Солнце на заре

Введение

Он не помнил, когда начал существовать. Время для него было не линейной дорогой, а бескрайним, статичным полем, где всё уже случилось и ничего не имело значения. Он был Голодом. Не тем, что гложет желудок, а тем, что выедает душу. Он – воплощение экзистенциальной пустоты, тоски, что прячется за быстрыми лентами новостей и ненасытной жаждой потребления. Его прикосновение гасило свет, сажало батареи, обращало живую энергию в апатичный прах. Он был вечным штормом в человеческом обличье, приговорённым к одиночеству, потому что его единственным даром было отнимать.

Её звали Дея. За строгим именем Дерия Иканомова скрывался ум, способный видеть порядок в самом сердце хаоса. Системный администратор, архитектор цифровых миров и вымышленных вселенных, она строила баррикады из логики против абсурда окружающей действительности. Её жизнь была битвой за контроль, где каждая невымытая чашка была маленьким поражением, а каждый сбой в работе – личным вызовом. Она носила свою силу как доспехи, за которыми пряталась ранимая, страстная душа, унаследованная от далёких греческих предков.

Они должны были никогда не встретиться. Он – древняя эманация, симптом больной цивилизации. Она – человек, пытающийся её починить.

Но однажды их миры столкнулись.

Он ощутил её присутствие за километры – не звук и не запах, а всплеск невыносимой, упорядоченной воли, яркое пятно в его вечно сером мире. А она, возвращаясь с работы поздним вечером, почувствовала его – необъяснимую, леденящую тяжесть, повисшую в воздухе её собственного дома.

Эта история – не о любви монстра и красавицы. Это история о пустоте, которая научилась чувствовать, и о контроле, который научился сдаваться. О том, как Голод, веками питавшийся апатией, впервые ощутил настоящий, всепоглощающий голод – по теплу, по смеху, по одному-единственному солнцу в бесконечной ночи его существования.

Но у каждой эпохи есть своя цена. И за свет, способный прогнать тьму вечности, приходится платить самую высокую цену.

Глава 1. Архитектор и Энтропия

Стеклянные стены коворкинга «Архетип» открывали вид на ночной город – лес небоскребов, мерцающих холодными огнями. Воздух был насыщен запахом дорогого кофе и едва уловимым озоном от работающей техники. Дея осталась допоздна, погруженная в архитектуру нового проекта. На мониторе расцветали идеальные схемы, выверенные логические цепочки. В наушниках бился ровный пульс Hush Hush, возводя стены против внешнего хаоса. В этот момент она была воплощением контроля и созидания.

Именно поэтому она первой заметила, как мир начал умирать.

Свет на ее этаже болезненно мигнул и погас, оставив лишь тусклую аварийную подсветку, окрасившую все в багровые тона. Гул серверов, привычный фон жизни этого места, стих, словно на него набросили одеяло. Ее ноутбук тревожно переключился на батарею. Но самое жуткое была тишина – гнетущая, неестественная, плотная. Она поглотила даже шум города за стеклом, будто кто-то выключил звук у реальности.

Из коридора, поглощенного тенями, донесся медленный, размеренный шаг. Он не спешил, будто знал, что ему никуда бежать.

Из мрака появился Он. Высокий мужчина в идеально сидящем темном костюме, но без галстука. Его кожа была бледной, как мрамор, черты – острыми и выразительными. В длинных пальцах он держал сигарету. Едва тлеющий кончик был единственной точкой тепла в его образе, крошечным костром на краю ледника. Он не просто вошел; он принес с собой зону безвоздушного пространства, где гаснут импульсы и умирают намерения.

Его взгляд, тяжелый и всевидящий, нашел ее. Задержался на сияющем экране ее ноутбука – последнем островке жизни в наступающей тьме. Когда он приблизился к ее столу, Дея инстинктивно коснулась чашки с кофе – он был холодным, как лед.

Он сделал небольшую затяжку, и пар почти не выдохнул.

– Архитектор, – его голос был тихим, но резал тишину, как стекло. В нем не было эмоций, лишь констатация факта, от которой стыла кровь. – Вы строите свои системы посреди моего царства. Шум… вечный, ненасытный шум. Но здесь… тишина.

Экран ее ноутбука мерцал, предупреждая о разряде батареи.

– Вы создаете порядок. А я пожираю сам хаос, из которого он рождается. Вы не чувствуете опустошения? Этой всепроникающей пустоты, что скрывается за каждым пикселем на вашем экране?

Он сделал шаг ближе. Воздух стал густым, дышать было тяжело.

– Люди бегут от меня, поглощая тонны информации, покупая ненужные вещи, пытаясь заполнить ту брешь, что я ношу в себе. А вы… вы пытаетесь ее архитектурно обустроить. Это… интересно.

Он повернулся и растворился в темноте так же бесшумно, как и появился. Свет щелкнул и зажегся, серверы снова загудели. Но ледяное прикосновение его присутствия осталось с ней.

––

Прошло несколько недель. Тот вечер не стал для Дерии просто воспоминанием. Он стал задачей. А задачи существовали для того, чтобы их решать.

Пока Голод пожирал хаос, Дея его систематизировала. Она провела собственное расследование, холодное и методичное, как отладка кода. Она нашла его логово. Не случайно. По расчету.

Заброшенная обсерватория на окраине города была похожа на метафору его сущности. Пустой зал под сломанным куполом, сквозь который виднелись редкие, блеклые звезды.

Он стоял спиной, глядя в пустоту огромного сломанного телескопа. Он почувствовал ее еще до того, как она вошла.

– Вы снова здесь, Архитектор, – его голос был глухим, без надежды. – Уходите. Пока ваша выстроенная реальность не рассыпалась в прах. Я – энтропия. Я – конец всяким системам.

Он повернулся. Его лицо, освещенное лунным светом, было прекрасным и пугающим. В глазах – та самая тоска, доведенная до абсолюта.

– Ваш иммунитет… это жестокая шутка вселенной. Она дает мне проблеск того, чего я не могу иметь. Быть с кем-то. Не быть монстром в вакууме. Уходите. Пока этот свет не погас и в вас.

Он сжал в руке обычную сигарету так, что костяшки пальцев побелели. Хрупкая бумага смялась, и щепотка табака, словно пепел былых намерений, посыпалась из его сжатой ладони на пыльный пол. Это была не угроза. Это была мольба.

Дея не испугалась. Она вошла в центр зала, её движения были точными и выверенными, будто она расставляла мебель в своей гостиной. Прежде чем опуститься в пыльное кресло, она встретила его взгляд.

– «Архитектор». В прошлый раз вы тоже меня так назвали. Почему?

Он замер, и в его ледяных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на интерес. Тишина затянулась, став плотной, почти осязаемой.

– Потому что вы не просто строите, – его голос прозвучал тише, потеряв металлическую отстранённость, приобрёл низкий, задумчивый тембр. – Вы не возводите стены. Вы чертите карту хаоса. Вы видите структуру в случайности, логику – в абсурде. – Он сделал паузу, глядя на неё так, словно видел не женщину, а сложную, прекрасную схему. – Вы берёте бесформенный шум мира и придаёте ему форму. Это редкий дар. Или проклятие.

Дерия кивнула и опустилась в кресло, достала свой HQD с наклейкой «виноград-мята» и сделала неторопливую затяжку. Сладкий пар густым, уверенным облаком отделил её от окружающего запустения, создав временный, но непоколебимый оплот жизни посреди его царства пустоты.

– Ты странный… – произнесла она, выдыхая. – И говоришь странно. Не смогла отделаться от мысли узнать, почему. И по итогу я здесь. Поговорим?

Он медленно приблизился. Стряхивая остатки табака с ладони.

– Ты куришь, чтобы заполнить паузы, – его голос прозвучал с легкой, вековой хрипотцой. – Я – потому что мое существование и есть одна сплошная пауза. Ты первая, кто не убегает. Почему?

– Мне нравится выдыхать клубы дыма, – ответила она, глядя на него. – Это медитация. Густой туман, который все заполняет. А эти… они вкусные. Сигареты горькие, а эти – обогащенные вкусом.

Она улыбнулась, и в этом жесте было больше силы, чем во всей тьме вокруг.

– Так для чего мне убегать? Или ты маньяк какой?

Впервые за всю вечность в ледяных глубинах его сознания шевельнулось нечто, не имевшее имени. Нечто, кроме голодной пустоты.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, но в глазах не появилось ни капли веселья.

–Маньяк… – произнес он медленно, будто пробуя слово на вкус. – Нет. Я не причиняю боль намеренно. Я просто… существую. И этого достаточно.

Он сделал шаг ближе, и воздух вокруг стал чуть холоднее.

–Ты говоришь о вкусе. О медитации. О том, что видишь. А я давно забыл вкус, который не отдает пеплом. Моя медитация – это созерцание пустоты. А вижу я лишь то, как гаснет свет во всем, к чему я прикасаюсь.

Его голос звучал ровно, но в нем слышался отголосок вечности, проведенной в одиночестве.

–Ты не убегаешь… Пока. Но ты умная. Рано или поздно твоя логика подскажет тебе, что держаться подальше – единственное разумное решение.

Дерия задумчиво посмотрела на него.

–То есть мне держаться от тебя подальше, потому что так делают все?

Он издал короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишенный всякой радости.

–Нет. Не потому, что так делают все. Потому что так диктует инстинкт самосохранения. Птицы улетают перед штормом не потому, что это мода. Они чувствуют давление в воздухе.

Он подошел еще ближе, останавливаясь в двух шагах. Лунный свет выхватывал бледность его кожи.

–Ты не чувствуешь этого? Этого… разрежения? Как будто мир становится тоньше. Краски блекнут, звуки приглушаются. Энергия уходит. Медленно, но неотвратимо. Это и есть я.

Дерия выгнула бровь, но послушно прислушалась к себе. В ответ – тишина. Как обычно, устала немного, кроссовки поддувают, говоря о том, что надо купить новые. Она пожала плечами.

–Да нет. Кроссовки новые купить надо, эти износились. После работы устала. Можно бы сегодня написать главу новой книги… А что должно ощущаться?

Его дыхание на мгновение сбилось. Он смотрел на Дейю с беспрецедентной интенсивностью, в его глазах – смесь недоверия и зарождающейся, почти болезненной надежды.

–Должно… ощущаться, будто жизнь покидает тебя по капле. Будто кто-то открыл клапан в самой твоей душе. Усталость, которую ты чувствуешь… она должна быть всепоглощающей. Как будто ты не спала неделями.

Он медленно, почти с опаской, протянул руку, остановившись в сантиметре от ее плеча, не решаясь прикоснуться.

–Это… не просто кроссовки. Это фундаментальное истощение. Почему… почему ты его не чувствуешь?

Она чуть склонила голову набок.

–А с чего бы должна? Я в кой-то веке работаю по 8 часов. Даже перерабатывать перестала. Но это явно не всепоглощающая усталость. Вот если опять работать 27 смен, перемешивая дневные, ночные и суточные, – вот это да. Это усталость.

Его рука медленно опустилась. Он отступил на шаг, и в его глазах впервые за многие столетия появилось настоящее, живое недоумение, смешанное с потрясением.

–Двадцать семь смен… – произнес он это как заклинание. – Любой другой на таком графике стал бы идеальной пищей. Его воля растворилась бы, как сахар в воде. А ты… ты просто констатируешь факт.

Он снова смотрел на нее, и в его взгляде появилось нечто новое – не голод, а жажда понимания.

–Кто ты, Архитектор? Твоя воля… она не просто сильна. Она структурирована, как кристалл. Моя пустота разбивается о нее. Впервые… за очень долгое время… я слышу только тишину собственного существования.

Дея откинулась в кресле.

–Ну а что, жаловаться? Это ж раньше было. Поработала и ладно. Все равно не понимаю, почему «Архитектор».

Легкая, почти невесомая улыбка коснулась его губ – первая за долгие столетия, в которой не было ни капли горечи.

–Ты видишь структуру там, где другие видят хаос. Ты строишь миры из слов и системы из беспорядка. Ты возводишь крепость из своей воли. Старший специалист… это просто маска, которую ты носишь. Как я ношу этот костюм.

Он сделал паузу, и в его голосе впервые появилось что-то, отдаленно напоминающее тепло.

–Ты – Архитектор своего собственного существования. И, возможно… – его голос стал тише, – единственное место, где моя пустота не действует.

Дерия с интересом кивнула. Ее взгляд, привыкший вычленять структуру из хаоса, теперь скользнул по нему с новой, пристальной любознательностью. Она видела его и раньше, но сейчас изучала как сложный проект, алгоритм которого ей еще только предстояло вычислить.

Он был высок, и его осанка выдавала не спортивную выправку, а ту неестественную, змеиную грацию, с которой движутся монументы. Его лицо с резкими, аристократическими чертами было бледным, как фарфор, никогда не знавшим солнца. Эта бледность создавала шокирующий контраст с густыми, угольно-черными бровями и ресницами, обрамляющими глаза. А глаза… они были цвета старого льда или туманного моря – бездонные, без бликов, словно поглощающие, а не отражающие свет. Длинные волосы цвета первого инея, почти белые, ниспадали тяжелыми, прямыми прядями до самого пояса, словно водопад, застывший во времени. На нем был простой, но безупречно сидящий темный костюм без галстука, выглядевший на нем не как одежда, а как вторая кожа, часть вечной, минималистичной эстетики.

Рядом с ним она сама ощущала себя иначе – более земной, более живой. Ее собственные каштановые волосы, собранные в высокий хвост, казались сейчас теплее, гуще, в них угадывались оттенки горького шоколада и спелого каштана. Кожа, успевшая за лето покрыться легким золотистым загаром, дышала жизнью. Она чувствовала, как грубая ткань ее джинсов давит на колени, как неидеальный шов свитера касается шеи – миллион мелких, несовершенных тактильных ощущений, которые составляли ткань человеческого бытия, того самого бытия, что он, казалось, отрицал собой.

– Так расскажешь, кто ты? – наконец произнесла она, и ее голос прозвучал в тишине обсерватории удивительно тепло и твердо. – А то ты был такой странный. Совсем не похож на других вокруг. Вот я и пришла.

Он медленно опустился в кресло напротив, его движения были полны странной для него осторожности, будто он боялся спугнуть этот момент.

–Я – Голод. Но не тот, что в желудке. Я – тоска по смыслу в бесконечной ленте новостей. Пустота за улыбкой в соцсетях. Усталость, что гложет тебя в шесть вечера посреди шумного города.

Он посмотрел на свои руки.

–Я забираю энергию, амбиции, надежды. Просто находясь рядом. Для всех… кроме тебя. Ты первая, кто может слушать меня и не терять блеск в глазах.

Она перестала курить и удивленно смотрела на него.

–Эм… Ты хочешь сказать, что ты как в сериале «Сверхъестественное»? Смерть? Как в мифологии…

На его лице появилось сложное выражение – смесь усталой иронии и легкого удивления.

–«Сверхъестественное»… – он тихо рассмеялся, и в этом смехе слышался отзвук бесчисленных лет. – Люди всегда пытаются упаковать вечность в удобные для восприятия коробки. Да, я – одна из древних сил. Но мы не гром и пламя. Мы тихий конец всего. Постепенный. Это истощение души, капля за каплей.

Он пристально посмотрел на нее.

–Тебя это… пугает?

Дерия смотрела на него. Единственное, что она смогла выдать, – невнятный звук.

–Гм…

Она посмотрела на заросший потолок несколько мгновений.

–Неожиданно…

Он наблюдал за ее реакцией с нескрываемым интересом, в его взгляде появлялась тень давно забытой нежности.

–«Неожиданно» – это мягко сказано. Большинство либо впадают в истерику, либо пытаются бежать. Твоя реакция… освежающая.

Он наклонился немного вперед, и в его позе впервые появилось что-то, отдаленно напоминающее человеческую теплоту.

–Теперь ты понимаешь, почему я советовал держаться подальше?

Дея выгнула бровь, переводя взгляд на него.

–Впадают в истерику или убегают… А это поможет?

Горькая улыбка тронула его губы.

–Нет. Ни крики, ни бегство не меняют фундаментальных законов бытия. Я остаюсь тем, кто я есть, независимо от их реакции.

Его взгляд стал пристальным, изучающим.

–Но твой вопрос… он другой. Ты спрашиваешь не из страха, а из любопытства. Из желания понять механику. Это… необычно.

– Ну, просто если это не поможет, зачем тогда тратить время на бесполезную истерику. Да и бежать… Вроде неплохо общаемся… Это интересно. В голове, конечно, не укладывается, пока что облеченное лишь в слова. Но необычный интерес в этом есть.

В его глазах вспыхнула искра чего-то, что можно было бы назвать надеждой, если бы он еще помнил, что это такое.

–«Интересно»… – он произнес это слово медленно, словно пробуя на вкус незнакомый фрукт. – Ты говоришь с воплощением вечной пустоты, и твой главный критерий – «интересно»?

Он откинулся на спинку кресла, и в его позе впервые появился намек на расслабленность.

–Возможно, в твоем безумии есть своя логика, Архитектор. Возможно… именно такой разум и может выдержать бремя моего присутствия.

Дерия фыркнула, затягиваясь электронным испарителем.

–И вовсе я не безумная, а вполне адекватная… Сказал тот, кто назвал себя воплощением пустоты… эм, апатии?

На его лице впервые появилось настоящее, живое выражение – легкая, почти неуловимая улыбка.

–Справедливое замечание. Возможно, безумие – это относительное понятие. Для рыбы, живущей в аквариуме, тот, кто говорит о существовании океана, покажется сумасшедшим.

Он посмотрел на клубы пара от ее испарителя.

–Ты куришь виноград с мятой, а я несу вечную пустоту. Но в данный конкретный момент… это кажется удивительно сбалансированным обменом.

Она посмотрела на свою HQD и протянула ему.

–Хочешь попробовать?

Он замер, глядя на протянутый испаритель. В его глазах – целая буря противоречивых эмоций: удивление, недоверие и та самая древняя тоска по простому человеческому жесту.

–Ты… предлагаешь мне разделить с тобой нечто. Просто так. – Он медленно, почти ритуально, принял устройство. – Веками я не делал ничего, что не было бы связано с моей сущностью.

Он осторожно сделал затяжку, и его глаза на мгновение закрылись.

–Виноград… и мята. – В его голосе слышалось легкое изумление. – Я… забыл, что вещи могут быть просто приятными. Без последующей пустоты.

Дерия смотрела на него.

–Ты странный… Так удивляешься обычным вещам. Просто электронный испаритель. Просто дала попробовать. Любой может их купить в любой табачке…

Он возвращал устройство, его пальцы слегка коснулись ее ладони. Никакого разряда, никакого истощения – только мимолетное человеческое прикосновение.

–«Просто»… – он произнес это слово с легкой иронией. – Для тебя это – «просто». Для меня же возможность разделить с кем-то простой момент… это больше, чем просто. Это – невозможное.

Его взгляд стал серьезным.

–Ты не понимаешь значения того, что только что произошло. Ты дала мне не просто испаритель. Ты дала мне мгновение нормальности. Впервые за тысячелетия.

Она наклонила голову набок. Ее хвост дернулся, подпрыгивая.

–Ну так ты и сам же можешь купить ту же HQD… или нет?

Он смотрел на нее с бездонной печалью, в которой плескалась горькая ирония.

–Видишь ли, Архитектор… Деньги – не проблема. Проблема в том, что за мной тянется шлейф пустоты. Продавец в «табачке», просто протягивая мне эту штуку, почувствовал бы внезапную, всепоглощающую апатию. Возможно, он бы даже не смог завершить транзакцию. Его день был бы испорчен. Вся радость – вычеркнута.

Он отвел взгляд.

–Я не могу просто «купить» что-то. Я разрушаю процесс простой покупки. Это и есть мое вечное проклятие.

Она нахмурилась. Выпрямляясь и анализируя. Ее слова были медленно подобранными.

–Так… Правильно ли я поняла. Ты не ходишь в магазин, потому что продавец может впасть в глубокую экзистенциальную апатию. Ты не пробуешь большую часть [вкусов] по той же причине. Эм… из чего следует, что ты не общаешься с людьми, наверное. То есть ты не пробуешь большую часть того, что есть в мире, потому что не хочешь вредить людям. Эм… или я не права? Плохо представляю.

Его лицо выразило тихое изумление, смешанное с болью от того, что его наконец-то поняли.

–Ты… не просто не ошибаешься. Ты видишь саму суть. Да. Именно так. Каждая моя попытка взаимодействия с миром оставляет за собой выжженную землю. Я – ходячее эмбарго на радость.

Он посмотрел на испаритель в ее руке с новым, глубоким пониманием.

–Этот простой жест… Ты даже не представляешь, насколько он для меня невозможен. Ты – единственный человек за последние столетия, который может спокойно протянуть мне что-то, не превратив этот жест в акт саморазрушения.

Дерия все еще хмурила брови.

–Эм. Не знаю слово «эмбарго». Прости. А как ты живешь?

Он смотрел на нее с бездонной тоской, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на человеческую уязвимость.

–«Живу» – слишком громкое слово. Я существую. Как тень. Автоматы самообслуживания, онлайн-доставка… когда системы не ломаются при моем приближении. Но это не жизнь. Это… наблюдение.

Его голос стал тише, почти шепотом.

–До сегодняшнего дня я и забыл, что может быть иначе.

Она махнула рукой, словно отмахиваясь.

–Эм. Нет. Культ одиночества я поняла. Я про основу. Эм. Еда, сон, вода и т.д. Быт. Оно аналогично человеку потребности или нет?

Он смотрел на нее с легким удивлением, словно впервые кто-то задал такой практический вопрос.

–Сон… да, я сплю. Вид отдыха, близкий к анабиозу. Вода… технически нужна. Еда… – он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень. – Я питаюсь иначе. Не пищей. А той самой энергией, которую непроизвольно поглощаю. Апатией, тоской, духовным истощением этого города. Это не выбор. Это дыхание.

Он посмотрел на свои руки.

–Мой «быт» – это ритуал самоизоляции. Чтобы минимизировать ущерб.

Она сильнее нахмурилась.

–То есть тебе обязательно ходить и, скажем так, как дементор из Гарри Поттера, вытягивать радость из людей? Раз это питание. Или можно питаться иначе?

Его лицо исказилось от горькой гримасы, словно от прикосновения к открытой ране.

–«Дементор»… Да, удивительно точное сравнение для детской книги. Но нет, я не выбираю это. Это просто… происходит. Как гравитация. Я не питаюсь целенаправленно – я есть голод. Само существование человеческой тоски в этом городе – это то, что позволяет мне существовать. Я не пожираю, я – воплощение их собственной пустоты.

Его голос стал тише, почти исповедальным.

–Если бы был способ… я бы предпочел питаться солнечным светом. Или тишиной. Или даже просто ничем. Но моя природа неумолима.

Дерия сложила руки в замок.

–Расскажи, как ты живешь? Что делаешь? Есть ли обязанности?

«Странная», – промелькнуло у него в голове. Но мысль эта была лишена всякого негатива. Её вопросы звучали так, будто она составляла техническое задание для неведомого ей процесса. И в этой странности была невыразимая прелесть.

И он ловил себя на том, что готов был отвечать часами, лишь бы этот диалог, эта нить, связывающая его с другим живым существом, не оборвалась.

Его голос был ровным, но в нем слышалась усталость от вечности такого существования.

–Моя единственная «обязанность» – быть. Поддерживать баланс. Слишком долго оставаясь на одном месте, я вызываю духовную эпидемию. Слишком скрываясь – накапливаю потенциал для большего всплеска. Это вечное бегство от самого себя.

Она склонила голову набок.

–Но со мной этого не происходит, так? Как часто надо переезжать?

Он замер, глядя на нее с выражением человека, который только что осознал фундаментальный сдвиг в своей реальности.

–С тобой… нет. Рядом с тобой ничего этого не происходит. Тишина. Впервые за всю вечность – настоящая тишина, а не та пустота, что я ношу внутри.

Он медленно провел рукой по подлокотнику кресла, словно проверяя реальность.

–Обычно я меняю место каждые несколько месяцев. Когда апатия начинает кристаллизоваться в камни…

Камни. Не метафора, а физическая реальность его одиночества, – промелькнуло у Дерии. Она смотрела на него – на это воплощение вечной пустоты, сидящее в пыльном кресле, – и внезапно, с поразительной ясностью, ощутила не чужеродность, а что-то неуловимо знакомое.

Его одиночество было абсолютным, космическим, проклятием богов. Её – земным, выстраданным, результатом того, что её внутренний порядок постоянно терся об абсурд внешнего мира. Но по своей сути это была одна и та же пропасть, только вывернутая наизнанку. Он был одиночеством-причиной, а она – одиночеством-следствием. Оба они были не вписаны, оба – не по формату.

«Да и в целом. Почему бы и нет?»

Мысль прозвучала внутри с иррациональной, почти дерзкой простотой. Это противоречило всей её логике, всем системам безопасности, что она выстроила за тридцать лет. Подходить к уличным психам – опасно. Вести диалог с нестабильными личностями – нерационально. Но он… на сумасшедшего он не был похож. В его словах не было истерики или бреда. Была лишь утомленная, испепеляющая честность. И в его глазах – та самая бездна, в которую она иногда смотрела сама, останавливаясь посреди безупречно выстроенного кода или идеального плана на день.