Мертвый Джазз

Глава 1

— Вам нравятся полицейские мигалки, господин Деланни?

— Да… они выглядят… красиво.

Ты устало сидишь напротив человека, скрытого в тенях лампы накаливания. Она висит над твоей головой и неспешно качается. Холодно. Ты дрожишь и переводишь взгляд из стороны в сторону. Ты что-то ищешь, надеешься увидеть, но никак не можешь найти… Почему-то очень сильно чешется щека, на ней порез, длинный и кровавый, какой бывает от лезвия бритвы. К чему бы это? Ты не знаешь… нет, нет, нет. Ты не помнишь.

За твоей тучной спиной, тенью, украшенной знаками отличия, стоит лейтенант Крушвиц. Он разочарованно качает головой и порой переводит взгляд на фигуру, сидящую по другую сторону стола. Видимо, он тут главный… или нет? Главный — только лишь Ты. Всегда главным был именно Ты. Глаза мелькают, замечают зеркало, чуть покосившееся в сторону и наполовину закрытое небрежно накинутой курткой. Значительная часть твоего тела поглощена тьмой и черной кожанкой. Но стиль так просто не заглушить. Даже без света ты сияешь, притягивая взгляды. Великолепие моды — это же сам Весельчак Сэмми… Элегантный образ, дорогой пошив, запонки с двумя блестящими алмазами… Они сияют ярко. А ты больше нет.

По грубому кафельному полу выстукивают ритм пара вельветовых туфель с золотыми носами и дешевой бахромой. На них с отеля остались подтеки крови. Возможно, ты до сих пор считаешь, что находишься на сцене, но это не так, Сэмми, ты уже давно перешел грань… Ты уже стал чем-то большим.

— Мне повторить вопрос, господин Деланни?

— Да… да, повтори…

— Вы подтверждаете свою причастность к…

Твоя голова качается. Растерянно поднимается взгляд. Ты не слышишь. Все заглохло. Тело старается пошевелиться, руками сделать приевшийся тебе жест, махнуть кистью и отвадить назойливое существо, недостойное даже частички твоего внимания. Но наручники стягивают тебе запястья, прижимают их к столу. Ты ударяешься костяшками о столешницу, больно. Даже очень. Но ощущение стремительно тонет в мыслях. Они важнее, чем этот надоедливый голос… в них рождается новая строчка джиу-джазза…

— Нет… не слышу. Что вы говорите?

— Последний шанс, Деланни.

На плечо ложится тяжелая рука Крушвица. Он стискивает твой пиджак и оставляет отпечатки пальцев на блеклой, грязной штукатурке. Мужчина медленно качает головой. В его глазах нет злости, но и попытки спасти тоже. Именно он толкнет тебя на электрический стул. Он дернет за рычаг, поверь, Сэмми. Откуда ты это знаешь? Он сам сказал тебе это, Сэмми. Пора просыпаться… Ты обо что-то ударился, наверное, поэтому так болит голова? Не можешь ответить? Что же с тобой стало, Весельчак… Разве ты вообще слышал какой-то вопрос? В ушах играет паршивый рок из полицейской машины… Перед глазами до сих пор мелькают блики, щелчки фотоаппаратов, галдеж папарацци, провались они к дьяволу… Неудачный концерт? Но ты ведь бесподобен… ты не знал провала на сцене, лучший джазз всей страны не может прогореть.

— Мне нужно подготовиться, завтра выступление в Балтиморе, а через две недели турне по Парижу, не могли бы вы…

— Господин Деланни, мы проявляли к вам всю положенную по протоколу вежливость и учтивость, но еще одно упоминание вашего турне, и я вобью вам зубы в глотку. И видит Бог, это вы точно почувствуете.

Ты опять напрягаешься, лишь бы услышать окружающий мир. Твои зрачки плавают внутри глазниц, но в конце концов останавливаются на Крушвице… Черт, откуда ты знаешь его, старик? Почему он портит тебе твой имидж, твой стиль? Кто этот поляк с хмурым лицом и парой брюликов на груди? Какого дьявола он вообще смеет угрожать тебе?! Где, мать твою, охрана?

— Пошел… пошел ты к черту, ясно!? Где мои… мои адвокаты, сука, где они!?

… Как мило… ты по-прежнему веришь, что тебя спасет хоть кто-то… Видимо, Весельчак забыл, как от него отказались все адвокаты, способные вытащить эту дрянную шкуру из всего дерьма, в котором она оказалась. Как там ты выразился на суде? Ах да… Они — «мешают моему джиу-джаззу»… больной ты ублюдок, Сэмми… безнадежный идиот… Но смешон, стоит признать. Как и всегда... ты до смерти смешон.

И ты опять все запорол. Я уже не уверен, что смогу помочь нам выбраться из этой огромной кучи дерьма, но мы не сломлены, джазз звучит, мы, сука, слышим его. Это значит, что нихрена еще не потеряно, это значит, что еще можно все исправить…

— Господин Крушвиц просто хочет сказать, что мы ведем с вами разговор уже в течение нескольких часов и снова вернулись к самому началу… видимо, придется прогнать все по новой, если, конечно, вы не возражаете, лейтенант…

— Я уже озвучил: еще одно упоминание его «Парижского турне через две недели», и я клянусь Богом, что пересчитаю его косточки вдоль и поперек. А после брошу псам.

И опять ты пытаешься понять, что вообще происходит. Ты видишь мир… но знакомые вещи теперь кажутся чем-то другим, уродливым и грязным. Мужчина напротив — еще один фрагмент реальности. Но он тебя не бесит, его голос не бьет по перепонкам. Не так… как у сучьего Крушвица.

У него спокойный и женственный голос. Руки неестественно бледные. Спустя секунду до тебя доходит, что это перчатки, натянутые на черную кожу. Ты не можешь увидеть его лицо. Ты вглядываешься, вглядываешься... а видишь только водоворот. Он не пытается сожрать тебя, он лишь крутится и крутится… прямо как самые хреновые карусели. Но это лучше, чем гротескные черты лица лейтенанта. Двое глаз смотрят на тебя пристально и упорно. Брови похожи на башни. Они вот-вот готовы обрушиться. И обрушатся, если продолжишь нихрена не делать, они раздробят тебя нахер.

— Деланни? Вы тут?

Ты видишь внутри вихрей нечто удивительное… ничего. Ты наконец чувствуешь внутри не боль, а ничего. О да, Сэмми… подонок напротив может помочь тебе выбраться из этого, он должен спасти нас. Держись его крепче, старик, пока все еще не потеряно. Подыгрывай как можешь, иначе все пропало. А пропадать нам нельзя, Весельчак… наша музыка еще не сдохла… мы еще не исполнили джиу-джазз…

— Что у вас за вопросы?

— Для начала определимся с показаниями… до этого они совпадали. Джейс, начинай.

Внезапно ты замечаешь в углу существо, скрученное по рукам и ногам, к которому обращается доктор. Доктор? Это может быть и следователь, дружище… ты понятия не имеешь, кто сидит напротив. Сэмми, верить твоей интуиции — дерьмовая идея. Но с детства белые перчатки ты видел только у врачей… и у джазменов. И джазз человека-воронки, вероятно, был бы полным отстоем.

Существо в углу молниеносно разгибается, хрустит косточками и вертится. Оно начинает строчить на машинке так резво, что кажется, будто его пальцы сливаются с кнопками. Дерьмо… ты не видишь в нем человека, Сэмми. Какой-то причудливый прибор с огромными щеками, которые почти поглотили узкие, пустые зрачки. В них уже давным-давно нет «джазза». Печатная машинка звенит.

Лейтенант позади выгибает спину так неестественно, словно старается из позвоночника сделать гребаную балку. Док устало берется за блокнот. Он начинает медленно водить по нему ручкой. Ты следишь за его вялыми, измученными движениями. Ручка шуршит, так мерзостно скрежещет о лист… почему-то это тебя раздражает… и заставляет блевать. Будь спокойнее, Сэмми, все будет олл-райт, мы выберемся.

— Назовите ваше полное имя.

— Сэмми… Весельчак Сэмми…

Эй, чего, мать твою, ты вообще делаешь? Они же сказали твою фамилию, какого хрена!? За спиной слышится тяжкий вздох лейтенанта. Он сдерживается, чтобы не ударить тебя. И не бьет он тебя только потому, что ты в центре какого-то скандала. Но скоро его терпение кончится, Сэмми, веди себя не как пятилетка! Только та тварюга за печатной машинкой, кажется, никак не отреагировала… интересно, оно вообще может реагировать? Потыкать бы его, но не сейчас! Сфокусируйся на гребаном доке, Весельчак, покуда мы не стали зваться «Сэмми Висельник»…

— Я двадцать раз повторял вам, доктор, он под веществами и черт знает каким количеством алкоголя, чудо божье, что этот… что он вообще членораздельно говорит.

— Прошло трое суток с момента убийства… два дня он провел в карцере, еще один день здесь. Он должен был протрезветь…

— Вы наивны, если считаете, что ни один фанат или продажный коп не передал ему дозу… завернутую в надушенный конвертик со слезливым признанием в любви или подобным дерьмом. Кончайте, нужно оттащить его под душ и запереть в изоляторе. День без еды еще никого не убивал… в отличие от припадков и постоянного света, бьющего в глаза. Я знаю, как подыхают наркоши, этот недалек от «того» света.

Ооо… теперь-то ты вспомнил, да? Ну наконец-то, дружок, надеюсь, понятно, насколько все хреново. И не в последнюю очередь благодаря нашему джиу-джаззу. Мать твою, все говорили тебе завязывать с этим дерьмом. Все эти уроды отговаривали тебя, и только я, только Я твердил тебе держать себя в руках и играть дальше. Играть, Сэмми, не убивать! Но ты умудрился разочаровать вообще всех… Сэмми слишком умен, Сэмми слишком гениален, чтобы слушать остальных! Они, верно, портили тебе вдохновение, да? И правильно! Катились бы они к христосе матери, джиу-джазз важнее, чем весь этот общемировой цирк, все эти политиканы, вояки, тупые копы и не менее тупые психологи с дыркой, вместо башки.

Поэтому мы и оказались здесь, «они» не поняли всей важности. Слепые уроды… и особенно та лживая, визжащая сука, которую ты убил. О да… миг осознания. Проблеск страха. Свиная морда начинает вспоминать… и все это из-за того, что ты слаб, из-за твоих приходов и запоев. Все это потому, что ты борешься со мной, когда нужно сдаться. Надеюсь, понятно, почему руки дрожат. Это не судороги от боли или тремор после пьянки. На твоих жирных, волосатых пальцах чужая кровь и чужая жизнь. Вот откуда побелка на спине и пиджаке, кто-то очень не хотел умирать, но ты оказался настойчивее. Так держать, Сэмми! Ты не помнишь лица и тела, но твоя кожа ощущает синяки. Следы зубов под одеждой. Видно, они оставлены трупом в попытке избежать нелепой смерти от общелюбимой джазз-иконы. Убийца Сэмми, кто бы мог подумать, что это случится в третий раз?

Мамочка была бы страшно разочарована. Сколько заповедей ты нарушил за свою прожженную жизнь? Все? Осталось только резануть по венам, и тогда твой личный карт-бланш грехов будет собран. Может, Сатана даже пригласит тебя сыграть у него на коленях. Кто знает, может, это будет лучшее твое выступление… а теперь собери волю в кулак, кусок дерьма, и дай понять, что ты еще «здесь». Что ты готов ответить за всю херню, которую сделал. Пока тебя не упаковали в комнату с мягкими стенами и музыкой для душевнобольных.

— Я… не убивал. Не помню, ничего не помню…

— Что-то новенькое… похоже, наш живой труп вспомнил, как говорить. Принимайся за работу, док, мы сдвинулись с мертвой точки.

— Деланни, что вы помните о последних… четырех днях?

Громко, больно… неприятно. Тебя постоянно пихали, били, кричали. Кажется, кто-то даже душил тебя… две змеи на твоем галстуке стягивают шею. Сглотнув, ты пытаешься почесать шею. Вновь дребезжат наручники… да, конечно, куда без них. Ты уже почти привык к тому, что они с тобой, привык настолько, что не обращаешь ни капли внимания на растертую до крови кожу. Что-то было еще… Постукивания каблуками, вспоминай, старик… это не твоя мелодия. Это мелодия, которая играла на фоне, покуда тебя толпой избивали копы. А ты все орал и орал про джиу-джазз, валяясь в одиночном карцере. А после было… черт, что-то было, да? Но ты не вспомнишь. Почему-то вспоминать очень стыдно и пошло. Но в контексте твоей дрянной жизни это может означать все, что мать его угодно. Скажи, что не помнишь ничего четкого, не стоит давать им ни черта, сверх того, что они уже знают.

— Только яркие вспышки и голоса… меня постоянно таскали и избивали, ребра болят, горло болит… колени, кажется, выбиты.

— Скажите спасибо, что не убили, Деланни… твоя жизнь целиком была в моих руках, повезло, что мне слишком интересно, как много дерьма в «национальном» герое нашей, хах, великой страны… Иные бы повесились еще в первую ночь. Может, тебе тоже стоило.

Он бы плюнул прямо тебе в лицо, но профессиональный этикет не позволяет. Да… он не станет топить тебя. Возможно, даже примет оправдательный приговор. Но до конца своей жизни ты будешь в его глазах разбухшей от ударов, пьяной свиньей, которая лежит в куче собственной блевотины. Крушвиц никогда не скажет этого, никогда не опишет, кто ты в его глазах. Но черные круги вокруг зрачков, усталость в каждом взмахе рукой… порой значат больше криков. Но он нихрена не может сделать. Или не хочет...

Почему не может? Это должен рассказать док. Он внимательно что-то читает в своем дневнике. А вот почему такая тварь, как ты, интересна ему… не знаю даже я, приятель… Может, доку просто нравится изучать мудаков. Может, он верит в то, что ты не виновен, тебе должно быть плевать. Главное — добиться оправдательного приговора и свалить куда подальше… пока ты окончательно не потек крышей. Мы еще не закончили. Музыка еще не закончила с нами, супер-стар…

— Выходит, о ночи убийства вы не помните совсем ничего?

Пустота, старик… белая, черная, да хоть оранжевая. Ты ни черта не помнишь о том дне. Убил кого-то, подумаешь, великое дело! Скольких убили опьяненные войной солдаты, продажные копы, прикрывающие и вылизывающие задницу мафии? Ты лично знал законченных сукиных детей, которые спаивали молоденьких фанаток, а потом душили до смерти в своих богатеньких комнатках или душных мотельных номерках, и это свет всей вшивой нации! Это поэты, актеры, музыканты и режиссеры, вся эта гниль, и ты вместе с ней. Ты еще блестишь стразами, они остались на твоем костюме. Красивые...

— Пусто, вы выбили все из моей башки, пока мутузили под какой-то блевотный поп…

Покачивая головой, ты видишь, как закатываются глаза лейтенанта. Видишь, как лицо дока покрывается интересным пятнистым оттенком… и даже существо в углу останавливается, ожидая твоего ответа. Без его раздражающего клацанья в камере терпимо… тебе приходилось бывать в местах, куда более дерьмовых. Порой они даже напоминали канализационные стоки. Ты был их крысиным королем…

Они чего-то хотят. Что ты успел сболтнуть, Сэмми? Что-то ты уже обронил, о чем они хотят услышать прямо сейчас… но внутри — пустота. Ты ничего не чувствуешь, не понимаешь. Ты просто кусок плоти, под завязку набитый веществами и алкоголем. Что от тебя вообще можно требовать?

— Значит, то, что вы говорили на суде, сейчас отрицаете?

— Я… не помню, что говорил на суде. Я не помню ничего за последнюю неделю уж точно.

— Вы утверждали… что… Джейс, дай мне стенограмму слушания… да, благодарю. Вы говорили, цитирую: «Можете отсосать мне, присяжные, собравшийся здесь сброд, и вы, господин судья. Я мастер джиу-джазза, весь этот город, весь этот говённый мир не дает мне сделать то, что надо. Музыка, я исполняю, хер вам в рыло, музыку, у меня концерт, у меня джиу-джазз! А вы… вы… Убивал ли я ее!? Да я даже не знаю, кто эта сука такая. Мне вообще похрен, что она делала в моем номере отеля, может, это я прикончил эту шлюху, кому какая разница!? Кому какая разница, я тебя спрашиваю, мудила узкоглазый!? Думаешь, напялил эту сраную мантию и можешь решать мою судьбу!? Да кто дал тебе, китайозе желторотому, право решать судьбу моего джиу-джазза!? Вы родите еще десяток таких же никому не нужных куколок, кому из собравшихся здесь не плевать на нее!? Вы просто грязные животные, ублюдки, ничего не добившиеся, и на ваши могилы я…» Джейс, почему запись обрывается?

— Его адвокат принялся душить его галстуком. Никаких обвинений стороне защиты выдвинуто не было, даже наоборот, господин судья принес ему официальную благодарность.

— отвечает Крушвиц, покачивая головой. Джейс согласно кивает.

— Молли отправила тому адвокатишке немного гостинцев… Выглядел он ужасно. Оно и неудивительно… Вы только посмотрите на него, док.

Немые взгляды уставились на тебя вновь. Они смотрят и ждут. А ты хочешь плакать, ты почти начал биться головой о стол. Я клянусь, если бы не наручники, ты бы разорвал себе все лицо в попытках избавиться от собственного образа. Битая улыбка на лице превратилась в жуткий оскал и перевернулась, обнажая желтоватые клыки.

Оцепенение охватило все тело. Мозг в отключке, плавает в жиже. Взял отпуск, уже давно. И в отличие от нас, ему, сука, очень хорошо. Но хуже всего то, что это похоже на тебя. Кусок ты дерьма, Сэмми… благо, тебе хоть стыдно. Может, на небесах зачтется. Удивительно, но спустя секундыты смог подавить в себе слезы. Так легко и естественно, но не ври хотя бы себе… ты вовсе не бесчувственный кусок плоти. Как раз чувств у тебя в избытке, ты просто умело скидываешь их в чулан. Вероятно, он и взорвался, похерив тебе мозги.

— Мне… нечего сказать.

— Вы отрицаете факт убийства, господин Деланни?

— Я… не знаю…

— Тогда кто знает, господин Деланни?

Крушвицу не нужно бить по столу, касаться тебя или подобным образом стараться запугать. Даже его голоса хватит, чтобы ты вжался в кресло. Холодный, стылый голос человека, который видел многих ублюдков. Ты не вызываешь в нем страха, трепета, ты для него вовсе не «особенный», и, боже мой, Сэмми… как же тебе от этого, мать твою, грустно. Жалкое зрелище, приятель, ты хотел, чтобы он боялся тебя, уважал. Быть может, ты надеешься, что впечатлил поляка, который сейчас имеет власть над всей твоей жизнью. Но ему нахрен плевать на тебя… ему даже не нужно двигаться, чтобы вызвать в тебе страх и заставить ощущать себя некомфортно. А что будет, когда ему действительно захочется твоей боли?

— Не давите на него, лейтенант, он наконец в сознании… впервые за три дня у нас состоялся диалог. Джейс, запиши: подозреваемый не признает… нет, подозреваемый не помнит, совершал ли он преступное деяние. Лейтенант Крушвиц, отведите его в камеру и выдайте пищу, последнее время он только и делал, что блевал… никого к подозреваемому не пускать, завтра мы продолжим разговор. Доброй ночи, господин Деланни, искренне хочется верить… что ваш джиу-джазз действительно стоил всего этого. Потому что в тюремных камерах саксофонов не водится, зато получить заточкой под ребро очень даже просто…

Глава 2

— Любите белые рубашки, господин Деланни? Мне попросить принести вам новых вещей?

За решёткой светит яркое, обжигающее солнце… Под ним играют дети. Под ним с наслаждением пьют холодное пиво подростки. Но ты бы хотел, чтобы эта треклятая звезда взорвалась и больше никогда не восходила над этой омерзительной землей. Слепит. Обнажает всё твоё уродство и заплывшие от слёз глаза. Оно нас ненавидит. Но что важнее, мы ненавидим его. Так было всегда. Возможно, даже до нашего с тобой рождения. Крысы не любят солнца… оно обнажает их натуру. Оно жжёт им глазки и сушит шерсть. На солнце крыс убивают без сожаления.

Корка на твоих веках и переносице — она уже въелась в кожу, стала частью тебя. Приходится остервенело скрести её ногтями. Разрывать собственную кожу. И всё это лишь бы вернуть себе зрение. Ты рыдал без остановки всю ночь. Ломка это или чувство вины? Ты не знаешь. Может, банально болевой отходняк… Когда охранники устали тебя избивать, то просто впихнули снотворное вперемешку с обезболивающим. Чудо, что ты вообще не откинулся прямо в камере, Сэмми… Верно, этот мир с нами ещё не закончил. Нужно крутиться дальше, мы не должны останавливаться, слышишь!? Должны вернуться к музыке, сыграть… хотя бы в последний раз.

Ты поднимаешь взгляд. Перед тобой док, его воронка по-прежнему крутится. Ты устал видеть её вместо лица. На доке другая одежда, другой стиль. Но те же эмоции, то самое спокойное желание помочь тебе… всё как и вчера. В углу сидит демонический Джейс, как ты его прозвал. Строчит, хотя ты нихрена не ответил. Никто не сказал ещё ни одного слова, кроме дока. А он всё пишет и пишет, пишет и пишет. Интересно, умеет ли он вообще что-нибудь ещё? Чёрная тень Крушвица падает на тебя. Она похожа на могильный камень. Только поляк постепенно приближается, дышит в спину, нервирует, стараясь вывести из себя и добиться твоего срыва. Могильный камень просто бы нервировал, стоя позади.Но единственное, что тебя волнует, так это вопрос: как ему вообще не жарко в этой чёрной одежде, которая, кажется, видела ещё Первую мировую? Даже охранники уже носят белые рубашки с короткими рукавами, начисто игнорируя дресс-код тюрьмы. Середина лета… на дворе тошнотворная жара. Но Крушвиц ходит, словно сейчас поздняя осень… И только ты по-прежнему сидишь в своей насквозь провонявшей рубашке, потный как сука. На ней была чужая кровь, Сэмми. На ней килограммы размазанных наркотиков и литры выцветшей блевотины. Пора бы уже сменить твой прикид, супер-стар… а иначе тебя вздёрнут, лишь бы перебить вонь, которая от тебя исходит.

— Кто не любит, док? Это было бы весьма кстати…

— Вы. Не любите их именно вы, господин Деланни. Вырезки из интервью и старые концерты — исключительно в вырвиглазных образах, а здесь… полтора месяца, и только белые рубашки. Не хотите рассказать, от чего такие перемены? Такое не происходит просто так, должна быть причина. Должна быть цель, стимул для изменения.

Дерьмово, Сэмми, он нас раскусил… Но почему-то тебе до боли смешно. Вся эта ситуация вызывает в тебе лишь нервную, рваную улыбку и стук зубов. Твой рокот сердца, твой леденящий ком в горле… он прижал тебя. Он услышал тебя, старик! Пора бы праздновать, да нечем.Да… полтора месяца назад ты издал свой последний писк о помощи, свой последний заплыв в океане безумия, своё последнее «Глядите!». Ты бился от боли и хотел показать, чем ты становишься. Ты молился, чтобы твой истошный крик услышал хоть кто-то. Ты был единственным джазменом, который выступал как стриптизёр, невзирая на уродство собственного тела. Это было броско, дерзко, это было «джаззово». На тебе были свастики и серпы, ты выступал в белых костюмах ку-клукс-клановца или с размазанным по лицу углём, ты был ковбоем, поп-звездой, ты был всем миром… и мир был тобою! На тебя подавали в суды, тебя критиковали, ненавидели, но ты развлекался от души. Ты чувствовал себя живее, чем под экстази или кислотой. А потом внезапно — такой же, как все, скучный, обычный, в рубашечке и в говёном галстуке-бабочке, который стискивал пульсирующую вену твоей шеи.

Как же ты ненавидел его. Как же ты хотел, чтобы эта сукина вещица сгорела в языках пламени вместе со всем твоим нутром. Ты лгал себе, ты пытался сойти за человека, а не крысу. Клац-клац, клац-клац… и писк, далёкий писк крыс, сотен, миллионов крыс, писк миллионов тебя.

Но никто не пытался помочь тебе, никто не понял, как глубоко ты увяз в этом дерьме, никто не знал, что это не игра, что это твоя смерть. Белая рубашка… последняя упряжь на твоей шее, петля, в которую ты себя повесил, надеясь на избавление. Бедняга Сэмми хотел показать, что он в адеквате, что он осознаёт реальность и способен дальше играть! Сэмми хотел стать человеком… чем тебя не устраивает твоя бедная крысиная душонка? И ведь все потакали, все эти сукины дети и говорливые мудаки кивали тебе… продюсеры и агенты хлопали тебя по плечам. Они говорили, что ты наконец привлечёшь на концерты семьи с детьми. Конченые мрази, которые знали, что ты умираешь! Они видели, что с тобой происходит, видели, что что-то да происходит, и при этом нихрена не поняли! Они просто хотели, чтобы их денежная свинка продолжала срать золотыми слитками.И на короткие полтора месяца ты стал ею в их глазах. Ты наконец перестал портить им портфолио и зарплаты. Но они не знали… Что мы готовили. Что мы приблизились к джиу-джаззу… Ты пытался вернуться в реальность Сэмми, вот и вся трагедия твоих белых рубашек и чёрных джинсов… Как жаль, что от убийства они тебя не спасли. Как жаль, что сломанного не починишь, напялив на себя другие шмотки. Увы, больше с семьёй тебе на концерты никто не придёт. В рубашке больше не было нужды, но не смей раздеваться здесь! Замри и сосредоточься на ответе… Попытайся хотя бы казаться нормальным.

— Хотел быть адекватным, хотел стать как все другие, залечь на дно, быть нормальным. Попытаться… стать другим.

— И у вас не вышло, раз мы сейчас здесь. Почему вы не обращались за помощью? В ваших номерах были обнаружены десятки упаковок амфетамина и разнообразных кислот, экстази и так далее… такой коллекцией бы завидовали даже самые богатые торчки. Предполагаю, что показывать их вам нет никакой необходимости, но среди них нашлось кое-что интересное… Лейтенант, прошу.

Крушвиц меняется, что-то в нём… становится чуть мягче, но вовсе не по отношению к тебе. Тебя он, кажется, стал презирать ещё сильнее. Бережливо, как святой Грааль, он кладёт перед тобой удивительно хорошо сохранившуюся игрушку. Это бурый медведь, со сложенными на туловище лапами, в которых лежит потёртое сердечко с какими-то размытыми символами.

Ты помнишь её, Сэмми… твоё дыхание становится влажным, сердце бьётся всё сильнее. Громче. Чище. Ты поклялся оберегать её и смог исполнить это обещание. Ты сделал это, Сэмми, она жива. Она правда перед тобой, такая же родная, такая же нежная, человеческая… Первая хорошая эмоция в этом проклятом месте. Первая надежда на то, что ты не совсем законченный урод. Что ты ещё способен изображать из себя человека.Мягкая, тёплая… сердечко в лапах бьётся в твоих глазах. Оно бьётся прямо как твоё прогнившее, чёрное сердце. В едином темпе. Когда тебе было совсем дерьмово, ты разговаривал с ней, особенно когда упарывался по вечерам. Ты рассказывал ей обо всём. Ты знал, что только она не предаст, что только она не расскажет это никому другому. Оказалось, что только плюшевый медведь может быть твоим другом. Но ты не причинил ей боли. Не оторвал эти глазки-пуговицы. Не вспорол брюхо. Не пролил ни капли её выдуманной крови…