Удачная позиция

Снежная зимняя ночь опускалась на предместья Кракова. Запоздалые гуляки-шляхтичи спешили из города к своим усадьбам. Полная луна освещала едва заметные завьюженные дороги. Издали доносился протяжный волчий вой. В окнах домов еще горел свет, согревая душу уходящим во мрак санным путникам. Лишь двухэтажный с покатой черепичной крышей особняк на самом отшибе выделялся полной темнотой. Внутри дома горели несколько свечей, но окна были плотно зашторены.

В эту морозную ночь лишь два человека находились в мрачном доме. Двое, отстраненные от всего земного. Двое, лишь телесно привязанные к миру живых. Полумрак небольшой комнаты был наполнен режущим глаза ароматом курящихся трав. На полу, у чаши с куреньями, подложив пятки по зад, сидел один из них. Полуобнажен. На чернявой его голове причудливым венком громоздились кости птиц и мелких животных, сплетенные шерстью из львиного загривка. На шее ожерельем висели прикрепленные к сыромятине крупные клыки.

Лицо этого человека было сплошь выкрашено белой краской. На левой щеке от подбородка к уху намазаны две полосы красного цвета. Правая щека имела такие же, но черные полосы. Руки, татуированные замысловатыми узорами и зубастыми мордами неведомых чудовищ, безвольными плетями лежали на коленях. Глаза закрыты, а уста шептали что-то на странном гыкающем наречии. Сидя, человек раскачивался из стороны в сторону, голос его становился громче и звучал распевно. Тембр менялся от высоких пищащих нот, до низкого вибрирующего металлического звучания.

Раскачивания становились более размашистыми, круговыми. Теперь и руки участвовали в неведомом танце – поднятые над головой, они вились будто змеи.

В углу комнаты, на плетеном ивовом топчане навзничь лежал второй мужчина. Глаза его были закрыты, обнаженный торс и чисто бритое искаженное болевой гримасой лицо покрывала испарина. Он бредил. Несвязная речь его то затихала, то вырывалась истошным криком. Судорожная дрожь поражала тело.

Внезапно душераздирающий вопль его затмил собой волчий вой. Испуганные лошади перешли в галоп. Кучера крестились, оглядываясь на жуткий особняк, пьяные шляхтичи закутывались с головой в тулупы. Скорее прочь из Кракова: от волка ружье сбоку, а от колдуна душу уберечь нечем…

В тот год весна в Петербурге выдалась ранняя. Март незаметно быстро прокричал хриплым сорочьим голосом, отбарабанил капелью по мостовым. Апрель просушил разбитые колесами повозок дороги, украсил свежей зеленью землю. Май обогрел жарким уже солнцем, раскрасил сады цветением вишни. Сирень заполнила ароматом улицы города. Девицы в пестрых платьицах, будто бабочки запорхали по тротуарам. Извозчики ломали шеи, провожая взглядом веселых прачек, булочниц, белошвеек…

Утром, около одиннадцатого часа, Лука Сергеевич Желудев сидел за рабочим столом. Солнце широкой рекой проливалось сквозь кисейные занавески, ложилось на стол яркой ажурной полосой. Лука Сергеевич уже трижды макал перо, но так и не написал ни единой строчки. Меж тем карточный долг обязывал начать новый роман.

Проигранная вчерашним вечером сумма не была чрезмерно велика, однако требовала решительных действий. Издатель тоже торопил со сроками, а мысль не шла. Полная пустота в голове. Даже пустяшного сюжета не возникало. Лука Сергеевич недовольно сопел, грыз перо, злился. Кроме упреков, обращенных самому себе, ничего не вертелось.

– Идиот! надо было на семерку ставить, – то и дело бормотал он сам себе.

– Прохор! Прошка, ты где запропал, бездельник?! – обернувшись к двери, выкрикнул литератор.

– Вот он я, нигде не запропал. Куда ж я денусь-то, – привычно забухтел в ответ пожилой слуга. Его заспанная физиономия появилась в дверях кабинета.

– Сходи-ка за «Ведомостями», лентяй ты этакий, – приказал барин.

Прохор прошел вглубь кабинета, изобразил виноватый застенчивый вид, и промямлил едва слышно:

– Так ведь газеты нынче за так не раздают. Денег надобно, Лука Сергеич.

– С деньгами и дурак принесет. Впрочем, ты и есть… – невесело выдохнул литератор, однако зачем-то заглянул в пустой бумажник, порылся в кармане брюк, затем сюртук обыскал: нигде не звенело. Слазил в шкаф, обшарил карманы в плаще – нашел полтинник, чему был несказанно рад.

– Держи, – он нехотя отдал монетку слуге. – Сдачу не бери – скажи, пусть каждый выпуск по утрам заносят.

Прохор исчез, будто испарился.

Явился он минут через десять с мутными глазами, сивушным духом, но и со свежим выпуском «Ведомостей».

– Сдачу, небось, пропил? Смотри у меня, ежели газет не будет, поедешь в деревню, к истокам, к сохе! – принимая газету, припугнул барин.

Только слуга не особо пугался таких слов – вылетали они из уст литератора чуть ли ни ежедневно вот уже лет пять как, а он, Прохор, как был при барине, так и по гроб жизни останется, потому как свыклись они друг с дружкой, душой приросли.

– Будут газетки, не извольте беспокоиться, Лука Сергеич, – выдохнул перегаром Прохор.

– Фу-у, пошел прочь! – как опахалом, разгоняя газетой воздух, выкрикнул литератор.

Слуга не заставил повторять дважды – шустро сгинул с глаз долой, прикрыв дверь с той стороны.

Лука Сергеевич уселся за стол, сгреб в сторону выложенные накануне листы, отставил чернильницу, разложил газету.

– Идиот! Истинный идиот! – прочитав новостную колонку, разразился смехом литератор.

Из прихожей донеслась приглушенная речь: Прохор встречал визитера. Вскоре скрипнула дверь, и смачный бас купца второй гильдии Поликарпа Матвеевича Дубинина заполнил кабинет:

– Кого ж это ты так, Лука Сергеич, идиотом-то?.. Я аж от входа услыхал!

Литератор обернулся, шустро поднялся, поспешил поприветствовать знакомца, не отпуская улыбку с лица.

Вошедший здоровенный бородач излучал искреннюю радость встречи. На нем были надраенные до зеркального блеска хромовые сапоги, черные штучные галифе. В небрежно расстегнутом дорогом темно-коричневом сюртуке, в высоком картузе в тот же цвет выглядел купец вальяжным богатеем. Толстая золотая цепь карманных часов аксельбантом свисала с пуговицы жилетки и пряталась за сюртуком.

– Доброго здоровья, Поликарп Матвеевич! Давненько не видал тебя! А как рад, так и описать не в силах! – крепко обнимаясь с гостем, высказывал литератор.

– Да вот, по делам в Петербург прибыл, и к тебе не преминул заглянуть! – добродушно ответил купец. – Так над кем, позволь полюбопытствовать, ты давеча потешался?

– Так, безделица. Пойдем лучше… – хотел было Лука Сергеевич пригласить гостя чарку по такому случаю пропустить, да быстро опомнился – коньячок-то ночью иссяк: расчувствовался литератор из-за проигрыша, да и заметить не успел, как бутылка дно показала.

Гость приметил замешательство хозяина, хитро улыбнулся, бороду пригладил.

– Прохор, подь сюды! – громыхнул басом гость, и, дружески хлопнув хозяина по плечу, приговорил: – А ты всё такой же шалопай, Лука Сергеич. Небось, опять все деньги за ломбером спустил?

Литератор не ответил, только мину кислую виноватую состроил.

Явился Прохор. Глазки его живо забегали, как у кобеля в предвкушении большой мозговой кости.

– Чего изволите, Поликарп Матвеич? – заискивающе заглядывая в глаза купцу, спросил он.

– Вот тебе на водочку, леший тебя раздери, а нам, дружок, коньячку раздобудь. Ну, и капусточки квашенной принеси. Да мигом! – с ухмылкой приказал купец.

Прохор засиял, как новая копейка, и, зажав деньгу в руке, припустил с проворством отрока.

– Гляди, как раболепствует! Знает, шельма этакая, душу твою добрую, – сказал с лёгким оттенком зависти литератор.

– И много просадил-то? – конфузливо отмахнувшись, спросил Поликарп Матвеевич.

– Семьдесят пять рубликов – сколько и было, – печально вздохнув, как на духу сознался Желудев. Изобразил он при этом такую грусть, что впору батюшку на отпевание души звать. И, как и Прохор минуту назад, уставился на гостя.

– Дам, дам денег, – жеманно пригладив бороду, отозвался купец. – Дам. Но и ты уж постарайся – прославь пером имя и дело мое. Да смотри не как в прошлой книжке твоей – князь тот, Копытин, у меня только безделушки покупал, а мебель за границей, видишь ли, заказывал. У меня мебель не хуже будет! Понял?

– Как не понять?! С сего дня все персонажи мебель только у тебя, Поликарп Матвеевич, заказывать будут, – отчеканил литератор.

Он повеселел душой, и, словно демонстрируя полное свое согласие и готовность – хватался за перо, бумагу, клал на место, вновь хватался.

– Ну, раз так, то держи, – пробасил, усмехнувшись, купец, раскрывая толстенный кожаный бумажник.

Пятидесятирублевая ассигнация восстановила обычную веселость Луки Сергеевича, а явившийся с Прохором коньяк еще более вдохнул сил в ослабленное недавним самобичеванием душевное равновесие. Ставка на семерку перестала лезть в голову. Лука Сергеевич выдохнул с превеликим облегчением и, наконец, оставил в покое перо с бумагой.

– Смотри, Поликарп Матвеевич, некий французишка, Перро, к нам прибыл, – после третий чарки, ткнув пальцем в газету, начал Лука Сергеевич. – Намеривается любого желающего в бильярд обыграть! Идиот!

Литератора вновь пробрал смех.

– И что ж тут смешного-то? – непонимающе осведомился купец.

– А то, что у нас даже безрукие нос-то ему утрут! Как пить дать – утрут! – продолжая хохотать, ответил Желудев. – О генерале Скобелеве слыхал? Руку он потерял в сражениях, а в игре равных ему нет! Вот тебе и однорукий! Держу пари – нос французишке утрет!

Купец заинтересованно взял газету, привычно пробежал взглядом по объявлениям купли-продажи, криво при этом ухмыльнувшись, принялся искать указанную статью. Нашел, не без помощи литератора, прочитал в голос:

– «Вчера вечерним поездом из Москвы в Санкт-Петербург прибыл знаменитый виртуоз бильярдной игры француз месье Перро. В Москве не нашлось достойного противника для столь выдающегося игрока. Теперь он намеревается удивить и покорить петербургскую публику своей артистической игрой. Вчера же месье Перро провел единственную победную партию в клубе при французском посольстве. Соперником ему выступил маркер клуба, небезызвестный месье Пьер Монтань. Перед началом партии месье Перро показывал присутствующим редкие фокусы. Четырьмя пальцами правой руки француз захватывал шар и особым движением кисти бросал его в определенную точку стола. Шар останавливался, но с неимоверной силой вращался на месте. Рядом с первым месье Перро таким же образом бросал второй шар. В продолжение некоторого времени оба они вращались, не сходя с места. Затем шары начинали описывать раскатные круги, сначала небольшие, а затем все увеличивающиеся, подобно волчку. Вскоре шары касались друг друга и, чокнувшись, разбегались, а затем возвращались к фокуснику…».

– Что скажешь? – вставил Желудев, едва Поликарп Матвеевич сделал паузу.

– Лихо ты! Не увидев игры иноземного фокусника, об заклад биться принялся! Ох, и азартен ты, Лука Сергеич! Ты б лучше разузнал, на чьих бильярдах игры будут. Ежели на фрейберговских, то устроителям зрелищ стоило бы новые столы по такому случаю предложить. У меня с фрейберговской фабрикой договоренность имеется – сукно я им поставляю, так что делай выводы – могу. И шары, кии, опять-таки…

– Вот везде ты выгоду ищешь, Поликарп Матвеевич! Уважаю и ценю тебя за это. Силен ты в коммерческих делах! Давай еще по чарочке за то пропустим, – наполняя рюмки, предложил литератор.

Выпили залпом, смачно закусили капусткой, беседу продолжили:

– Я вот что тебе скажу, Лука Сергеич – коли сумеешь уладить так, чтобы устроитель сей потехи заказал у меня бильярды, то получишь по двадцати рублей за каждый стол, да за шары по пять рублей, – нежданно сделал предложение купец.

– Потехи, говоришь?! Да там такое будет!.. Ты читай ниже – Кречинский объявил, что разделает француза под орех, а он может! Он в прошлом году московских асов в пух обыграл. Букмекеры уже ставки принимают. Пока один к трем, а если Кречинский продует, да сам однорукий Скобелев в кураж войдет, то и к десяти будет. Вот тут-то и я ставку!.. – объяснял стратегию Желудев, однако сквозь затуманенное коньяком сознание до того-самого места в голове, что за соображение отвечает, наконец, дошел коммерческий смысл сказанного. Литератор запнулся, забыв закрыть рот, принялся описывать пальцем круговые движения, будто это могло помочь выдавить застрявшее слово, кое-как промычал: – По двадцати?!

В обеденное время того же дня, Лука Сергеевич, обшарив чуть ни весь Петербург, все же разыскал своего приятеля, журналиста Иосифа Абрамовича Гриндермана, в игорном клубе господина Кречинского. Гриндерман сидел за богато сервированным столом и с наслаждением поглощал изысканные яства. Компанию же ему составлял сам Кречинский. Они оживленно беседовали. Лука Сергеевич немало удивился такому положению дел. Хорошо зная Гриндермана, он и не предполагал о его гурманских пристрастиях. Да и откуда им было взяться, если скудного журналистского содержания едва хватало на жизнь.

– Батюшка, Лука Сергеевич! – воскликнул Кречинский, первый заметивший литератора. – Составьте компанию! Прошу великодушно к нашему столу, – тут же пригласил он.

Теперь и Гриндерман заметил приятеля. Он ускорил жевательные движения, однако в тот момент рот его был чрезвычайно полон, что не позволило высказаться. Гриндерман, понимая, что оказался в неловкой ситуации, нашелся – изобразил приветствие поднятым бокалом шампанского.

– Непременно-с, – не без удовольствия ответил Лука Сергеевич, и тут же уселся, пододвинув к себе приборы.

– Прошу вас, не стесняйтесь, – начал Кречинский. – Вот икорка черная, пожалуйте, буженина, куропатка в винном соусе, осетрина, балычок берите… Все за счет заведения. Не стесняйтесь.

Кречинский вел себя необычно – заискивающе улыбался, словно Желудев и Гриндерман царственные особы, отчего Лука Сергеевич почувствовал некоторую неловкость.

– Спасибо. Непременно-с, – смущенно улыбнувшись, пробормотал Желудев.

– Куропатка – просто прелесть! – заговорил, наконец, Гриндерман. – А мы тут с господином Кречинским обсуждаем предстоящее событие, – продолжил он почти без паузы. – Француз Перро, вы, должно быть, читали мою статью о его прибытии? принял предложение сыграть с господином Кречинским в этом самом клубе. Так как событие это весьма неординарное, то и освещение его требует основательных приготовлений, – с этими словами Гриндерман сыто улыбнулся, осмотрел шикарный стол, и, гурмански выдохнув, хотел продолжить.

Вдруг откуда-то появился клубный гарсон, что-то шепнул Кречинскому на ухо. Тот незамедлительно встал, извинился, и быстрым шагом прошел в подсобное помещение. Оставшиеся наедине приятели переглянулись, Гриндерман пожал плечами, небрежно разлил коньяк по рюмкам.

– Почаще бы заморские фокусники к нам наведывались, – вместо тоста весело произнес он.

– И то верно, – подтвердил Лука Сергеевич, опорожняя чарку.

– Я, собственно, нарочно тебя разыскивал, – закусив, начал Желудев. – Избегался, знаешь ли, по городу, покуда нашел. Тут такое дело: посетил меня сегодня утром приятель мой, купец Дубинин. Поговорили, о том, о сем, коньячку опять-таки… – Лука Сергеевич запнулся, высмотрел на столе графинчик с коньяком – продолжил уже разливая: – Предложение он сделал по коммерческой части. Хочет устроителям игр с фрацузишкой этим, тому же Кречинскому например, новые фрейберговские бильярды сбыть. Процент с проданного стола обещал. Вот я и подумал, что ты, в статейке своей, мог бы упомянуть, что, мол, партии такого класса непременно на новых столах играть надобно.

Закончив, Лука Сергеевич поднял рюмку:

– Ну, за твое здоровье!

Выпили. Гриндерман молчал с минуту, морщил лоб, постукивал пальцами по столу.

– А ведь здесь и так очень хорошие бильярды, – хитро глядя на приятеля, заговорил он.

– А если по три рубля за стол? – недвусмысленно предложил литератор.

– Не своим ты делом, Лука Сергеич, занимаешься, – улыбнувшись, начал Гриндерман, а Желудев аж напрягся весь, ожидая выражения несогласия. – Бросай ты литераторствовать – иди в купцы! – наблюдая за напряженным ожиданием приятеля, вдруг захохотал Гриндерман. – По пять рубликов со стола, и считай, что мы сговорились, – добавил он, продолжая смеяться.

– Да ты тоже не промах! Поладили! – радостно отозвался Лука Сергеевич.

Вернулся Кречинский.

– Прошу простить, что невольно покинул вас, господа, – усаживаясь, произнес он.

– Вот, Лука Сергеевич хорошую идею подал. Предлагает он, для пущего ажиотажа новенький бильярд в клубе установить. И поставщик надежный имеется, – без промедления начал Гриндерман. – Публика у нас сами знаете какая, если что – на стол пенять начнут, мол, у Кречинского столы с секретом… А тут новый, в день игры привезенный! Да и весть об отличном фрейберговском бильярде быстро разлетится – самые разрядные игроки к вам съезжаться начнут.

Кречинский задумчиво почесал бороду, посмотрел попеременно на гостей, не скрывая удивления.

– А я битый час вокруг да около ходил… Выходит, вы и так прекрасно поняли, что к сему действу надобно побольше ротозеев привлечь! – вдруг воскликнул он.

– Понять-то я понял, а вот детали мы с вами позже оговорим, – ответил Гриндерман, намекая, что Луке Сергеевичу вовсе не обязательно знать все.

Вечером того же дня, купец Дубинин прохаживался по перрону вокзала Варшавской железной дороги, в ожидании прибытия поезда. Поликарп Матвеевич поминутно поглядывал на часы, всматривался в уходящие в белесую даль рельсовые пути. Вокруг сновал разночинный люд, навьюченный баулами и узлами. С окликами «Посторонись!» громыхали телегами носильщики. Неподалеку на лавке устроились цыганки, попеременно приставая к прохожим с предложениями погадать. Одна из них, молоденькая чернобровая, подошла к купцу.

– Вижу, ждешь человека особенного, известия важного. Дай руку свою, погадаю – всю правду расскажу, все, как было и как будет, скажу.

Поликарп Матвеевич руки не подал, а полез в карман жилетки, достал монетку.

– Вот тебе, чернявая, алтын, и пойди прочь. Не досуг мне глупостями заниматься, – недовольно пробормотал он.

Цыганка взяла алтын, положила его в левую ладошку, правой сверху прикрыла. Пошептала что-то, поднесла сомкнутые руки к уху, вслушалась.

– Добрый ты человек, и дело доброе затеял, да только заклятье снять задача трудная, – таинственным шепотом, произнесла она.

Поликарп Матвеевич, брезгливо следивший за манипуляциями чернобровой, услыхав о заклятье, изменился в лице. А гадалка продолжила шептать:

– Могу помочь делу твоему, если по руке увижу, что ждет тебя.

Она раскрыла ладошки – алтын исчез, как и не было его вовсе. Купец удивленно хмыкнул, и протянул-таки руку цыганке.

– Ежели правду скажешь, то рублем награжу, – добродушно начал он, но строго продолжил: – а ежели голову морочить начнешь!..

С последними словами, протянутая рука сжалась сначала в кулак, а после изобразила фигу.

– Что ты, касатик, – зашептала цыганка, – я всегда правду говорю, а такому серьезному богатому человеку уж тем более.

Она подложила свою маленькую ладошку под громадный кулак с дулей, двумя пальцами другой руки принялась разжимать фигу. В раскрывшейся ладони, к великому удивлению Поликарпа Матвеевича, оказался исчезнувший давеча алтын, который, впрочем, долго там не задержался, и вновь перекочевал к цыганке. Каким образом монета очутилась у него, купец не понимал, но этот факт развеял последние сомнения – он расслабил руку и с интересом наблюдал за действиями гадалки.

Чернобровая провела пальцем от запястья к центру ладони, что-то прошептала, пристально всмотрелась в линии, вновь прошептала. Вдруг она отшатнулась, попятилась, испуганная невесть чем. Резкими движениями принялась вытирать руки о подол, что-то шептать по-цыгански, после чего развернулась и, не говоря ни слова, припустила к своим.

Поликарп Матвеевич продолжал стоять истуканом посреди перрона и смотреть непонимающим, очумелым взглядом на удравшую гадалку. Такого с ним еще не приключалось – чтоб цыганка от хорошего куша бегала. Постепенно придя в себя, он проверил бумажник, золотые часы: все оказалось на месте. Варшавский поезд уже показался вдали, но купец, заинтересованный уже более не встречей, а поведением цыганки, пошел к лавке, на которой расположилась стайка гадалок.

– Ты почему сбежала, чернобровая? – подойдя, удивленно спросил он.

– Тебе чего, красавчик? – вмешалась пожилая цыганка, преграждая собой дорогу к молодой напарнице.

Чернобровая поднялась с лавки, что-то шепнула защитнице на ухо, отчего пожилая переменилась в лице.

– Ступай, красавчик, ступай, – вновь заговорила пожилая, но тон ее теперь был несколько испуганным. Она сторонилась взгляда купца, прятала глаза. – Все у тебя будет хорошо. Ступай.

Поликарп Матвеевич непонимающе посмотрел попеременно то на молодую, то на пожилую. Меж тем поезд подходил к перрону. Засуетились встречающие, носильщики прибавили скорости тачкам и громкости окликам. Клубы паровозного пара окутали Поликарпа Матвеевича и стайку гадалок, а когда белесый занавес развеялся – лавка оказалась пуста. Цыганки в готовности оказать кармические услуги приезжим разбрелись вдоль прибывшего состава.

Из вагона первого класса на перрон проворно выскочил коренастый мужчина лет двадцати пяти. Одет он был в короткий темный сюртук и такого же цвета штаны, заправленные в расшитые по голенищам остроносые замшевые сапоги. На нем была низкая чрезвычайно широкополая шляпа. Темная резная полированная трость в руке, небольшой саквояж крокодиловой кожи.

Неуловимая легкость и некоторая развязность движений, свойственная уверенным преуспевающим людям, придавали прибывшей поездом персоне неподражаемую выразительность, особенный нездешний колорит. Чисто выбритое смуглое скуластое лицо его выражало спокойствие. Привычным движением этот господин повесил трость на запястье, подал руку, шедшей сзади дородной даме в шикарном темно-фиолетовом бархатном платье, после помог молоденькой барышне, одетой не менее богато. Барышня слегка замешкалась, и потянула услужливому кавалеру руку занятую большой шляпной коробкой, однако, быстро осознав неловкость, подала свободную. Выбравшись из вагона, она мило улыбнулась, изобразив легкий реверанс и что-то проговорив. В ответ мужчина приклонил голову, коснувшись пальцами своей огромной шляпы. Дородная дама натянуто улыбнулась, и, просверлив строгим осуждающим взглядом молодую спутницу, ухватила ту под руку и потащила прочь. Барышня лишь виновато оглядывалась, а мужчина, улыбнувшись, послал ей воздушный поцелуй.

Двое носильщиков, приметив озирающегося по сторонам иноземца, обгоняя друг друга, двинули телеги к вагону. Естественно, более молодой оказался и более проворным.

– Чего изволите? – спросил носильщик, едва не зашибив клиента тачкой.

– Скажи-ка, любезный, отчего я не вижу своего горячо любимого братца? – невозмутимо спросил иноземец на чистейшем русском.

Юноша вылупился на него, натужно соображая, что ответить на столь неуместный вопрос.

– Э-э, – только и смог промычать он в ответ.

– Что, э-э-э?! – ехидно передразнил, оказавшийся русским, приезжий. – Пошел вон, раззява! Едва не наехал!.. – повышая тон, зло сказал он.

Носильщик сообразил, что сейчас этот господин прольет на его бедную голову переполненный ушат неудовольствия из-за забывчивости или не пунктуальности своего родственника. Принялся пятиться, потянув за собой повидавшую виды тачку. Перепало бы незадачливому носильщику, не покажись неподалеку Поликарп Матвеевич. Нервный пассажир, к радости юноши, оставил его в покое, и с распростертыми объятьями устремился навстречу громиле-родственнику.

Приезжего мужчину звали Иваном Матвеевичем, а доводился он купцу Дубинину младшим братом. Судьба развела их лет семь тому назад. После трагической гибели родителей, бросив дом и не собирая пожитков, сбежали братья от барина, в Петербург подались. Однако из-за отсутствия паспорта угодил Поликарп в каталажку, а Иван случаем на корабль попал, да так и уплыл в Америку. С тем и расстались братья надолго. И встреча, как расставание нечаянной была: разбогател Иван в Америке, решил брата разыскать да на новую родину увезти. Прибыл в Москву, и наткнулся на громадную надпись на большом кирпичном здании «Мануфактура П.М.Дубинина». Вот так оба из грязи да в князи. Жилка деловая видать в крови дремала. Теперь же Иван Матвеевич в Польшу к известному знахарю ездил, спину подорванную лечил, ну и дела кое-какие семейные улаживал.

– Ну, где ж ты запропал, братец? Отчего не встречаешь? – беззлобно упрекал приезжий, улыбаясь во весь рот, отчего выбеленные зубы его на фоне смуглого загорелого лица сверкали будто жемчужины.

– Да вот замешкался тут… с цыганками… – оправдывался купец.

– Ну, здравствуй, Поликарпушка! – наконец, обняв брата, приветствовал Иван Матвеевич.