Оплот фальши

— в комнате было сыро и пусто так. Стены, когда-то беленые, посерели и пошли пятнами. В углу темнела старая кровать с продавленным матрасом. Посреди комнаты стоял одинокий стул, не как предмет мебели — как единственная уступка дому, который еще не окончательно распался. Окно было разбито, и через него тянуло холодом с улицы. Ветер бесшумно входил в комнату, задерживался на миг и уходил, будто и ему здесь было нечего делать. Константин долго смотрел на стул. Не потому, что не знал, что делать, а потому, что знал слишком хорошо.

константин- красивые вещи не требуют обьяснений…

— он сказал это тихо, себе под нос, и посмотрел в разбитое окно. За стеклом не было ничего утешительного: серое небо, крыши, мокрые провода, черные стволы голых деревьев на дальнем дворе. И все же там, в этой простоте было больше правды, чем в том что происходило внутри квартиры.

Константин- куда ни глянь, все обьясняют, все толкуют, все раскладывают по полкам, а жизнь от этого только беднее становится.

— он прошел к столу, провел пальцами по его шершавой поверхности, словно хотел убедиться, что еще существует что-то твердое, не обманчивое. Потом снова посмотрел на стул. Тот стоял так спокойно, будто ждал его уже давно. Без нетерпения, Без жалости, Без упрека.

Константин- настолько все надоело, что даже злости не осталось.

— он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Она вышла сухой и короткой, как трещина на старом стекле.

Константин- что жизнь, что смерть… обе молчат и от этого пожалуй только тяжелее.

— он достал веревку и несколько секунд смотрел на нее так, словно держал в руках не узел, а собственный остаток счастья. Движения его были медленны, почти спокойны, в этом спокойствии уже не была только усталость — тяжелая, вязкая, вьевшаяся в кости. Когда-то он думал, что человек обязан что-то чувствовать, чтобы не исчезнуть. потом понял, что исчезновение начинается не тогда, когда уходит боль, а тогда, когда боль становится привычной.

Константин встал на стул и на секунду замер. Петля легла на шею неловко. Перед ним не было никакой торжественности, ни голоса, ни знака, только сырая комната, скрип старого дерева под ногами и тонкий холод, идущий от окна. И вдруг, прежде чем окончательно сделать шаг в темноту, он увидел не комнату, деревню, Не ту, в которой он когда-то жил, а ту, что осталась в нем как теплый слой под кожей, как то единственное, что не успела выскоблить из него жизнь.

Утро, туман лежащий низко над травой. Тяжелая роса на лопухах. Сырая земля, пахнущая после ночного дождя. Тихая речка за покосившимся мостом, и деревья, стоящие так спокойно, будто им и не нужно было ничего доказывать. Там не было лишних слов. Не было нужды обьяснять, зачем светлеет небо, зачем вода дрожит на ветру, зачем старый забор становится красивым только потому, что на него падает утренний луч света.

Константин- красивые вещи не требуют обьяснений… так говорила моя бабушка. я скучаю о том тихом, безмолвном мире, где все было на своем месте. Тогда мне казалось, что жить можно просто потому, что вокруг светло.

— он закрыл глаза. И в этот миг ему стало невыносимо ясно, что самое страшное в его жизни было, то как долго он пытался понять, зачем все это, что практически разучился дышать, смотреть, слышать.

Веревка чуть натянулась, и все же он не сделал последнего шага. Не из слабости, не из страха, а потому, что где-то внутри, в самом глубоком и упорном месте, еще оставалось крошечное, унизительное желание увидеть хотя бы одну причину остаться. Он медленно снял петлю, спустиля со стула и лег на пол. Сырой холод сразу прошел через ткань брюк. Костлявый, беспощадный, настоящий. Такой, какой и бывает жизнь, когда перестает прикидываться.

Константин- если смысл где-то есть… он не станет ждать меня здесь.

— он поднялся не сразу, сначала просто лежал, потом сидел, опустив голову, еще погодя тяжело выдохнул, будто в груди у него долго лежал камень, и этот камень наконец дал трещину. Он снял с крючка старое пальто, накинул ее на плечи и постоял в дверях. За окном все было так же серо, как и минуту назад, но теперь это серое не давило, оно звало.

Константин- ладно.

— он открыл дверь и вышел на улицу не как человек, который победил тьму, а как человек, который еще не окончательно сдался ей.

Улица была тоскливая и тусклая, как и всегда. Люди шли мимо, не глядя друг на друга, и каждый нес в себе свою усталость, свою маленькую беду. Смука стоял у стойки и все пытался говорить спокойно, по-взрослому, хотя в голосе у него то и дело прорывалось что-то детское, нетерпиливое, обиженное.

Смука- у вас точно ничего нет?

— женщина за стойкой посмотрела на него так, будто он сотый раз у нее это спрашивал.

Сотрудник- нет. Простите, мы ничем не можем помочь.

— Смука хотел спросить еще раз, но понял, что это бесполезно. Он постоял секунду, потом опустил глаза и отступил от стойки.

Смука- ладно…

— он уже собирался уйти, когда заметил рядом мальчика. Тот стоял в стороне, будто был сам не свой. Взгляд у него был потерянный, но не пустой. Скорее такой, как у человека, который в своей жизни слишком видел. Смука задержался, затем неловко шагнул к нему.

Смука- эй

— мальчик медленно повернул голову.

Винни- да?

— Смука на секунду смутиля, словно вдруг понял, что не подготовил никаких нормальных слов для знакомства.

Смука- ты… один тут?

Винни- похоже, да…

— Смука коротко усмехнулся. Улыбка вышла неловкая, но теплая.

Смука- у меня, кстати, тоже с такими местами не очень.

— мальчик смотрел на него внимательно, не перебивая. Смука почесал затылок и вдруг вспомнил одну странную фразу, которую недавно где-то вычитал. Он сам не помнил, зачем вообще ее запомнил, но теперь она почему-то как раз пришлась к месту.

Смука- я тут недавно одну фразочку вычитал. У Жана Ла Бака.

Винни- у кого?

Смука- ну… Жан. Такой, знаешь, то ли философ, то ли чудак. Не поймешь сразу.

— он пожал плечами.

Смука- он сказал что-то вроде: если дверь не открывается, это еще не значит, что за ней ничего нет.

Винни- это правда он сказал?

Смука- без понятия.

— Винни чуть заметно улыбнулся. Не широко, не открыто, а как-то очень тихо и по-настоящему, как будто впервые за долгое время рядом с ним кто-то сказал нечто, что не хотелось сразу отбрасывать. Какое-то время они просто стояли рядом. Потом Смука глянул на улицу, где ветер шевелил мокрую пыль у обочины, и вдруг почти без раздумий сказал:

Смука- пойдем пройдемся.

Винни- куда?

Смука- не знаю. Просто пойдем.

— Винни согласился сразу, будто ждал именно этого ответа. Они вышли вместе и пошли медленно, без спешки, будто знакомы были не несколько минут, а уже давно. Смука не умел красиво говорить о важных вещах, но с ним это и не требовалось. Он быстро делился тем, что у него внутри, если чувствовал, что рядом человек, который не станет смеяться.

Смука- я хочу найти родителей. Понять, кто они. Да и вообще… кто я сам такой.

— Винни шел рядом и слушал так внимательно, как слушают только в детстве или в самые трудные минуты жизни. Он ничего не перебивал, не спорил, не пытался умничать. Просто шел и смотрел вперед.

Винни- я помогу.

Смука- серьезно?

Винни- да. Ты сказал это так, будто тебе это правда важно.

— Смука на секунду замолчал. Потом посмотрел на него и тихо улыбнулся.

Смука- потому что это и правда важно.

— они пошли дальше, уже не как случайные люди рядом, а как те, кто по какой-то необьяснимой причине, друг друга уже давно знают. И хотя они сами не понимали, что именно только что началось, между ними уже возникло то редкое и почти незаметное чувство, из-за которого чужой человек перестает быть чужим. Где-то далеко позади оставался серый город, разрушенные стены и чужие равнодушные лица, а впереди была улица, по которой шли два мальчика, еще не зная, какой путь их ждет.

Упал еще один лепесток розы…

Реклама- покупаешь, следовательно, существуешь. Новая линейка товаров для тех, кто ценит комфорт и уверенность.

— Константин сидел не двигаясь, держа пульт в руке. Сначала он просто слушал, потом медленно нажал кнопку. экран погас, в комнате сразу стало тише, но эта тишина не успокоила, наоборот, показала, насколько все вокруг пусто.

Константин- вчера я снова пытался что-то изменить. И опять ничего не вышло.

— он посмотрел в темноту перед собой и уголки его губ зашевелились.

Константин- смешно.

— он откинулся на спинку кресла и долго сидел так, не шевелясь. За окном что-то проехало, кто-то хлопнул дверью, где-то в доме наверху заиграла музыка. Где-то там жизнь еще продолжалась. Он закрыл глаза, и тишина в комнате стала еще плотнее.

Экран в комнате дрожал белым светом. На нем, сменяя друг друга, вспыхивали лица слишком бодрых людей со слишком ровными зубами и слишком одинаковыми улыбками. Голос диктора звучал весело, ласково.

Реклама- ты устал от вины? Мы понимаем. Ты сорвался, согрешил, посмотрел не туда, подумал не то, сказал лишнее? Ничего страшного, жизнь продолжается, а чтобы она продолжалась чище, ровнее и спокойнее, выбирай нашу туалетную бумагу «единый мир». Плотность, которой можно доверять.

— Экран мигнул, и на нем снова появились улыбающиеся люди. Они держали в руках одинаковые коробки, одинаково смеялись и смотрели в камеру так, словно счастье в этом мире действительно можно было уместить в упаковку. Смука сидел на краю стула и молча слушал. Он не любил этот дом и не любил чужие слова, которые слишком быстро пытались стать добрыми. На нем еще висела старая одежда — рваная, не по размеру, с чужими заплатами и стертыми локтями. Он держал руки на коленях, все время был готов встать и уйти. Так держатся дети, которые слишком рано поняли, что любое «останься» может оказаться ловушкой.

Пожилая женщина прошла на кухню и поставила на плиту чайник. Движения у нее были медленные, но в них не было усталой пустоты, скорее, какая-то тихая внимательность, будто она боялась потревожить. Дед стоял у окна и смотрел вниз, во двор. он был сухощавый, с широкими ладонями и лицом, на котором давно осели терпение и пожилые годы.

Дед- не ешь, если не хочешь.

— Смука не ответил. Только посмотрел на стол, где уже стояли хлеб, горячий суп, ломтик сыра и что-то еще, что пахло жиром и теплом. Для кого-то это была обычная еда. Для него — почти неприличная роскошь. Старуха, почуяв его взгляд, мягко подвинула к нему тарелку.

Бабка- все хорошо.

— Смука опустил глаза. Ему не нравилось, когда взрослые говорили с ним как с хрупкой вещью. И все же в этой тишине не было привычной фальши. От этого становилось не по себе.

Дед- ты значит из тех, кто не сидит на месте.

— Смука слабо пожал плечами.

Смука- мне и здесь не очень-то сидится.

— Дед усмехнулся краем губ, не оборачиваясь от окна.

Дед- понимаю. Таких, как ты, сначала пытаются удержать. Потом кормят обещаниями. Потом начинают злиться, что ты не веришь им.

— Смука поднял взгляд. Он ждал подвоха, но не находил его.

Смука- вы меня не знаете.

Дед- верно, но ты уже знаешь, что взрослым верить не всегда надо.

— Смука напрягся. Слишком точно, слишком близко к тому, что он никому не рассказывал. Бабулька поставила перед ним кружку с теплым молоком и жалобно посмотрела на него.

Бабка- божечки, у тебя руки холодные. Сними это тряпье, потом разберемся с этим.

— Смука хотел огрызнуться, хотел сказать, что у него все нормально, что ему ничего не нужно, но слова не вышли. Он только сильнее сжал пальцы. На экране телевизора диктор уже говорил о другом.

Реклама- страсть делает человека слабым. Грех делает человека грязным. А грязь, как известно, любит оставаться. Не давайте себе потеряться в желаниях. Выбирайте чистоту. Выбирайте наши салфетки «ваше-наше». Они напомнят вам, кем вы должны быть.

— Дед заметил, как мальчик напрягся.

Дед- выключить?

— Смука молча пожал плечами. Дед не стал спрашивать дважды. Подошел, щелкнул кнопкой, и кнопка стала тише. Слишком тише. После этого стало слышно, как за окном скрипит дерево и как где-то капает вода. Бабушка тем временем уже вернулась с кухни и начала накрывать на стол, будто не делала ничего особенного. Она ставила тарелки без лишнего шума, но каждая вещь в ее руках словно знала свое место. Смука еду не трогал.

Бабка- ешь.

— Смука все же взял ложку и решил попробовать. Сначала неуверенно, с подозрением. Потом еще раз, и еще. Суп был горячий, густой, настоящий. Дед сел напротив и наблюдал не пристально, а спокойно, как наблюдают за огнем в печке. Потом, когда мальчик немного согрелся и стал есть быстрее, дед кивнул на его рукава.

Дед- тебя, смотрю, жизнь уже не раз переодевала.

Смука- что?

Дед- одежда у тебя плохая и совсем не твоя.

— Смука опустил взгляд. Стыд, упрямство и какая-то странная благодарность смешались внутри него в один непонятный ком.

Смука- ничего

Дед- слушай, я не буду лезть тебе в душу. Не люблю этого, и не умею красиво говорить, но если ты останешься, я постараюсь не соврать тебе ни разу.

— Смука застыл с ложкой в руке. Бабка поставила на стол еще кусок пирога и села рядом, подперев щеку ладонью. Она смотрела на Смуку с любопытством. За окном вечер медленно опускался на двор. На стекле собиралась мелкая влага. Где-то далеко, за домами, гудел город, и этот гул казался старым, как сама привычка людей жить среди боли и все равно делать вид, что у них порядок. Смука доел последнюю ложку супа и осторожно положил ложку. Есть больше не хотелось. Вернее, хотелось, очень, но было страшно показывать это.

Смука- спасибо…

— слово вырвалось само, словно не он его сказал. Бабка улыбнулась одними глазами и начала собирать посуду.

Бабка- на здоровье.

— Дед сделал вид, что ничего особенного не произошло. Только кивнул головой.

Дед- завтра сьездим.

Смука- куда?

Дед- за одеждой.

Смука- не надо

Дед- надо. Зима толком не закончилась, а твоя куртка держится на честном слове.

— Смука посмотрел на рукав. Ткань действительно разошлась почти до локтя.

Смука- я привык

Дед- вот поэтому и надо.

— повисло молчание. Смука не любил молчание взрослых. Обычно после него начинались нравоучения, но ничего не произошло. Дед просто сидел, бабка просто мыла тарелки.

Смука- я… пойду.

Бабка- уже?

Смука- да.

— Дед лишь кивнул.

Дед- только далеко не бегай.

— Смука ничего не ответил. через секунду хлопнула дверь. Бабка еще некоторое время смотрела на закрытую дверь.

Бабка- думаешь, вернется?

— Дед взял кружку с остывшим чаем.

Дед- вернется.

Бабка- ты слишком уверен.

Дед- нет, просто видел таких детей.

— Бабка тяжело вздохнула.

Бабка- нам его только вчера привели. Полицейские сказали, что он уже сбегал почти из каждого приюта. А если и сейчас не вернется?

— Дед улыбнулся, едва заметно.

Дед- тогда завтра снова сбежит, послезавтра тоже, а потом однажды устанет убегать.

Бабка- и ты правда думаешь, что именно сюда?

Дед- нет, я надеюсь, что однажды он перестанет искать место, откуда можно сбежать. И начнет искать место, куда захочет возвращаться.

— Бабка посмотрела в окно.

Бабка- мы столько лет хотели ребенка… А ведь он как волчонок: ни крошки в рот, ни подарка в руки. Жалко мальчонку — никто же не заменит настоящих родителей. Они должны быть в жизни каждого.

— Дед накрыл ее ладонь своей.

Дед- значит, будем учиться быть родителями. Даже если он пока не готов быть сыном.

— Смука уже мчался по улице. Ветер бил в лицо так сильно, что приходилось щуриться. На крышах еще лежал снег, но вода уже стекала по водостокам, собираясь в мутные лужи. Винни сидел на бетонном бордюре и терпеливо ковырял носком ботинка лед. Увидев Смуку, он сразу поднялся.

Винни- ты долго.

Смука- зато живой

Винни- это хорошо

Смука- наверное.

— они пошли вдоль окраины. Здесь домов почти не осталось. Только старые склады, ржавые заборы и бесконечный ветер. Вдруг Смука остановился.

Смука- смотри…

— за широкой полосой еще не растаявшего озера возвышались два огромных военных самолета. Они стояли носами к небу, словно пытались взлететь еще много лет назад, но лед удерживал их на месте. Крылья наполовину ушли в лед. Весеннее солнце медленно разьедало белую корку вокруг них, и казалось, будто огромные машины понемногу просыпаются после очень долгого сна.

— Смука широко улыбнулся.

Смука- пошли.

Винни- куда?

Смука- туда!

Винни- а если нельзя?

Смука- значит, особенно надо.

— и двое десятилетних мальчишек побежали по хрустящему льду навстречу самолетам, не подозревая, что внутри одного из них уже долгое время живет тот, кто давно перестал рисовать мир таким, каким его видят остальные.

Ветер гудел внутри пустых корпусов самолетов, словно кто-то до сих пор пытался завести их давно остановившиеся двигатели. Винни осторожно заглянул в темный проход.

Винни- здесь кто-нибудь есть?

— ответа не последовало. Смука сделал еще несколько шагов и тут сверху что-то громко грохнуло. Смука вздрогнул.

Смука- мамочки…

Голос- мамочки дома, а вы в самолете.

— на крыло легко спрыгнул высокий худой мужчина в длинном испачканном пальто. Волосы торчали в разные стороны так, словно он расчесывался исключительно встречным ветром. В одной руке он держал кисточку, в другой — кружку с кофе.

Ферн- так… И кто разрешил двум пельменям гулять по момему дому?

Смука- мы…

Винни- простите…

— художник несколько секунд рассматривал их, затем тяжело вздохнул.

Ферн- ладно. Дети — это такие штуки, из которых часто вырастают нехорошие люди, если им вовремя не уделять внимания.

— он сделал паузу

Ферн- значит, придется уделить

— внутри самолета все было покрыто мазней, рисунки были везде, на полу, на стенах, на потолке. Даже старые приборные панели оказались разрисованы так, будто художник пытался убедить самолет, что тот еще умеет летать. На одной из стен огромными буквами было написано: творите добро, ублюдки. Ниже нарисовано улыбающееся солнце. Смука не сдержался и рассмеялся, а художник довольно сказал:

Ферн- работает

— он уселся прямо на пол, хлопнул ладонью рядом.

Ферн- садитесь, стоя философствовать не удобно.

— дети переглянулись и сели. Художник долго смотрел на них и вдруг спросил:

Ферн- вы вообще зачем сюда пришли?