье, она поднялась во весь рост и посмотрела на жениха сверху вниз.
— Мой отец сам подписал указ о его зачислении, — бросила она. — А я лишь слежу за тем, чтобы правила Академии соблюдались. Для всех.
Елизавета развернулась и уверенным шагом ушла внутрь пентхауса. Стеклянные двери с тихим стуком закрылись за её спиной.
Оставшись один на террасе, Кристиан медленно опустил бокал на столик. Прохладное стекло скользнуло по пальцам, оставляя влажный след. В груди пекло. Ментальный отпор Лизы оставил после себя мерзкую пульсацию в висках. И уязвлённое эго.
Это было чертовски несправедливо.
Взгляд Кристиана устремился на панораму вечернего города, где огни Москва-Сити врезались в темнеющее небо. Мир внизу казался огромным механизмом. В этом механизме у каждой детали было своё место. Иван Токарев нарушил этот порядок. Он ворвался в их безупречную жизнь, принеся хаос. И Елизавета, сама того не понимая, поддалась этому хаосу.
Лезть в чужую драку ради плебея — это не каприз. Это опасная трещина в самом фундаменте, на котором стоял их мир.
Кристиан накинул пиджак на руку. Обида внутри него начала остывать, превращаясь в решимость. Если Лиза не желает видеть очевидного, если её сердце закрыто для его доводов, значит, ему придётся действовать иначе. Он защитит её. Защитит весь их круг.
***
Небо над Академией наливалось густым закатным светом, окрашивая мраморные дорожки в густые тона багрянца и золота. В стороне от главных аллей, у дикого куста белого шиповника, застыл мольберт. За ним, устроившись на складном стульчике, с упоением творил Гриша Демидов. Его широкие плечи и мощный разворот груди казались слишком массивными для этого уединенного уголка. Однако, лицо было расслаблено, а в глазах — редкое умиротворение. Парковые тени постепенно удлинялись, пряча его от любопытных глаз сокурсников.
В левой руке Гриша держал палитру. Мастихином он взял мазок тёплой охры, добавил каплю кармина и смешал их, пытаясь поймать оттенок заходящего солнца на лепестках. Движения были аккуратными, почти невесомыми — удивительными для человека его комплекции. Здесь, наедине с природой, он чувствовал себя живым.
Он взял тонкую кисть. Замер, прищурился, поймал последний блик на бутоне. Он писал вдохновенно, растворяясь в творчестве. Мазок за мазком — лёгкие, уверенные движения. На холсте вырисовывалась живая картина, заставляя сердце биться чаще.
Григорий сделал ещё один плавный мазок, углубляя тень в сердцевине бутона...
ХРУСТЬ!
Короткий импульс в мышцах — и кисть с треском переломилась. Острая щепка пропорола холст, оставив рваный след на лепестках и размазав масло грязным потёком.
Усталый взор Демидова коснулся испорченной работы. Обломки кисти скользнули по пальцам вниз, затерявшись в зелени. К горлу подкатил неприятный ком. Он чувствовал, как его дар — как его проклятие — снова вырывается наружу, разрушая всё, к чему он прикасается.
Гриша закрыл глаза, чувствуя, как внутри все окончательно гаснет. Измазанные краской пальцы тяжело легли на лицо, заглушая вырвавшийся из груди стон. Надвигалась ночь, и в этой серой предвечерней мгле его массивная, замершая фигура казалась средоточием самой острой и неизлечимой тоски.
Глава 7 - Предел прочности
Сумерки сгущались над рабочей окраиной, когда потрёпанный «Пазик», надсадно завыв стёртыми колодками, замер у обочины и с хрипом выплюнул из своего душного нутра Ивана вместе с угрюмой, пахнущей перегаром и потом толпой заводчан. Холод тут же пробрался под расстёгнутую куртку. Вечерний воздух пах бензиновой гарью, озоновой сыростью недавнего дождя и мокрым асфальтом.
Иван заставил себя выпрямиться, хотя внутри, ворочалась острая, колющая боль, а левое плечо горело так, словно к нему прижали раскалённое железо. Повязки под курткой отяжелели, присыхая к телу, и каждый шаг теперь превращался в испытание. Иван покрепче перехватил ремень старой спортивной сумки. В её чреве покоился нелепый контраст эпох: драгоценный фолиант и свитки с тайными знаниями из академической библиотеки лежали вперемешку с осточертевшей за день казённой формой студента. Глупые брюки Иван просто скомкал, лишь мигом позже осознав, что ему же их и придётся гладить.
Вокруг, сколько хватало глаз, тянулась унылая анфилада серых панельных коробок. Хрущёвки смотрели слепыми провалами окон. Над головой флегматично мигал фонарь. Его мертвенный оранжевый свет то выхватывал из сумерек край бетонного козырька, то снова погружал остановку в густую тень. У кофейного павильона, выпустив в промозглый воздух сизые клубы дыма, молча стояли двое мужчин в засаленных робах. Это был обычный, понятный мир тяжёлого труда и маленьких бытовых трагедий, где никто не кичился цветом своей крови.
Иван зацепился взглядом за знакомый ларек у остановки, сплошь облепленный обрывками мокнущих объявлений и старых афиш. По ту сторону засиженного мухами пластикового окошка виднелся полноватый силуэт тёти Анаит. Пожилая армянка, мельком глянув из-под накинутого на плечи вязаного платка на бледное лицо Токарева и его наспех запахнутую куртку, понимающе вздохнула. Её рука привычным движением нажала на кнопку старой, натужно гудящей кофемашины. Иван поздоровался и протянул помятую пятисотку. Женщина забрала купюру, а на стойку вскоре опустился картонный стаканчик, от которого в сырой вечерний воздух повалил густой пар. Следом веером легли несколько сотенных и горсть звякающих монет. Напиток пах пережжёнными дешёвыми зёрнами и отдавал горькой, бьющей в нос кислинкой, но сейчас Ивану была нужна именно эта приземлённая гадость, способная вернуть к реальности.
— Держи, Вань джан. Опять допоздна бился с чьей-то колымагой? Совсем себя не бережёшь, исхудал весь, — негромко, с мягким певучим акцентом проворчала тётя Анаит, подвигая сдачу.
— Вроде того, тёть Анаит, — ответил механик, сгребая деньги в карман джинсов. Ему хотелось просто закрыть глаза и заглушить этот бесконечный, давящий в голове гул.
Иван неспешно побрёл по щербатому тротуару, согревая ладони о стакан. Справа, за покосившимся забором, тихо догорал закат на золотых куполах старой кирпичной церквушки. Над улицей пронёсся перезвон колоколов, возвещающих о завершении вечерней службы. Звук на пару мгновений заглушил тяжёлые думы. Птицы разом сорвались с проводов и с сухим шелестом разлетелись в разные стороны, растворяясь в вечернем небе. Иван замер, провожая их взглядом, чувствуя, как этот простой, веками не менявшийся ритм района постепенно возвращает ему равновесие.
На углу пятиэтажки на облезлой картонке сидел старик. Его одежда давно превратилась в бесформенную ветошь. Прохожие огибали фигуру на асфальте: кто-то утыкался в экран смартфона, кто-то прятал лицо в воротник, ускоряя шаг при виде протянутого пластикового стаканчика.
Иван замедлил шаг и замер. Глубокий вдох отозвался резким уколом — пришлось затаить дыхание, пережидая, пока волна боли утихнет, оставив после себя лишь глухое нытье. Запустив пальцы в карман, он нащупал сдачу, которую выдала ему тётя Анаит. Бумажки с тихим шелестом опустились на дно пластиковой тары.— Держи, отец, — едва слышно из-за шума проехавшей мимо машины, произнёс он.
Старик поднял голову. Движение получилось неожиданно плавным. Из-под седых бровей на Ивана посмотрели ясные, поразительно живые глаза. Никакой мутной пелены или униженной просящей тоски. Только спокойствие человека, которому больше нечего бояться.— Спасибо, парень... — Старик хрипло закашлялся, оценивающе разглядывая его бледное лицо и проступающие сквозь одежду повязки. — Но, кажется, тебе самому эти бумажки нужнее. Тебя нехило потрепало, я гляжу.
Силы стремительно покидали Ивана. Ноги налились свинцом, и он, не заботясь о чистоте одежды, тяжело опустился на корточки прямо рядом с картонной подстилкой. Стаканчик кофе в его руке приятно согревал пальцы.
— Хуже, отец, — Иван отпил глоток горького пойла. — Меня сегодня пытались убедить, что жизнь расписана по табелю о рангах.
Старик грустно улыбнулся.
— А-а... Неприкасаемые, — он покачал головой. — Знакомая история. Всегда думают, что если они сверху, то и полёт будет вечный. А на самом деле — обычная гравитация. Чем выше заберёшься, тем больнее падать.
Иван заинтересованно прищурился. Профессиональное чутьё механика, привыкшее улавливать малейший фальшивый стук мотора или микронный люфт шестерни, сейчас взвыло сиреной. Перед ним сидел далеко не обычный бродяга. Слишком правильной, академически чистой была артикуляция. Слова ложились ровно, без уличного мусора, выдавая привычку десятилетиями выстраивать формулы вслух.
— Физик? — спросил он, всматриваясь в глубокие морщины собеседника.
— Бывший преподаватель сопромата, — старик издал сухой, надсадный смешок. — Хотя как бывший. В таком деле бывших не бывает, м? Судьба или нет...
Старик замолчал, глядя на догорающие в сумерках золотые купола старой церквушки.
— Тридцать лет назад я проектировал опоры для Парящего моста. Того самого, слышал, наверное?
— Ого, конечно слышал! — искренне удивился Иван. Он помнил эти кадры торжественного открытия: белоснежная арка, зависшая над рекой без видимой опоры, толпы людей и духовой оркестр. Удивление мгновенно сменилось сочувствием к пожилому профессору. Как всё закончилось с тем мостом, Иван тоже прекрасно помнил из учебников по истории катастроф.
— Я трижды пересчитывал нагрузки. Сталь требовала дополнительного пилона у третьей секции, иначе микротрещины накапливались бы экспоненциально. Усталость конструкции и неминуемое обрушение через два-три года эксплуатации. Но Апраксин мой пилон вычеркнул. Кричал, что дворянская архитектура должна парить. Вопреки физике! Сказал, что бетонное основание оскорбляет эстетику левитации. Вычеркнул опору золотым «Паркером», — горько усмехнулся профессор.
— И пошли трещины? — аккуратно поддержал беседу Иван, уже зная ответ.
— Именно. Через год центральная балка деформировалась и просела. Апраксин, конечно, ошибиться не мог. Вину свалили на «некомпетентного простолюдина», то есть на меня. Лишили кафедры, звания, квартиры в академическом доме. Они не умеют признавать ошибки, парень. А я-то... Если давить на одну точку слишком долго, конструкция сломается. Любой металл устаёт.
Слова старого профессора упали в сознание Ивана. Конструкция. Именно ей он сегодня и был. Конструкцией, которую безжалостно засунули под чудовищный гидравлический пресс дворянского мира. Иван физически чувствовал, как внутри него, на самом пределе прочности, жалобно звенят невидимые рессоры. Сил сопротивляться почти не осталось. Ещё пара ударов — и его просто расплющит. Но одновременно с липким чувством усталости в груди закипало злое упрямство. Сдаваться он не собирался. В его мастерской даже самые закисшие гайки в конце концов уступали правильному рычагу.
— А если конструкция не хочет ломаться? — медленно, прощупывая каждую мысль, спросил Иван. — Если деталь сопротивляется давлению?
— Тогда нужно что-то менять, — старик охотно подхватил метафору, и в его потухшем взгляде на секунду вспыхнул профессиональный азарт. — Перераспределять нагрузку. Менять вектор приложения силы. Одиночная деталь под прессом всегда превратится в лепёшку. Вектор давления нельзя встречать лбом — нужно искать обходные пути. Использовать рёбра жесткости или просто уйти с линии удара.
В мыслях Ивана забрезжил тусклый, спасительный огонёк.
— Знаешь, может, и правда у меня есть шанс, — на его измученном лице проступила живая улыбка. — Спасибо за лекцию, отец. Настоящую лекцию.
— Да не за что, — отозвался старик, плотнее запахивая ветхую куртку от вечерней сырости. — Как говорится, одна голова — хорошо. А две...
Слабый огонёк в сознании Ивана взорвался ослепительным солнцем. Пазл сошёлся.
— Никич! — озарённо выдохнул Иван.
Как он мог быть таким идиотом? Поддался на угрозы Орлова, решил поиграть в тайны. Ника. Его Никич. Девчонка, которая паяет сложнейшие платы на коленке и обладает живым, въедливым умом. Человек, которому он никогда раньше не боялся звонить в три часа ночи просто потому, что зашёл в тупик. Но сегодня, придавленный тяжестью тайных знаний и страхом перед канцелярской машиной, он почему-то решил тащить этот груз один. Словно просьба о помощи сделает его уязвимым. Он знал, что Ника приложила бы его паяльником за такие мысли. И не разговаривала бы потом дня три.
Забыв про ноющие раны и свинцовую тяжесть в ногах, он пружинисто вскочил.— Спасибо, отец! — крикнул он уже на ходу.
Смятый картонный стаканчик полетел по идеальной параболе точно в жерло ржавой урны. Разогретые профессором мысли наконец сложились в рабочую схему. Отыскав глазами пульсирующую зелёную точку парковочного маяка за поворотом, он сорвался с места, переходя на быстрый шаг. Замок на колесе прокатного самоката щёлкнул, принимая оплату, и уже через минуту Ваня мчался сквозь сгущающиеся сумерки на предельной скорости.
Встречный ветер хлестал по лицу, выдувая остатки ментального шума и страха перед Орловым. Он срезал путь, закладывая резкие виражи по растрескавшемуся асфальту мимо глухих рядов гаражей и тёмных пустырей, заставленных ржавыми «Жигулями». Узкий луч фары выхватывал из темноты облупившуюся кирпичную кладку промзон, гнутую арматуру заборов и смазанные силуэты припаркованных машин. Скорость прошила тело адреналиновой иглой, возвращая привычную рабочую концентрацию. Теперь он точно знал, куда едет.
***
В мастерской Ники царил уютный хаос. Воздух здесь был густым и тёплым, пахнущим канифолью и остывшим пластиком. Повсюду тянулись металлические стеллажи, забитые до отказа коробками с радиокомпонентами, мотками МГТФ и банками из-под кофе, полными россыпи транзисторов. Между ними змеились разноцветные шлейфы проводов. На столах громоздились разобранные платы, одна из которых была зажата в тиски «третьей руки».