- -
- 100%
- +
«Завтра» — подумала Айя. — «Завтра — другое тело. Другая программа. Но место — то же. Кинотеатр «Аврора». Кофейня. Угол. Я найду его снова. И в этот раз — в этот раз — может быть, я смогу сказать».
Программа «недостойна» работает: слёзы — топливо, топка — горит, клетка — крепнет. Айя чувствует, как Светлана тает — не физически, а духовно. Как свеча, которую не зажигали, но которая всё равно тает: от сквозняка, от сырости, от собственного воска.
И Айя делает то, чего не делала в Марине: она не просто наблюдает, она кладёт внутрь Светланы — в то место, куда не достаёт программа, в ту точку, где живёт не «недостойна», а просто «я» — маленькое, испуганное, забитое, но живое, кладёт тепло. Чуть-чуть. Как кладут в ладонь ребёнка монетку: не для богатства, а для ощущения — что кто-то был, что кто-то заметил, что кто-то — рядом.
«Ты — достаточна» — шепчет Айя. Не для Светланы — для той точки. Для того маленького «я», которое программа забила в угол и затоптала.
Светлана не слышит. Но на секунду становится тише, потому что на секунду кто-то был рядом, кто-то, кого не видно, не слышно, не коснуться. Но кто — был.
Светлана засыпает. Слёзы высыхают на щеках. Дыхание замедляется. Тело отпускает.
Айя уходит.
Пустота встретила её — голодная, жадная, тянущая. «Зачем? — шептала пустота. — Зачем ты туда? Зачем обратно? Зачем вообще? Нет тела. Нет брата. Нет смысла. Останься».
Айя держала тепло. Держала из последних сил, потому что тепла было мало: она отдала часть Светлане — той точке, тому маленькому «я». Отдала — и теперь несла меньше, а завтра — новый прыжок и пустота будет голоднее, и тепла — меньше.
«Отец сказал: тепло не подводит» — повторяла Айя, как молитву, как заклинание, как последнюю нитку, которая связывает её с собой. — «Тепло не подводит. Тепло не подводит. Тепло не подводит».
Пустота отпустила.
Айя влетела на корабль и рухнула. Сжалась, свернулась, как сжимается свеча, когда задувает ветер, души метнулись к ней:
«Ты жива? Ты вернулась? Как Земля? Как люди?»
Айя не отвечала, стояла, свернувшись, и дрожала - от пустоты. Той, что внутри. Той, что оставила в ней Светлана: ощущение человека, который не верит в себя. Это ощущение было заразным, как вирус, как тот самый вирус, который сожрал их мир.
«Вот как он действует» — думала Айя. — «Не через зло. Через "недостаточно". Через слёзы, которые питают клетку, через туман, который размывает границы, через сомнение, которое становится воздухом. Вирус — это не чёрный код. Вирус — это когда человек перестаёт верить, что он есть».
Совет ждал. Айя выпрямилась. Дала отчёт.
— Мужчина — носитель знака. Пришёл в кофейню на угол Красной и Кропоткина. Сел у окна. Принял знак. Кивнул. Он не брат. Тепло не откликнулось. Но он — связной. Он знает. Нужно — прямой контакт. Голос к голосу. Программа «недостойна» почти сожрала день. Светлана не смогла заговорит, только — коснуться, но прикосновение — этого мало.
«Охотники?»
Айя замолчала. Потом — тихо:
— Они засекли его. Мужчину со спиралью. Двое. Мужчина и женщина. Не люди — функции. Чистые, без программ, без трещин. Они идут по нему. Сегодня он ушёл. Они сужают круг. Вчера — район. Сегодня — перекрёсток. Завтра — дом.
«Сколько у нас?»
— Двадцать два дня. Двадцать два тела.
«Хватит?»
— Не знаю.
И снова — правда. Айя не знала, она не знала, найдёт ли Эла, не знала, не перехватят ли охотники связного, не знала, хватит ли тепла — ведь она отдала часть Светлане, и завтра отдаст ещё, и ещё, и через двадцать два дня — что останется?
«Тепло не подводит» — повторила Айя.
Совет молчал. Души молчали. Каждая думала: «А если подводит?»
Айя стояла одна. Корабль молчал. Стены не дышали. Потолок не мерцал. Где-то внизу, под облаками, спал Краснодар. Спала Светлана — с высохшими слезами на щеках, с пустотой внутри, с маленькой, едва тлеющей точкой тепла, которую оставила Айя. Спал мужчина со спиралью — где-то, в безопасном месте, не зная, что завтра охотники будут ближе. Спал Эл — не зная, что сестра ищет его. Спали Марина и Римма, и Дарья и все остальные — двадцать два тела, которые ещё не знали, что завтра в них войдёт кто-то чужой. Кто-то тёплый. Кто-то, кто ищет брата.
Кто-то, кто с каждым прыжком теряет тепло.
Кто-то, кто может не вернуться.
«Ещё двадцать два шанса. Двадцать две программы. Двадцать две трещины. Двадцать два раза — войти в чужую жизнь, прожить чужой день, почувствовать чужую боль — и уйти. И каждый раз — отдавать. Отдавать тепло. Отдавать себя. И возвращаться — меньше, чем была».
Она подумала об отце. О его руках. О его голосе — тёплом, низком, как гул далёкой реки. О холме, о долине, о реке, которая блестела, как нитка, брошенная кем-то огромным. О словах: «Земля принадлежит тем, кто её помнит».
— Я помню, — шепнула Айя. — Я помню, папа. Я помню.
Корабль молчал. Но где-то — в глубине, в стене, в полу, в потолке — что-то откликнулось. Едва заметно. Как откликается струна, когда рядом играет музыка. Тепло. Маленькое. Далёкое. Как огонёк в окне, который видишь с дороги и не знаешь, твой ли это дом, но идёшь на него.
Айя закрыла глаза. И уснула — так, как спят души: без снов, без тела, без веса. Просто — свет, который стал тише.
Рассвет поднимался над Краснодаром. Небо розовело. В одном из домов на улице Тургенева женщина по имени Римма открыла глаза — ещё не зная, что внутри неё кто-то есть, что у неё есть ровно сутки. Что мир зависит от того, сможет ли незнакомая душа пробиться сквозь её «я знаю, как правильно».
И что третье утро, третье утро Айи, уже началось.
3
Римма, 52 года, учительница русского языка и литературы — «Я знаю, как правильно»
Краснодар просыпался не с крика, а с запаха. С густого, тёплого, почти липкого аромата жасмина, который рос у подъезда Риммы на Тургенева. Жасмин в сентябре ещё держался — не так буйно, как в июне, но крепко, будто цеплялся за лето, не желая сдаваться осени. Воздух был влажный, тяжёлый, как мокрое полотенце: днём он станет горячим, а пока — прохладный, с лёгкой дрожью, как у человека, который только что проснулся и ещё не понял, холодно ему или тепло.
Небо — серовато - розовое, будто кто-то смешал золу с клубничным сиропом. Ни туч, ни солнца — просто плотная, ровная пелена, сквозь которую солнце пробивается не лучами, а рассеянным светом. Такой свет не слепит — он обволакивает. В нём всё кажется чуть более тусклым, чуть более усталым, но и чуть более честным: не нужно притворяться ярким, когда город сам по себе — приглушённый.
Римма проснулась раньше будильника. Не потому что хотела — потому что знала: утро — это время, когда нужно всё успеть до того, как начнётся хаос. Она открыла глаза, и первым, что она увидела, была стопка тетрадей на тумбочке. Стопка была ровной, аккуратной, перевязанной резинкой. Тетрадь на тетрадь, угол к углу. Так и в жизни Риммы: всё должно быть ровно. Не идеально — идеально невозможно, но ровно. Чтобы не шаталось. Чтобы не падало. Чтобы можно было сказать: «У меня всё под контролем».
Айя вошла в тело — и сразу поняла: это не Марина с её «должна» и не Светлана с её «недостойна». Это — крепость. Стены толстые, ворота закрыты, ключи у Риммы. Программа «я знаю, как правильно» работала не как туман и не как бетонная плита — она работала как библиотекарь в старой библиотеке: всё расставлено по полкам, всё подписано, всё имеет своё место, и если что-то не на своём месте — это не просто беспорядок, это угроза порядку.
Римма села на кровати. Не рывком, не лениво — чётко, как садятся люди, которые знают, что впереди день, и день этот нужно прожить правильно. Она посмотрела в окно. Во дворе — никого. Только старушка с собачкой, которая медленно шла по тропинке, и дворник, который подметал листья, делая это так, будто не убирал, а разглаживал землю.
Айя попыталась шевельнуться — не телом, а вниманием. «Римма. Слушай. Внутри тебя — я. Мне нужно найти человека с татуировкой. Он может знать, где мой брат».
Римма встала, потянулась — не для удовольствия, а для того, чтобы тело не застоялось, — и пошла в ванную. Зеркало над раковиной было старое, с лёгкой рябью, как будто стекло помнило все отражения, которые оно видело за эти годы. Римма посмотрела на себя — не чтобы полюбоваться, а чтобы проверить: всё ли на месте. Волосы — аккуратно собраны, лицо — спокойное, без лишних эмоций. Эмоции — это хаос. Эмоции нужно держать.
«Это бесовщина» — вдруг сказала Римма. Не вслух, а как мысль, которая пришла сама собой, как приходит привычная фраза, когда слышишь что-то, что не вписывается в картину мира. — «Тебе в церковь надо, а не по улицам бегать».
Айя замерла от удивления. Впервые программа не просто блокировала, она оценивала. Она не говорила «нельзя» — она говорила «это неправильно». И делала это с такой уверенностью, что даже сомнение казалось глупостью. «Я знаю, как правильно» — это не запрет, это диагноз. Диагноз всему, что не совпадает.
Римма жила в старом доме на Тургенева — не в центре, но близко к центру, в районе, где ещё сохранились дворы с тополями и скамейками, где дети играли в классики, а взрослые сидели и обсуждали погоду, как будто погода — это политика. Квартира была маленькой, но очень правильной: книги — на полках по алфавиту, чашки — по размеру, полотенца — по цвету. Даже холодильник был устроен по системе: слева — молочное, справа — мясное, сверху — овощи, снизу — заморозка. Всё имело своё место. И если что-то было не на своём месте, Римма это замечала. И исправляла.
Она приготовила завтрак: овсянка, чай с лимоном, кусочек чёрного хлеба. Всё — без сахара, без масла, без лишнего. Лишнее — это слабость. Лишнее — это когда ты позволяешь себе то, что не нужно. Римма не была строгой — она была последовательной. Она верила: если ты знаешь, как правильно, ты должен жить правильно. Иначе зачем знать?
Айя наблюдала изнутри. Она видела, как Римма двигается — не спеша, но без пауз. Каждое движение имело цель. Каждое слово — смысл. Даже молчание — смысл. Римма не тратила время впустую. Время — это ресурс. Время — это жизнь. И жизнь должна быть правильной.
Но Айя чувствовала: за этой правильностью — усталость. Не физическая, а душевная. Усталость от того, что всегда нужно знать. Всегда нужно быть правой. Всегда нужно объяснять, почему это правильно, а это неправильно. Усталость от того, что мир не хочет быть правильным. Мир хочет быть разным. Мир хочет быть хаотичным. Мир хочет быть живым. А Римма хочет, чтобы он был правильным и каждый раз, когда мир не был правильным, Римма уставала.
Школа была недалеко — десять минут пешком. Римма шла по улице, и Краснодар жил вокруг неё. Машины, маршрутки, пешеходы, велосипедисты. Кто-то спешил, кто-то шёл медленно, кто-то разговаривал по телефону, кто-то слушал музыку. Мир был шумным, разноцветным, несимметричным. И Римма шла через него, как корабль идёт через шторм: не против, не с ним — сквозь. Она не пыталась его изменить — она пыталась не дать ему себя изменить.
В школе — привычный ритуал. Раздевалка, учительская, журнал, доска, мел. Класс — 7 «Б». Шум, гам, беготня. Римма вошла — и класс затих. Не потому что боялся, а потому что знал: Римма не терпит хаоса. Хаос — это неправильно. Хаос нужно упорядочить.
Урок. Литература. «Отцы и дети». Базаров. Спор. Правда. Римма говорила чётко, уверенно, с интонацией, которая не допускала возражений. Она знала, как правильно понимать Тургенева. Она знала, что Базаров — не герой, а предупреждение. Она знала, что нигилизм — это не свобода, а разрушение. Она знала.
«Она не просто знает. Она верит. И вера делает её стену непробиваемой. Я не могу сказать ей: "Ты не права", потому что для неё это не вопрос права — это вопрос порядка. Если я скажу, что она не права, я скажу, что её мир неправильный. А если её мир неправильный — то кто она?».
После уроков — тетради. Проверка. Римма сидела за столом, склонившись над страницами, и выводила красные пометки: «орфографическая ошибка», «пунктуационная», «нелогично», «нужно перефразировать». Каждая пометка — как гвоздь в доску. Каждая — подтверждение: есть правильный способ, и есть неправильный. И неправильный нужно исправить.
Айя пыталась достучаться. Не словами — ощущением. Тёплом. «Римма. Посмотри в окно. Там — что-то важное. Мужчина. Татуировка. Он может знать».
Римма подняла голову. Посмотрела в окно. Но увидела не глазами — программой. Программа сказала: «Там — улица. Там — машины. Там — люди. Ничего важного. Важное — здесь. В тетрадях. В уроках. В порядке».
И снова — тишина. Айя была заперта. Не в клетке — в библиотеке. В комнате, где все двери закрыты, и ключи у Риммы.
Вечер. Телевизор. Новости. Суп. Чай. Тишина. Римма сидела в кресле, укутавшись в плед, и смотрела на экран, но не видела. Мысли шли по кругу: «тетради», «завтрашний урок», «что сказать родителям», «как навести порядок в шкафу». Круг был ровный, гладкий, без острых углов. И от этого — скучный.
И вдруг — Римма сказала:
— Я не помню, когда в последний раз чему-то удивлялась.
Это не Айя. Это сама Римма. Впервые за долгое время — не программа, а человек. Не «я знаю», а «я не знаю». Не «правильно», а «а вдруг?».
Айя почувствовала: трещина. Маленькая, тонкая, как волос, но настоящая не снаружи — изнутри. Усталость от всезнания, тоска по неизвестному, желание, чтобы мир был не правильным, а интересным.
Айя направила внимание к окну. Не силой — намёком. Как будто подул лёгкий ветер и шевельнул занавеску.
Римма посмотрела.
За окном — Краснодар. Улица. Фонари. Деревья. Машины. И мужчина. В тёмной куртке. Стоит и смотрит вверх. Прямо на её окна.
Сердце Риммы ёкнуло от неожиданности. От того, что что-то вышло из порядка, что-то появилось там, где не должно быть.
Программа шепнула: «Не выглядывай. Что люди подумают? Это неприлично. Это неправильно. Это не по правилам».
Но Римма — впервые за годы — не послушала. Она встала. Подошла к окну. Открыла форточку. Воздух ворвался внутрь — тёплый, пахнущий жареным луком из соседнего дома и жасмином с улицы.
— Кто вы? — крикнула Римма.
Мужчина поднял голову. Поднял руку и показал татуировку. Спираль с точкой. Знак корабля. Знак дома.
— Меня зовут Ор. Я ждал, когда кто-то посмотрит, — сказал он.
Голос был тихий, чёткий, не громкий, но уверенный. Как голос человека, который знает, что его услышат.
Римма стояла у окна и смотрела на него. Впервые за долгое время она не знала, как правильно, она просто смотрела и этого было достаточно. Ор посмотрел в сторону дороги, изменился в лице и поспешил удалиться.
Не по плану — по ощущению, Римме захотелось пройтись. Нужно было почувствовать землю под ногами, воздух в лёгких, шум города в ушах. Парк Галицкого был недалеко — десять минут на маршрутке, и вот он: зелёный, шумный, живой.
Парк жил своей жизнью. Бегуны, велосипедисты, скейтбордисты, мамы с колясками, старики на скамейках, дети, которые бегали и кричали, не боясь, что это неправильно. Здесь не было порядка — здесь был ритм. И этот ритм был правильным по-своему.
Римма шла по аллее. Деревья были подстрижены, но не ровно — с лёгкой небрежностью, как будто садовник сказал: «Пусть будет красиво, а не идеально». Газоны — зелёные, но не одинаковые: где-то трава выше, где-то ниже. Скамейки — не в ряд, а там, где удобно сидеть. Фонтан — не симметричный, а живой: вода падала не по линиям, а по волнам.
Айя чувствовала, как тело Риммы расслабляется. Как плечи опускаются. Как дыхание становится глубже. Как мир перестаёт быть врагом и становится собеседником.
Но где-то сзади — шаги. Не громкие, не быстрые — ровные. Как шаги людей, которые не спешат, потому что знают: ты не уйдёшь.
Охотники.
Двое. Мужчина и женщина. Те же. В серой одежде, с лицами, которые ничего не выражают. Они шли не за Риммой — рядом. Параллельно. Как тени.
Римма не видела. Она смотрела на фонтан. На воду. На людей. На небо, которое становилось фиолетовым — не от заката, а от подсветки парка.
Айя видела. И чувствовала. Холод. Не от ветра — от них. От их отсутствия. От их функции. Они не были живыми — они были инструментами. И инструмент не устаёт. Инструмент не сомневается. Инструмент идёт до конца.
Они приближались. Не спеша. Спокойно. Как люди, которые знают маршрут.
Айя рванулась. Не телом — вниманием. «Римма! Беги! Не оглядывайся! В арку! В переулок! Быстрее!»
Римма вздрогнула. Не от голоса — от холода. От ощущения, что за спиной — что-то неправильное. Она обернулась. На секунду. Увидела двух людей. Спокойных. Ровных. Без эмоций.
И побежала.
Не красиво, не грациозно — как бегут люди, которые давно не бегали: тяжело, неуклюже, но отчаянно. Через парк. Мимо фонтана. Мимо кафе. Мимо скамейки, на которой сидела пара и целовалась, не замечая ничего вокруг. В арку. В переулок. В проход между домами.
Охотники — за ней. Не бегут — идут. Но быстрее. Спокойно. Ровно. Без эмоций.
Римма выбежала на другую улицу. Здесь было тише. Меньше людей. Больше теней. Дома стояли плотнее, как будто прижимались друг к другу, защищая двор от ветра.
Ор ждал. У подъезда. В тени. С лицом, которое было усталым, но спокойным.
— Сюда, — сказал он. — Быстрее.
Римма вбежала в подъезд. Дверь захлопнулась. Ор прижал палец к губам: «Тихо».
Они стояли в полумраке подъезда. Пахло краской и старым деревом. Где-то наверху хлопнула дверь. Где-то внизу — лифт поехал. Мир жил. Но здесь — тишина.
Охотники прошли мимо. Не заглянули. Не постучали. Просто прошли. Как будто знали: здесь никого нет. Как будто знали, что Римма не могла убежать. Как будто знали, что она — правильная, а правильные не бегают.
Когда шаги стихли, Ор выдохнул и посмотрел на Римму.
— Ты сделала это, — сказал он. — Ты посмотрела. Ты открыла окно. Ты побежала. Ты — не такая, как они думают, Парк Галицкого, завтра, — сказал Ор, обратившись к Айе и ушел.
Римма смотрела на него и не знала, что сказать. Впервые за долгое время она не знала, как правильно. И это было… хорошо.
Айя вернулась на корабль. Уставшая, но не пустая. В ней было что-то новое — не тепло, а понимание. Понимание того, что даже самая крепкая программа может треснуть. Не от удара — от усталости. От тоски по неизвестному. От желания удивиться.
— Прямой контакт состоялся, — сказала Айя. — Ор — не брат, но связной. Он знает, где брат. Встреча возможна завтра.
Совет слушал. Души молчали. Каждая думала: «А если не получится? А если охотники будут ближе?»
— Не знаю, — сказала она. — Но я знаю, что Римма сегодня удивила сама себя. И этого достаточно. Пока.
Корабль молчал. Но где-то — в глубине — что-то дрогнуло. Как дрожит струна, когда рядом играет музыка. Тепло. Маленькое. Далёкое. Но настоящее.
Айя закрыла глаза. И подумала об отце. О его руках. О его голосе. О холме. «Земля принадлежит тем, кто её помнит».
— Я помню, — прошептала она. — Я помню.
Далеко, в Краснодаре, солнце вставало над горизонтом, Римма сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. «Я вчера удивилась. И это было… правильно. По-своему».
А за окном — город жил. Тёплый, влажный, шумный, неправильный и от этого — живой.
4
Дарья, 19 лет, студентка — «Я ещё не решила, кто я»
Пустота в этот раз не шептала. Она молчала. Голодная, чёрная, безразличная, как море, которое не злится и не жалеет — просто есть, и просто поглощает. Айя летела сквозь неё, и тепла было меньше, чем вчера, часть — у Марининого фикуса, часть — у Светланиных слёз, часть — у Римминого окна. Осталось — на донышке, как кофе в чашке, который допиваешь не потому что хочешь, а потому что больше нет.
«Тепло не подводит» — повторяла Айя. Слова становились легче с каждым прыжком, они таяли. Слова — это форма, а форма тает, когда тепло уходит на содержание.
Пустота отпустила и Айя вошла.
Тело встретило её — как встречают ветер с распахнутым окном: не сопротивляясь, не задерживая, пропуская насквозь. Нет стен. Нет замка. Нет ключа. Просто — открыто.
Это было так неожиданно, что Айя замерла, после Марины с её бетонным «должна», после Светланы с её болотным «недостойна», после Риммы с её школьным «знаю, как правильно» — войти в тело, которое не сопротивляется, было как выйти из брони после месяца в окопе. Кожа тонкая, чувствительная, незащищённая, каждый нерв — снаружи, каждый звук — громче, каждый запах — сильнее, каждый цвет — ярче.
Дарья спала. Спала глубоко, по-молодости, по-девятнадцатилетности, когда сон не отдых, а полёт, и просыпаться не хочется, потому что во сне нет вопросов, а наяву только вопросы.
Айя ощутила тело и не нашла программы. Не нашла стены. Не нашла тумана. Не нашла библиотеки. Нашла — пустоту. Но не мёртвую, не стерильную, не космическую. Живую. Тёплую. Текучую как река, которая ещё не решила, куда течь: может — к морю, может — в поле, может — назад, в горы. Река, у которой нет берегов. Вода без русла.
Программа Дарьи: «Я ещё не решила, кто я».
Чистый лист - белый, пустой, ожидающий. Можно на нем писать что угодно, можно нарисовать что угодно, можно стать кем угодно и именно поэтому невозможно стать никем конкретным, потому что каждый раз, когда ты выбираешь, ты теряешь все остальные варианты, а Дарья не хотела терять, она хотела всё. Она хотела быть всем и поэтому не была никем.
Айя поняла это в первые секунды и впервые, за четыре дня, не испугалась, потому что это тело не сопротивлялось, оно — слушалось.
«Дарья» — позвала Айя.
И Дарья услышала. Не как Марина, не как Светлана, не как Римма. Не сквозь стену, не сквозь туман, не сквозь библиотеку. Напрямую. Как слышат музыку из наушников: без преград, без помех, без шума. Чисто.
— Кто ты? — спросила Дарья. Не испуганно, не враждебно — с любопытством. С тем самым любопытством, которое у Марины было трещиной, а у Дарьи — состоянием.
— Я — Айя. Я внутри тебя на сутки. Мне нужно найти одного человека.
— Зачем?
— Он мой брат, он забыл, кто он. Мне нужно напомнить ему.
Дарья помолчала. Потом легко так, сказала:
— Ладно. А куда идти?
И Айя впервые почувствовала: можно. Можно идти, можно двигаться, можно не бороться, не пробиваться, не искать трещину. Можно просто идти.
Дарья жила в общежитии. Комната на двоих, трёхэтажное здание из белого кирпича на улице Коммунарной, рядом с университетом. Комната маленькая: две кровати, два стола, два стула, окно, за которым — тополь и провода. На стенах — фотографии, вырезки из журналов, рисунки маркером: глаза, цветы, надписи на английском, которые Дарья не понимала, но которые ей нравились по звучанию. На полке — книги: Достоевский (не дочитан), Буковски (не понят), Мураками (не дочитан и не понят, но нравится держать в руках, потому что обложка красивая). На столе — ноутбук с наклейкой «not all those who wander are lost».
Соседка — Катя, 20 лет, с короткими волосами и татуировкой полумесяца на щиколотке. Катя спала, разметавшись по кровати, как спят люди, которым не нужно вставать.
Дарья оделась. Быстро, небрежно, не думая: джинсовые шорты, растянутая футболка с логотипом группы, которую она не слушала, кроссовки, куртка — лёгкая, ветровка, накинутая на одно плечо. Волосы — не расчёсаны, собраны в пучок, который держался на честном слове и одной резинке. Лицо — без макияжа, потому что ещё не решила, нужен ли он ей сегодня.