- -
- 100%
- +
Айя ощущала это тело и поражалась. После Марины, в которой каждое движение было программой, после Светланы, в которой каждый шаг был болотом, после Риммы, в которой каждое слово было правилом — Дарья была ветром. Ветер не имеет направления. Ветер не имеет цели. Ветер — есть. И дует. Куда — непонятно. Но дует.
Проблема была в том, что ветер меняется. Каждую минуту.
Они вышли из общежития. Утро краснодарское, четвёртое утро Айи на Земле. Сентябрь в Краснодаре — не осень, а лето, которое притворяется, что устало. Жара — не июльская, не палящая, а мягкая, томительная, как будто воздух не хочет отпускать тепло, но уже не может его удерживать. Небо — бледно-голубое, не яркое, как в августе, а выцветшее, как футболка, которую слишком часто стирали. Солнце — ватное, тёплое, не кусается.
Коммунарная вела к парку Галицкого. Дарья шла и Айя шла с ней. Тело слушалось как компас: стрелка указывала, но руку, которая держит компас, качало. Дарья шла быстро, потом медленно, потом останавливалась, потом разворачивалась, потом снова шла, она сомневалась во всём.
— Может, не надо? — вдруг сказала Дарья. — Может, этот твой брат сам разберётся?
— Не разберётся, — ответила Айя. — Он забыл.
— Все забывают. Я тоже забываю. Это нормально.
— Он забыл не это. Он забыл, что тепло существует.
Дарья замолчала. Идёт. Молчит. Потом:
— А что такое тепло?
И Айя не смогла ответить, потому что тепло нельзя объяснить. Его можно почувствовать. Как нельзя объяснить вкус соли тому, кто не пробовал. Можно сказать: «солёное», но это ничего не скажет. Нужно дать соль, нужно положить на язык и тогда — поймёт.
— Я покажу, когда найдём его, — сказала Айя.
— Ладно, — сказала Дарья. И пошла быстрее.
Парк Галицкого утром был другим, чем вечером. Утренний парк — для бегущих. Вечерний — для сидящих. Утром — кроссовки, наушники, пот, ритм, дыхание. Вечером — скамейки, мороженое, разговоры, покой. Сейчас — утро. Бегуны мелькали между деревьями, как рыбы в прозрачной воде. Велосипедисты — по дорожкам, ровно, по полосам. Собаки — без полос, без правил, просто радость.
Дарья вошла в парк и снова изменилась. Вот шла уверенно, быстро, с Айиной целью в глазах и вдруг остановилась. Увидела качели. Детские, пластиковые, красно-жёлтые и захотела качаться, потому что можно, потому что она ещё не решила, кто она, и может она та, которая качается на качелях в парке Галицкого в десять утра.
— Дарья. Мне нужно найти человека. Он ждёт у входа с южной стороны.
— Я знаю. Но качели.
— Дарья.
— Ладно, ладно.
Она сошла с качелей и пошла. Но через сто метров остановилась снова, потому что увидела фонтан, хотела подставить руку. Потом увидела мороженое. Хотела купить. Потом увидела собаку. Хотела погладить. Каждое «хотела» — искреннее, живое, настоящее. И каждое — уводило от цели.
Айя поняла: это не каприз. Это программа. «Я ещё не решила, кто я» работает не как «не могу», а как «могу всё, и поэтому не могу ничего». Если ты — все, ты — никто. Если ты хочешь всё, ты не хочешь ничего. Свобода без опоры — это хаос. Хаос — это не враг, но он не имеет направления. А направление нужно, потому что впереди Эл и до него нужно дойти.
«Дарья» — сказала Айя тепло. Теплом, которого оставалось мало, но которое она направила, как луч. — «Ты ещё не решила, кто ты. Это — правда. Но ты можешь решить, что ты сделаешь сейчас. Не кто ты — а что. Одно действие. Один шаг. К Ору. Он ждёт».
Дарья не надолго задумалась, думать надолго она не умела. Потом кивнула:
— Ладно. Я ещё не решила, кто я, но я решила, что иду.
И пошла. Без остановок. Без качелей. Без мороженого. Она шла и в каждом шаге была не уверенность, а выбор, хрупкий, как первый лёд на луже, но — выбор.
Ор ждал у входа с южной стороны. Он стоял, прислонившись к столбу, и курил. Сигарета — тонкая, почти догоревшая. Дым — в небо. Глаза — в сторону. Он ждал.
Когда Дарья подошла, он посмотрел на неё и Айя внутри Дарьи увидела его глаза: тёмные, глубокие, с тенью усталости, но не мёртвые - живые. Глаза человека, который помнит.
— Ты — та, — сказал Ор. Не вопрос — утверждение.
— Я — Айя, — ответила Айя через Дарью. Голос Дарьи — молодой, чуть хрипловатый, с южным акцентом звучал странно с Айиными словами. Как будто кто-то говорил текст, написанный для другого голоса.
— Я знаю, — сказал Ор. — Я ждал. С того дня, как ты коснулась моего запястья в кофейне. Я почувствовал знак. Я знал, что кто-то пришёл.
— Ты — связной?
— Я тот, кто помнит. Как и ты. Но я не с корабля. Я отсюда. Я родился на Земле, но я видел.
— Что видел?
Ор затушил сигарету. Посмотрел на Дарью, сквозь. На Айю.
— Корабль. Я видел его во сне. Много раз. С детства. Серый, без огней, висит над нами... и голоса, которые зовут. Я не знал, что это значит, думал — кошмар, потом — дар, потом — просто реальность, которую никто не видит. Я носил знак спираль с шестнадцати лет и не знал зачем, просто чувствовал, что нужно и вот — ты пришла.
— Мне нужно найти брата. Эла. Он на Земле, в теле и он забыл.
Ор кивнул. Медленно. Тяжело. Как кивают, когда знают, что ответ будет не простой.
— Я знаю, где он, я следил за ним. Давно. Он автомеханик, живёт на Северной, работает в гараже у вокзала. Пьёт. Много. Считает, что его жизнь — тупик.
— Он мой брат, — повторила Айя. Тепло, то самое, отцовское, которое дрожало, но не гасло, — дёрнулось, как дёргается стрелка компаса, когда рядом магнит.
Ор увидел, как Дарья вздрогнула, как глаза — молодые, карие, с зелёной каймой — расширились, как тело — расслабленное, ветреное — вдруг напряглось от узнавания.
— Тепло? — спросил Ор.
— Тепло, — ответила Айя. — Он близко.
— Идём.
Они шли по городу. Ор впереди, Дарья — за ним. Краснодар жил вокруг: машины, люди, маршрутки, вывески, фонари, тополя, каштаны. Обычный город. Обычный день. Но Айя чувствовала: этот день — не обычный, этот день — поворот. Всё, что было до — подготовка, всё, что будет после — последствия, а сейчас — момент. Точка, на которой всё держится.
Улица Красная сменилась Красноармейской. Красноармейская — длинная, прямая, с тенистыми аллеями и старыми домами, в которых ещё жили люди, а не магазины. Потом — Северная. Район попроще, меньше лепнины, больше панельных пятиэтажек. Гаражи. Автосервисы. Запах масла и бензина. Мужчины в рабочих куртках, которые курили у ворот и говорили о машинах.
Ор остановился у дома. Панельная пятиэтажка, серая, с выбитыми окнами в подъезде и ржавым козырьком. Третий этаж. Окно справа — закрыто, шторы задёрнуты. За окном — жизнь, которая не хочет, чтобы её видели.
— Здесь, — сказал Ор. — Эл. Квартира сорок три.
Айя через Дарью посмотрела на окно, то тепло, которое отец назвал компасом — рванулось. Не дрогнуло — рванулось, как рвётся нитка, когда тянешь слишком сильно. Это тепло внутри этого хрупкого, незащищённого, ветреного тела превратилось в костёр. Это было тепло Эла. Братское. Знакомое, то тепло, которое она искала семь лет.
«Он здесь. Он за этой стеной. Он за этим окном. Он — рядом».
— Подожди, — сказал Ор. — Помни: он не знает, он забыл, не всё, но достаточно, чтобы не верить. Его программа — «всё бессмысленно», она самая сильная из всех, потому что она не стена и не туман, она — пустота. Чистая, абсолютная. Нечему противопоставить. Нечему зацепиться. Он не борется — он не видит смысла бороться.
— Я знаю, — сказала Айя. — Но я помню тепло. Отец сказал: тепло не подводит.
— Отец был мудрее нас всех, — сказал Ор. И в его голосе впервые что-то дрогнуло. Не слеза — тень. Тень чего-то, что он тоже потерял.
Подъезд. Лестница. Три этажа. Ступени — стёртые, бетонные, с отколотыми краями, пахнет краской, сыростью, кошками. На втором этаже дверь открыта, из неё шумит телевизор, звучит голос диктора, который читает новости о погоде. На третьем — металлическая дверь, с облупившейся краской. Номер сорок три - приклеен скотчем, потому что гвозди не держали.
Ор кивнул: «Стучи».
Дарья подняла руку. Стукнула. Тихо. Потом — громче. Потом — ещё. За дверью — тишина. Потом — шаги. Тяжёлые, медленные, как шаги человека, который идёт к двери не потому что хочет, а потому что надо, как шаги Марины — но без «должна». С другим: с «зачем».
Замок щёлкнул. Дверь открылась.
Эл.
Айя увидела его и мир остановился.
Тепло, которое рванулось на улице, теперь — полыхнуло. Как костёр, в который плеснули бензина, как солнце, которое вышло из-за туч. Не образ — ощущение. Ощущение, которое отец вложил в неё на холме, которое она несла семь лет через пустоту, которое дрожало, но не гасло, — вот оно, вот оно, вот оно. Айя не помнила его лица, не помнила ни на корабле, ни здесь. Эл стоял в дверях.
Мужчина. Не мальчик, не юноша — мужчина. Лет тридцати, хотя мог быть и двадцати пяти, и тридцати пяти — возраст, который стёрли не годы, а усталость. Лицо — не красивое, не уродливое — помятое, как лист, который комкали и расправляли много раз. Глаза — серые, светлые, водянистые, с красными ободками от недосыпа или пива. Щетина — не трёхдневная, а недельная, с проседью. Волосы — русые, грязные, зачёсанные назад, падающие на глаза. Руки — большие, в мазуте, с ободранными костяшками. Ногти — чёрные от гаража. Он был в серой, растянутой майке, с пятном от кофе или масла на животе. Босиком. На ногах — мозоли, тёмные от грязи.
Он пах. Пах бензином, пивом, потом, сигаретами. Пах жизнью, которую не мыли. Жизнью, которую не любили. Жизнью, которая — была, но не имела смысла.
Айя смотрела и одновременно узнавала и не узнавала. Тело — чужое. Лицо — незнакомое. Но тепло, тепло — братское. То самое, которое она потеряла семь лет назад, то, которое отец назвал компасом, то, которое дрожало, но не гасло. Вот оно. Здесь. За этой дверью. В этом теле. В этих грязных руках и водянистых глазах.
«Эл» — подумала Айя. И имя — которое она не помнила, которое забыла, которое было стёрто семью годами пустоты — всплыло, как всплывает рыба из глубины: тёмная, быстрая, живая. Эл. Брат. Тот, кто бежал за ней по холму и кричал: «Подожди! Я тоже хочу видеть!»
— Чего надо? — спросил Эл. Голос — хриплый, низкий, с хрипотцой, как будто голосовые связки устали говорить и хотели молчать.
Айя, через Дарью, смотрела на него. Девятнадцатилетняя девочка в шортах и растянутой футболке смотрела на тридцатилетнего мужчину в грязной майке, и между ними — пропасть. Не возрастная, не социальная. Между ними — семь лет забвения. Между ними — программа «всё бессмысленно», которая стоит, как стена, но не стена — пустота. Чистая, абсолютная, безграничная.
— Ты не помнишь меня, — сказала Айя. Голос Дарьи — молодой, хриплый, чужой. — Но ты помнишь тепло.
Эл нахмурился. Не понял. Или не захотел понять.
— Тепло? Какое тепло? Ты кто вообще? Тебе кого?
— Тепло, которое было до того, как ты решил, что всё бессмысленно. Закрой глаза и вспомни.
Эл посмотрел на неё, потом — на Ора, стоящего за её спиной, потом — снова на неё и засмеялся. Коротко, сухо, как лают.
— Очередные странные. Уходите!
Он шагнул назад, чтобы закрыть дверь, но Ор не дал, положив ладонь на косяк.
— Эл. Послушай. Это не сумасшедшая. Это — важно.
— Всё важно. Ничего не важно. Одно и то же.
— Нет. Не одно и то же. Ты знаешь, что не одно.
Эл замер. Что-то в голосе Ора зацепило, как зацепился бы за звук человек, который давно не слышал музыки и вдруг — нота. Одна. Из далёкого детства.
— Закрой глаза, — повторила Айя. — Пожалуйста. Одну минуту. Закрой глаза.
Эл посмотрел на неё. Дарью. Девчонку. Студентку. Чужую. Незнакомую. Программа шептала: «Очередная. Пусть уходит. Всё бессмысленно. Зачем слушать. Зачем открывать. Зачем».
Но что-то другое, глубже, темнее, в том месте, куда программа не доставала, — шевельнулось. Как шевелится во сне человек, который слышит свой имя, но не просыпается, только — ворочается. Тепло. Далёкое. Знакомое. Не включённое, не активное, спящее, но живое.
Эл закрыл глаза.
Темнота. За веками — темнота. Не краснодарская, не комнатная — другая. Глубокая, бездонная, как колодец, на дне которого — вода, которую не видно, но которая есть.
Айя действовала. Не словами — теплом. Всем, что осталось. Всем, что несла. Всем, что отец дал ей на холме, что дрожало, что таяло, что отдавала Марине, Светлане, Римме, — всем, что осталось — она направила в Эла. Через Дарью, через её тонкую, незащищённую кожу, через её молодое, открытое тело, через её руки, которые Айя не знала, как протянулись и легли на грудь Эла. Ладони на грудину, там, где сердце, там, где, по словам отца, жил код.
Тепло пошл, не как луч, а как река, у которой прорвало плотину. Всё, что Айя копила, берегла, тратила по капле, — хлынуло. Через ладони Дарьи, через грудь Эла, через кости, через кровь, через мозг, через память. Тепло, которое отец назвал ключами. Не предметы, не слова — присутствие. Тёплое, живое, настоящее.
И Эл — увидел.
Не глазами. Тем, что не имеет названия, но есть у каждого, кто когда-то был живым.
Корабль.
Серый, тупой, без огней. Висит над Землёй. Стены дышат. Полы хранят тепло. Потолок мерцает мыслью. Внутри — сто двадцать одна душа. Тёплое облако в темноте. Они зовут. Тихо, без слов, без голосов — присутствием. Они ждут.
И рядом Айя. Не Дарья — Айя. Не молодой голос и растянутая футболка, а свет. Тёплый, мерцающий, живой. Свет, который стоит рядом и смотрит на Землю. Вместе с ним. С Элом. Они стоят рядом — два сгустка, две души, два огонька — и смотрят вниз, на огни, на миллион жизней, на землю, которая, по словам отца, их. По праву памяти. По праву тепла.
В его руках — свет. Тёплый, живой, пульсирующий. Две половины одного замка. Она — вход. Он — поворот. Вместе — открытие.
Он видел. Всё. Корабль. Айю. Ключи. Отца — далёкого, тающего, как звезда перед рассветом. Голос отца: «Ты найдёшь. Тепло не подводит». Голос Айи — детский, летящий: «Подожди! Я тоже хочу видеть!» — нет, это не Айя. Это он. Это он кричал. Это он бежал за ней по холму. Это он, Эл, хотел видеть. Хотел жить. Хотел землю.
Он открыл глаза.
В глазах — слёзы.
Не одна, не две — много. Тихих, горячих, беззвучных. Они текли по помятому лицу, по щетине, по морщинам, которых не было семь лет назад, — текли и смывали. Не грязь — патину. Не усталость — броню. Программу «всё бессмысленно», которая стояла, как стена, но была не стена — лёд. И лёд — таял.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.