Мертвый Джазз

Глава 1

— Вам нравятся полицейские мигалки, господин Деланни?

— Да… они выглядят… красиво.

Ты устало сидишь напротив человека, скрытого в тенях небольшой лампы накаливания, она висит над твоей головой и неспешно качается. Холодно, ты дрожишь и безудержно переводишь взгляд из стороны в сторону. Ты что-то ищешь, надеешься увидеть, но никак не можешь найти... Почему-то очень сильно чешется щека, на ней порез, длинный и кровавый, какой бывает от лезвий бритвы. К чему бы это? Ты не знаешь... нет, нет, нет. Ты не помнишь. За твоей тучной спиной, черной тенью украшенной знаками отличия, стоит лейтенант Крушвиц, разочарованно качая головой и порой переводя взгляд на фигуру, сидящую по другую сторону стола. Видимо, он тут главный… или нет? Главный только лишь Ты. Всегда главным был именно Ты. Глаза мелькают, замечают зеркало, чуть покосившееся в сторону и наполовину закрытое небрежно накинутой курткой. Из-за этого значительная часть твоего тела растворилась в полумраке. Но стиль перекрыть этой куртке не удалось, даже без света ты сияешь, притягивая взгляды. Великолепие моды, это же сам Весельчак Сэмми… Элегантный образ, дорогой пошив, запонки с двумя блестящими алмазами… сияющими чуть светлее луны за решетчатым окном. По грубому кафельному полу выстукивают какой-то ритм пара кожаных туфель, с золотыми носами и дешевой бахромой, оставшейся на них с злополучного отеля. Возможно, ты до сих пор считаешь, что находишься на сцене, но это не так, Сэмми, ты уже давно перешел грань… Ты уже стал чем-то большим.

— Мне повторить вопрос, господин Деллани?

Твоя голова качается, растерянно поднимается взгляд, тело старается пошевелиться, руками сделать приевшийся тебе жест, махнуть кистью и отвадить назойливое существо, недостойное даже частички твоего внимания. Но наручники звонкой трелью стягивают тебе запястья, прижимают их к столу, ударяя костяшками о столешницу. На плечо ложится тяжелая рука Крушвица, стискивая твой пиджак и оставляя отпечатки пальцев на блеклой, грязной штукатурке. Он медленно качает головой. В его глазах нет злости, но и попытки спасти тоже. Он не твой палач, но именно он отсечет тебе голову гильотиной. Откуда ты это знаешь? Он сам сказал тебе это, Сэмми. Пора просыпаться… Ты обо что-то ударился, наверное, поэтому так болит голова? Не можешь ответить, что же с тобой стало, Весельчак… Разве ты вообще слышал какой-то вопрос? В ушах стоит белый шум… Перед глазами до сих пор мелькают блики, щелчки фотоаппаратов, галдеж папарацци, провались они к дьяволу… Неудачный концерт? Но ты ведь бесподобен… ты не знал провала на сцене, лучший джазз всей страны попросту не может проиграть…

— Мне нужно подготовиться, завтра выступление в Балтиморе, а через две недели турне по Парижу, не могли бы вы…

— Господин Деланни, мы проявляли к вам всю положенную по протоколу вежливость и учтивость, но еще одно упоминание вашего турне, и я вобью ваши зубы вам в глотку.

Ты опять неспешно нащупываешь взглядом реальность, плывущие в пространстве глаза останавливаются на Крушвице… Черт, откуда ты знаешь его, старик? Почему он портит тебе твой имидж и стиль? Кто этот поляк с хмурым лицом и парой брюликов на груди, и какого дьявола он вообще смеет угрожать тебе, где, мать твою, охрана? Как мило… ты по-прежнему веришь, что тебя спасет хоть кто-то… Видимо, Весельчак забыл, как от него отказались все адвокаты, способные вытащить эту дрянную шкуру из всего дерьма, в котором она оказалась. Как там ты выразился на суде? Ах да… Они: "мешают твоему джиу-джазу"… больной ты ублюдок, Сэмми… безнадёжный идиот… до смерти смешной клоун. Ты опять все запорол, я уже не уверен, что смогу помочь нам выбраться из этой огромной кучи дерьма, но мы не сломлены, джаз звучит, мы, сука, слышим его, значит, нихрена не потеряно, еще ничего не потеряно…

— Господин Крушвиц просто хочет сказать, что мы ведем с вами разговор уже в течение нескольких часов и снова вернулись к самому началу… видимо, придется прогнать все по новой, если, конечно, вы не возражаете, Лейтенант.

— Я озвучил свои условия, еще одно упоминание его “Парижского турне через две недели” и я клянусь Богом, что пересчитаю его косточки вдоль и поперек.

И опять ты пытаешься понять, что вообще происходит, глаза безумно бегают по комнате, знакомые вещи теперь кажутся чем-то другим, уродливым и грязным. Мужчина напротив — еще один фрагмент. У него спокойный и женственный голос, руки неестественно бледные, спустя секунду до тебя доходит, что это перчатки, натянутые на черную кожу. Лицо размыто, словно череду разных красок наложили друг на друга, образовав крутящуюся воронку, отдаленно пожее на человека. По сравнению с резкими, глубокими и почти гротескными чертами лица Крушвица, что прорезали реальность насквозь, нависнув над тобой как две башни, вот-вот готовые обрушиться, податливое лицо мужчины стало для тебя словно оаизисом покоя среди пустыни боли. О да, Сэмми… он может помочь тебе выбраться из этого, он должен спасти нас. Держись его крепче, старик, пока все еще не потеряно, подыгрывай, как можешь, иначе все пропало. А пропадать нам нельзя, Весельчак… наша музыка еще не издала последний вздох… мы ещё не исполнили джиу-джаз…

— Что у вас за вопросы?

— Для начала определимся с показаниями… до этого они совпадали. Джейс, начинай.

Внезапно ты замечаешь в углу существо, скрученное по рукам и ногам, к которому обращается доктор. Доктор? Это может быть и следователь, дружище… ты понятия не имеешь, кто сидит напротив. Сэмми, верить твоей интуиции — дерьмовая идея. Но с детства белые перчатки ты видел только у врачей… и у джазменов. И джазз человека-воронки, вероятно, был бы полным отстоем. Существо в углу молниеносно разгибается, хрустя косточками, и начинает строчить на машинке так резво, что кажется, будто его пальцы растекаются по кнопкам. Дерьмо… ты не видишь в нем человека, Сэмми, какой-то причудливый прибор с огромными щеками, которые почти поглотили узкие, пустые зрачки, в них уже давным-давно нет “джазза”. Печатная машинка зазвенела, лейтенант позади выгибает спину так неестественно, словно стараясь из позвоночника сделать гребаную балку. Док устало берется за блокнот, начиная медленно водить по нему ручкой. Ты следишь за его вялыми, измученными движениями, ручка шуршит, так мерзостно и наигранно скрежеща о лист… почему-то это тебя раздражает… будь спокойнее, Сэмми, помни, это твой черный билетик на волю.

— Назовите ваше полное имя.

— Сэмми… Весельчак Сэмми…

Эй, чего, мать твою, ты вообще делаешь? Они же сказали твою фамилию, какого хрена!? Ну вот, теперь воронка дока практически почернела, хмурится, небось… За спиной слышится тяжкий вздох лейтенанта, он сдерживается, чтобы не ударить тебя. И делает это он только потому, что ты в центре какого-то скандала. Но скоро его терпение кончится, Сэмми, веди себя не как пятилетка! Только та тварюга за печатной машинкой, кажется, никак не отреагировала… интересно, оно вообще могло реагировать? Потыкать бы его, но не сейчас! Сфокусируйся на гребаном доке, Весельчак, покуда мы не стали зваться “Сэмми Висельник”…

— Я двадцать раз повторял вам, доктор, он под веществами и черт знает каким количеством алкоголя, чудо божье, что этот… что он вообще членораздельно отвечает.

— Прошло трое суток с момента убийства… два дня он провел в карцере, еще один день здесь. Он должен был протрезветь…

— Вы наивны, если считаете, что ни один фанат или продажный коп не передал ему дозу… завернутую в надушенный конвертик с слезливым признанием в любви или подобным дерьмом. Кончайте, нужно оттащить его под душ и запереть в изоляторе. День без еды еще никого не убивал… в отличие от припадков и постоянного света, бьющего в глаза. Я знаю, как подыхают наркоши, этот недалек от “того” света.

Ооо… теперь-то ты вспомнил, да? Ну наконец-то, дружок, надеюсь, понятно, насколько все хреново, и не в последнюю очередь благодаря нашему джиу-джазу. Мать твою, все говорили завязывать с этим дерьмом, все эти уроды отговаривали тебя и только я твердил тебе держать себя в руках, и ты умудрился разочаровать вообще всех… Сэмми слишком умен, Сэмми слишком гениален, чтобы слушать остальных! Они, верно, портили тебе вдохновение, да? И правильно, катились бы они к ебене матери, джиу-джаз важнее чем все это ебаное мироздание, он важнее даже нас с тобой. Поэтому мы и оказались здесь, “они” не поняли всей важности. Слепые уроды… и особенно та лживая, визжащая сука, которую ты убил. О да… миг осознания, проблеск страха, свиная морда начинает вспоминать… и все из-за того, что ты слаб, из-за твоих приходов и запоев, все это потому, что ты борешься со мной, когда нужно сдаться. Надеюсь, понятно, почему руки дрожат, это не судороги от боли или тремор после пьянки, на них чужая кровь и чужая жизнь. Вот откуда побелка на спине и пиджаке, кто-то очень не хотел умирать, но ты оказался настойчивее. Так держать, Сэмми! Ты не помнишь лица и тела, но твоя кожа ощущает синяки, следы зубов под одеждой, видно, оставленные трупом в попытке избежать нелепой смерти от джаз-иконы. Убийца Сэмми, мамочка была бы разочарована, сколько заповедей ты нарушил за свою прожженную нахуй жизнь? Все? Осталось только резануть по венам, чтобы собрать свой личный карт-бланш грехов, и уже тогда сыграешь свой концерт у Сатаны на коленках. Кто знает, может, это будет лучшее твое выступление… а теперь собери волю в кулак, кусок дерьма, и дай понять, что ты еще “здесь” и готов ответить за всю херню которую сделал. Пока тебя не упаковали в комнату с мягкими стенами и музыкой для душевнобольных.

— Я… не убивал. Не помню, ничего не помню…

— Что-то новенькое… похоже, наш живой труп вспомнил, как говорить. Принимайся за работу, док, мы сдвинулись с мертвой точки.

— Деланни, что вы помните о последних… четырех днях?

Громко, больно… неприятно. Тебя постоянно пихали, били, кричали. Кажется, кто-то даже душил тебя… на шее неприятным следом остался узор, похожий на нескольких голодных змей. Сглотнув, ты пытаешься почесать шею, но вновь дребезжат наручники… да, конечно, куда без них. Ты уже почти привык к тому, что они с тобой, привык настолько, что не обращаешь ни капли внимания на растертую до крови кожу. Что-то было еще… постукивания каблуками, вспоминай, старик… это не твоя мелодия. Это мелодия которая играла на фоне, покуда тебя толпой избивали копы, а ты все орал и орал про джиу-джаз в одиночном карцере. А после было… черт, что-то было, да? Но ты не вспомнишь, почему-то вспоминать очень стыдно и пошло, правда, в контексте твоей дрянной жизни, это может означать все что мать его угодно. Скажи, что не помнишь ничего четкого, не стоит давать им слишком много пищи для ума…

— Только яркие вспышки и голоса… меня постоянно таскали и избивали, ребра болят, горло болит… колени, кажется, выбиты.

— Скажите спасибо, что не убили, Деланни… твоя жизнь целиком была в моих руках, повезло, что мне слишком интересно, как много дерьма в “национальном” герое нашей, хах, великой страны… Иные бы повесились еще в первую ночь. Может, тебе тоже стоило.

Он бы плюнул прямо тебе в лицо, но профессиональный этикет не позволяет. Да… он не станет топить тебя, возможно, даже примет оправдательный приговор, но до конца своей жизни ты будешь в его глазах разбухшей от ударов, пьяной свиньей, лежащей в куче собственной блевотины. Крушвиц никогда не скажет этого, никогда не опишет, кто ты в его глазах, но черные круги вокруг зрачков порой красноречивее криков и оскорблений. Ты пыль, которую лейтенант хочет смахнуть, но не может. Почему не может? Это должен рассказать человек-воронка, внимательно что-то читающий в своём дневнике. А вот почему такая тварь, как ты, интересна ему… не знаю даже я, приятель… может ему просто нравится изучать мудаков, может, он верит в то, что ты не виновен, тебе должно быть плевать. Главное — добиться оправдательного приговора и свалить куда подальше… пока ты окончательно не потек крышей. Мы еще не закончили. Музыка еще не закончила с нами,супер-стар…

— Значит о ночи убийства вы не помните совсем ничего?

Пустота, старик… белая, чёрная, хоть, блять, оранжевая и с привкусом грязи… ты ни черта не помнишь о том дне. Убил кого-то, подумаешь, великое дело! Скольких убили опьяненные войной солдаты, продажные копы, прикрывающие и вылизывающие задницу мафии? Ты лично знал законченных сукиных детей, которые спаивали молоденьких фанаток, а потом душили до смерти в своих богатеньких комнатках или душных мотельных номерках, и это свет всей вшивой нации! Это поэты, актеры, музыканты и режиссеры, вся эта ебаная гниль, и ты вместе с ней, ты ее часть. Покачивая головой, ты видишь, как закатываются глаза лейтенанта, как воронка лица покрывается интересным пятнистым оттенком… и существо в углу останавливает свой собственный концерт из раздражающего клацанья, ожидая твоего ответа. Они чего-то хотят, что ты успел сболтнуть, Сэмми? Что-то ты уже обронил, о чем они хотят услышать прямо сейчас… но внутри —ничего. Ты ничего не чувствуешь, не понимаешь, ты просто кусок, плоти под завязку набитый веществами и алкоголем. Что от тебя вообще можно требовать?

— Значит, то, что вы говорили на суде, сейчас отрицаете?

— Я… не помню, что говорил на суде. Я не помню ничего за последнюю неделю уж точно.

— Вы утверждали… что… Джейс, дай мне стенограмму слушания… да, благодарю. Вы говорили, цитирую: “Можете отсосать мне, присяжные, собравшийся здесь сброд, и вы, господин судья. Я мастер джиу-джаза, весь этот город, весь этот говённый мир не дает мне сделать то, что надо. Музыка, я исполняю ебаную музыку, у меня концерт, у меня джиу-джаз! А вы… вы… Убивал ли я ее!? Да я даже не знаю, кто она нахуй такая. Мне вообще похрен, что она делала в моем номере отеля, может, это я прикончил эту шлюху, кому какая разница!? Кому какая разница, я тебя спрашиваю, мудила узкоглазый!? Думаешь, напялил эту сраную мантию и можешь решать мою судьбу!? Да кто дал тебе, нахуй, право решать судьбу моего джиу-джаза!? Вы родите ещё десяток таких же никому не нужных куколок, кому из собравшихся здесь не плевать на нее!? Вы просто грязные животные, ублюдки, ничего не добившиеся, и на ваши могилы я…” Джейс, почему запись обрывается?

— Его адвокат принялся душить его галстуком. Никаких обвинений стороне защиты выдвинуто не было, даже наоборот, господин судья принес ему официальную благодарность.

Немые взгляды уставились на тебя вновь, препарируя и изучая твой стыд, который мелькнул на лице. Ты хочешь плакать, ты почти начал биться головой о стол, и я клянусь, если бы не наручники, ты бы разорвал себе все лицо в попытках избавиться от собственного образа. Битая улыбка на лице превратилась в жутейший оскал и перевернулась, обнажая желтоватые клыки. Оцепенение охватило все тело, а мозг на мгновение очистился, плавая в жиже из собственных воспоминаний и, вероятно, наслаждаясь жизнью. Все было плохо, дружище… очень плохо, потому что похоже на тебя. Кусок ты дерьма, Сэмми… благо тебе хоть стыдно, может, на небесах зачтётся. Удивительно, но спустя секунды ты смог подавить в себе слезы, так легко и естественно, но не ври хотя бы себе… ты вовсе не бесчувственный кусок плоти, как раз чувств у тебя в избытке, ты просто умело скидываешь их в чулан, вероятно, он и взорвался, сорвав тебе башку. А вот кусок плоти… ну, ты не так уж и неправ, сейчас, действительно твое тело больше походило на отбивную.

— Мне… нечего сказать.

— Вы отрицаете факт убийства, господин Деланни?

— Я… не знаю…

— Тогда кто знает, господин Деланни?

Крушвицу не нужно было бить по столу, касаться тебя или подобным образом стараться напугать тебя. Даже его голоса хватило, чтобы вдавить тебя в кресло, дружище. Холодный, стылый голос человека, который видел многих ублюдков, ты не вызывал в нем страха, трепета, ты не был для него “особенным” и, боже мой, Сэмми… как же тебе было от этого, мать твою, грустно. Жалкое зрелище, приятель, ты хотел чтобы он боялся тебя, уважал, быть может, ты надеялся, что впечатлил поляка, который сейчас имел власть над твоей жизнью. Но ему было нахрен плевать на тебя… ему даже не нужно было двигаться, чтобы вызвать в тебе страх и заставить ощущать себя некомфортно, а что будет, когда ему действительно захочется прижать тебя к стенке?

- Не давите на него, лейтенант, он наконец в сознании… впервые за три дня у нас состоялся диалог. Джейс, запиши: подозреваемый не признает… нет, подозреваемый не помнит, совершал ли он преступное деяние. Лейтенант Крушвиц, отведите его в камеру и выдайте пищу, последнее время он только и делал, что блевал… никого к подозреваемому не пускать, завтра мы продолжим разговор. Доброй ночи, господин Деланни, искренне хочется верить… что ваш джиу-джаз действительно стоил всего этого. Потому что в тюремных камерах саксофонов не водится, зато получить заточкой под ребро очень даже просто...

Глава 2

— Любите белые рубашки, Господи Деланни? Мне попросить принести вам новых вещей?

За решёткой светит яркое, обжигающее солнце… Под таким играют дети и с наслаждением пьют холодное пиво подростки. Но ты бы хотел, чтобы эта треклятая звезда взорвалась и больше никогда не восходила над этой, брошенной богами, землей. Слепит, обнажает все твое уродство и заплывшие от слез глаза. Оно нас ненавидит, мы ненавидим его. Так было всегда. Возможно, даже до нашего с тобой рождения. Корка на твоих веках и переносице — она уже въелась, стала частью тебя. Приходится остервенело скрести ее ногтями, разрывая собственную кожу, лишь бы вернуть себе зрение. Ты рыдал без остановки всю ночь, ломка это или чувство вины? Ты не знаешь. Может, банально болевой отходняк… Когда охранники устали тебя мутузить, то просто впихнули снотворное вперемешку с обезболом. Чудо, что ты вообще не откинулся прямо в камере, Сэмми… Верно, этот мир с нами еще не закончил. Нужно крутиться дальше, мы не должны останавливаться, слышишь!? Должны вернуться к музыке, сыграть… хотя бы в последний раз. Ты поднимаешь взгляд на тошнотворно быструю воронку напротив. Другая одежда, другой стиль, но единые эмоции, то самое спокойное желание помочь тебе… все как и вчера. В углу сидит демонический Джейс, как ты его прозвал. Строчит, хотя ты нихрена не ответил, и никто не сказал еще ни слова, кроме дока. А он все пишет и пишет, пишет и пишет. Интересно, умеет ли он вообще что-нибудь еще? Чёрная тень Крушвица похожа на твой персональный могильный камень. Только тот постепенно приближается, дышит в спину, нервирует, стараясь вывести из себя и добиться твоего срыва. Но единственное, что тебя волнует, так это вопрос: как ему вообще не жарко в этой черной одежде, которая, кажется, видела еще первую мировую? Даже охранники носили белые рубашки с короткими рукавами, начисто игнорируя дресс-код тюрьмы. Середина лета… на дворе тошнотворная жара. Но Крушвиц ходит, словно сейчас поздняя осень… И только ты по-прежнему сидишь в своей насквозь провонявшей рубашке, потный как сука. На ней была чужая кровь, Сэмми, на ней килограммы размазанных наркотиков и литры выцветшей блевотины. Пора бы уже сменить твой прикид, супер-стар… а иначе тебя вздернут лишь бы перебить вонь, которая от тебя исходит.

— Кто не любит, Док? Это было бы весьма кстати…

— Вы. Не любите их именно вы, господин Деланни. Вырезки из интервью и старые концерты — исключительно в вырвиглазных образах, а здесь… полтора месяца, и только белые рубашки. Не хотите рассказать, от чего такие перемены? Такое не происходит просто так, должна быть причина. Должна быть цель, стимул для изменения.

Дерьмово, Сэмми, он нас раскусил… Но почему-то тебе до боли смешно. Вся эта ситуация вызывает в тебе лишь нервную, рваную улыбку и стук зубов. Твой рокот сердца, твой леденящий ком в горле… он прижал тебя. Он услышал тебя, старик. Да… полтора месяца назад ты издал свой последний писк о помощи, свой последний заплыв в океане безумия, свое последнее “Глядите!”. Ты бился от боли и хотел показать, чем ты становишься, ты молился, чтобы твой истошный крик услышал хоть кто-то. Ты был единственным джазменом, который выступал как натуральный стриптизер, невзирая на уродство собственного тела. Это было броско, дерзко, это было “джаззово”. На тебе были свастики и серпы, ты выступал в белых костюмах Ку-клукс-клановца или с размазанным по лицу углем, ты был ковбоем, поп звездой, ты был всем миром… и мир был тобою! На тебя подавали в суды, тебя критиковали, ненавидели, но ты развлекался от души, ты чувствовал себя живее, чем под экстази или кислотой. А потом внезапно — такой же как все, скучный, обычный, в рубашечке и с ебаным галстуком-бабочкой, который стискивал пульсирующую вену твоей шеи. Как же ты ненавидел его, как же ты хотел чтобы эта сукина вещица сгорела в языках инфернального пламени вместе со всем твоим нутром. Ты лгал себе, ты пытался сойти за человека, а не крысу, клац-клац, клац-клац и писк, далекий писк крыс, сотен, миллионов крыс, писк миллионов тебя которой ты являешься по праву рождения, которой видел себя уже несколько лет, которую готовили на убой. Но никто не пытался помочь тебе, никто не понял, как глубоко ты увяз в этом дерьме, никто не знал, что это не игра, что это твоя смерть. Белая рубашка… последняя упряжь на твоей шее, петля, в которую ты себя повесил, надеясь на избавление. Бедняга Сэмми хотел показать, что он в адеквате, что он осознает реальность и способен дальше играть! Сэмми хотел стать человеком… чем тебя не устраивает твоя бедная крысиная душонка? И ведь все потакали, все эти сукины дети и говорливые мудаки кивали тебе… продюсеры и агенты хлопали тебя по плечам, говоря, что ты наконец привлечешь на концерты семьи с детьми. Конченые мрази, которые знали, что ты умираешь! Они видели, что с тобой происходит, видели, что что-то да происходит, и при этом нихрена не поняли! Они просто хотели видеть в тебе денежную машину, которая наконец перестала брыкаться, портя им портфолио и зарплаты. Ты пытался вернуться в реальность Сэмми, вот и вся трагедия твоих белых рубашек и черных джинс… Как жаль, что от убийства они тебя не спасли, как жаль, что сломанного не починишь, напялив на себя другие шмотки. Увы, больше с семьей тебе на концерты никто не придет. В рубашке больше не было нужды, но не смей раздеваться здесь, увалень с ЛСД вместо мозгов! Замри и сосредоточься на ответе… Попытайся хотя бы казаться нормальным.

— Хотел быть адекватным, хотел стать как все другие, залечь на дно, быть нормальным. Попытаться… стать другим.

— И у вас не вышло, раз мы сейчас здесь. Почему вы не обращались за помощью? В ваших номерах были обнаружены десятки упаковок амфетамина и разнообразных кислот, экстази и так далее… такой коллекцией бы завидовали даже самые богатые торчки. Предполагаю, что показывать их вам нет никакой необходимости, но среди них нашлось кое-что интересное… Лейтенант, прошу.

Крушвиц изменился, что-то в нем… стало чуть мягче, но вовсе не по отношению к тебе. Тебя он, кажется, стал презирать еще сильнее. Бережливо, как святой Грааль, он положил перед тобой удивительно хорошо сохранившуюся игрушку, в виде бурого медведя, со сложенными на туловище лапами, в которых лежало потертое сердечко с какими-то размытыми символами. Ты помнил ее, Сэмми… твое дыхание участилось, а сердце забилось сильнее, громче, чище. Ты поклялся оберегать ее и смог исполнить это обещание. Ты сделал это, Сэмми, она жива, она правда перед тобой, такая же родная, такая же нежная, человеческая … Первая хорошая эмоция в этом проклятом месте, первая надежда на то, что ты не совсем законченный урод, что ты еще способен изображать из себя человека. Мягкая, теплая… сердечко в лапах бьется в твоих глазах, оно бьется прямо как твое прогнившее, черное сердце. Когда тебе было совсем дерьмово ты разговаривал с ней, особенно когда упарывался по вечерам. Ты рассказывал ей обо всем, ты знал, что только она не предаст, что только она не расскажет это никому другому, что только блядский плюшевый медведь может оказаться твоим другом. Но ты не причинил ей боли, не оторвал эти глазки-пуговицы, не вспорол брюхо, не пролил, не пролил крови… твое лицо расплывается в дрожащей, кривой улыбке, чуть протягивая пальцы вперед ты почесываешь игрушку-медведя за ухом, стараясь сдержать слезы и рвущийся наружу стон агонии. Взгляд Крушвица упирается в тебя тяжким ударом, но он не хочет добить тебя… просто изучает, после чего отходит назад и наполовину скрывается в тенях, взглядом устремляясь на улицу. Солнце все так же светит, в нем отражается твоя боль. Твои слезы. Доктор внимательно смотрит за твоим поведением, что-то записывает, но ты не обращаешь внимания, впервые ты ощущаешь… спокойствие… спокойствие и отсутствие боли. Рядом с ней нет боли. Никогда… не было.