Жизнь внутри. Сборник рассказов

© Александр Ермилов, 2019

ISBN 978-5-0050-3192-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вы умерли!

рассказ

Металлическая дверь громко хлопнула, щелкнула, закрывая темное прохладное нутро подъезда от волнистой жары летнего двора, покрытого густой зеленью, сверкающей новой разноцветной детской площадкой, засунутой в середину двора среди старой полуразвалившейся песочницы и ржавых поломанных качелей, бегающими визжащими детьми и неустанно следящими за ними родителями. Слегка склонившись, женщина держала в руках сумку и трость, подмышкой – свернутый плакат. Поправив поля тонкой шляпы, стуча тростью, она направилась вперед, сквозь тени нависших ветвей деревьев, мягкую стену воздуха и духоты, в направлении высокой арки между домами, узкими шажками поглощая намеченный ею отрезок пути. Шла медленно, как раньше с мужем, привычно прищурив глаза, рассматривала в тенях и бликах окружающий ее шумный мир, покрытый трещинами асфальт, кучевыми облаками ― небо. Вокруг прыгали, плясали, кувыркались дети, беспокойно разрезали бегом грунтовую подушку двора, рассыпая за собой отзвуки смеха и визга, едва долетающие до ее единственного слышащего уха. Она, улыбаясь, представляла как ее внуки, увезенные родителями в другой город, также наполняют громадные кварталы высоток своей заливистой звонкой радостью, разбегаясь во все стороны. Внезапно она остановилась, испуганно вспоминая, взяла ли деньги, не забыла ли очки. После увеличения стоимости проезда она, обитая в скомканном мире собственной квартиры, небольшого двора и ближайшего продуктового магазина, пересчитав скудную пенсию, решила не пользоваться общественным транспортом.

Проверив сумку дрожащей рукой, вновь вспомнила о причине своего путешествия. Перебирая на вкус слова громкие и возмущенные, запланированные для едкого высказывания, она подогревала свою решимость возникающими картинами проведенного ею позавчерашнего дня на хрупком табурете возле входной деревянной двери в ее квартиру, с усилием прислушиваясь к ожидаемому стуку давно знакомого почтальона. Поставив перед собой старый будильник, она окунулась в чтение любимого детективного романа, не забыв направить рабочее ухо в сторону двери, часто проверяя убегающее время.

Час-другой она, вставая, разминала затекшие ноги и больную спину, разрезая тишину своими вздохами и мольбой, но опомнившись, вновь возвращалась к почетному караулу. После обеда, сражаясь с приступами беспокойства и головной боли, она прислонилась ухом к двери, пытаясь услышать обычно узнаваемые сразу шаги, затихающие рядом с квартирой. Но в безмолвии и пустоте подъезда сквозило лишь чувство изоляции, а женщина слышала только гул в собственной, внезапно заболевшей голове. Поджав губы, шепотом сообщая своей квартире подозрения (вдруг не услышала стук), она присела за свой старый трельяж, стараясь не вглядываться в зеркало. Большие кнопки телефона, давным-давно подаренного сыном, нажимала медленно, сверяясь с написанным в блокноте номером соседки. Сбившись со счета гудков, наконец, она услышала шуршащий голос подруги. В воздух поднялись громкие приветствия, вопросы о старых болезнях, жалобы на новые недуги. То шепотом, то с придыханием, перебивая друг друга, сетовали на стоимость лекарств, продуктов, на все и вся, привычно вспоминая молодость и бывшие лучшие времена. Вскоре она задала самый главный, волнующий ее сердце и голову, вопрос, а после слушала обескураживающий ответ подруги, сообщающей, что пенсию принесли час или два назад. Перезвонив всем своим соседкам, она поняла, что пенсию получили все, кроме нее самой.

Трясущимися от негодования руками, она позвонила на почту, собираясь с силами, чтобы громко возмущаться, вопрошать, жаловаться на государственный произвол, но услышала лишь короткие гудки и обрыв связи. Остаток вечера и следующий день она атаковала почту настырными, надоедливыми звонками, вливая через руку в трубку весь свой скопившийся гнев и справедливое возмущение, но по-прежнему слышала только собственные попытки дозвониться, короткие гудки, сменяемые длинными, заштрихованные треском на линии. Единожды ей удалось поговорить с незнакомой девушкой, взявшей трубку, но тут же скрывшейся за шипением, вновь прерывистыми гудками и оскорбительной тишиной. Бросив телефонную трубку, она громко хлопнула ладонью по трельяжу и выругалась в воздух квартиры, часто дыша и слабо сжимая хрупкие кулаки. Привычно взяв рамку с фотографией мужа, ещё молодого и черноволосого, она спрашивала его, смотрит ли он на нее оттуда, сверху, там, где ждет ее уже давно. Потом вновь вспоминая, начала рассказывать ему, как рассказывала раньше, много раз, об их прошлой активной жизни, проведенной в митингах и публичных демонстрациях, рассказывала вдохновенно и радостно, желая вернуться в то время, когда она была молода, а волосы её были длинными и волнистыми, желая ощутить дух всеобщности и равенства, поглощающий в толпе. Глаза ее широко открыты, а дыхание быстро. Скандируя перед фотографией, она нашла старые пожелтевшие большие листы и полупустые разноцветные фломастеры.

Оставив позади беспокойный двор, она вышла на длинный, уходящий вверх тротуар, зажатый в парке между кривыми рядами скамеек, изгибающийся на солнце под ногами прохожих. Медленной поступью, опираясь на трость, продолжила свой путь, часто дыша и останавливаясь на короткий отдых, присаживаясь на лавочку, разминая отекающие ноги, успокаивая вибрацию сердца, чувствуя топот копыт внутри висков, пытаясь разогнать бумажным веером жару. Обтекающие вокруг незнакомцы-пешеходы не замечали ее, не смотрели на нее, предпочитая вонзить взгляд в далекий убегающий горизонт или неизвестные ей электронные устройства, являющиеся, по ее мнению, оковами души. Проходили минуты, проезжали машины, пролетали сорвавшиеся с губ осколки разговоров.

Внутри душного помещения почты, лишенного исправно работающего кондиционера или вентилятора, шуршали письмами и газетами, важными замечания и письменными жалобами, жужжали недовольством в длинных очередях. Отирая лицо платком, она обошла последовательно все открытые окошки, равно вмещающие добродушные и недовольные лица сотрудников, блестящие потом на лбу, каждый раз натыкаясь на пошатывающуюся человеческую связку-очередь, строгую просьбу ожидания, требование соблюдать правила. Встав в центре зала, она развернула плакат с надписью «ПОЗОР!» и, подняв его над головой, громко восклицала, требуя пенсию. Окружающие ее недоумевающие посетители смотрели: кто, ― широко раскрыв глаза, ― кто, ― презрительно прищурившись, обливая безмолвным негодованием и переливчатым шепотом. Некоторые подпрыгнули и вскрикнули от неожиданности, молодые люди смотрели на нее, поджав губы, качая головами, пара-тройка седых, привалившихся к стенам, подхватили клич, вторя ее требованию. В горле запершило, кто-то закашлялся, попросил воды, свежего воздуха.

Молодая сотрудница позвала ее, намереваясь принять, только бы она закончила кричать-визжать, прикрывая глаза и уши от поднявшегося гвалта недовольства и возмущения сограждан, требования поторапливаться, делать свою работу своевременно и качественно. Прижав свое усталое морщинистое лицо к окошку, позабыв всю решимость, желание восклицать недовольно, показывая вид оскорбленный, негодующий, обещая жаловаться, угрожая всем и каждому увольнением, она попросила голосом робким, затухающим, объяснить, почему ей не была принесена пенсия. Называет себя, протягивает паспорт, послушно слушает звук клавиш, цокот каблуков недовольных посетителей, приглушенный разговор возле соседних окон. Сотрудница, бегая глазами по монитору компьютера, проверяет неизвестные данные, совершая, по мнению женщины, удивительные, непонятные вещи, останавливается, поворачивает к ней свой равнодушный взгляд, сообщая:

– Вы умерли!

Прищурив глаза, женщина просит повторить, думая, что поврежденный слух подвел ее, но, заново услышав громкий ответ сотрудницы, она округлила глаза, ожидая улыбки, шутки.

– Так… я ведь жива! Что же… вы меня не видите?

– В данных так указано. Возможна, конечно, ошибка, но маловероятно.

Женщина почувствовала, как мешок с ледяными иглами разорвался у нее в животе, вновь застучало сердце, заломили виски. Она просит еще раз проверить. Что за вздор? Вот же она! Но узкие губы девушки неумолимо громко повторяют бесчеловечный вердикт, а после сухим голосом сотрудница просит ее уйти, освободить очередь, называет мошенницей. Бессильно вскрикнув, женщина просит окружающих подтвердить, что она жива, но жесткие пальцы и плечи нетерпеливых граждан подталкивают ее в спину, на выход, в неподобающе яркий солнечный день ее смерти.

Ощущая слабость в ногах, головокружение и сильную давящую боль в груди, она роняет трость и падает на ближайшую скамейку, вновь отдуваясь, жадно хватая воздух. Она молится истово, громко, выпрашивая помощи, прощения, просит сохранить и помиловать ее. Перед ней вспыхивают яркие искры звезд, пульсируя на деревьях, лицах прохожих, пыльном тротуаре. Протягивая куда-то руку, она зовет сына, хочет еще раз увидеть внуков, услышать их беззаботный смех, но дыхание ее прерывалось, потухало, замирало, на глаза накатывалась прозрачная пелена слез, а потом плотная темнота отгородила от тревожного дня, оставив неподвижно лежать на лавочке.

Тунеядец

рассказ

Его только что выгнали из кабинета. В одиночестве и мраке Клим, держа в руках документы, свою трудовую книжку, постоял секунду-другую, а после медленным шагом направился вниз по лестнице. Этаж, следующий, стараясь дышать медленно и ровно, размышляя, что увольнение не первое в стране и не он единственный был когда-либо уволен. Он все еще слышал эхо хриплого голоса директора, называющего его тунеядцем. Проходящие мимо бывшие коллеги едва заметно кивали ему, укромно пожимали руки, словно опасаясь заразиться от него неудачей увольнения и не желая быть замеченным рядом. Шагал он ровно и размеренно, ожидая, что вскоре на него навалится каменная глыба воспоминаний, и прижмет к земле так сильно и быстро, что выдавит слезу утраченных возможностей и разочарования. Но его ботинки скользили по ступеням, построенной давно, величавой лестницы, едва касаясь мрамора. Все в кабинетах и коридорах теперь казалось чужим и словно покрывшимся коркой увядания. Его письменный стол, бумаги на нем и прочее, раньше представлявшееся очень важным и содержащим великий смысл задуманного, найденного, полученного, теперь уже заняты подоспевшим свежим кандидатом на образовавшуюся вакантную должность: лицо его румяно и молодо, наверняка едва окончил университет, и по повелению распределителя работы на бирже труда направлен сюда взамен постаревшего (в глазах немногих) и ставшего неугодным.

На улице в вязком облаке выхлопных газов автомобилей, просеянном через облака солнечном свете, Клим направился к автобусной остановке, стараясь держать голову, вновь забитую мыслями о поиске работы, высоко, прямо, словно доказывая окружающим прохожим свою уверенность, свою решимость в скором времени все исправить. Но во взглядах пешеходов ему виделось презрение и отвращение к очередному нерадивому работнику, ставшему тунеядцем по своей вине. И не спросят тебя о причинах увольнения, виноват всегда сам.

В автобусе душно, кажется, все смотрят только на него – испуганного бездельника без нашивки трудоустроенного на плече: ее в кабинете директора сорвали, точно погоны военного преступника; он ожидал плевка в лицо, но получил только толчок в спину, подбирая трудовую книжку с пола, брошенную будто ненароком, но под глумливо-презренную улыбку помощницы директора. По электронному табло автобуса бежит-спешит срочная информация ― новости, необходимые всем и каждому: о военных действиях, о повышении налогов, о проводимых где-то далеко, за морем, в другой стране, праздниках, и самое важное ― низкий уровень безработицы, достигнутый трудом и потом народных избранников и их недюжинных умов. Красными светящимися буквами и цифрами регулируется настроение народа, выжигая на роговице глаз основы государственного бытия. Искрящийся воздух наэлектризован, все в автобусе в унисон судорожно громко вздыхают, а кто-то вскрикивает: уровень безработицы увеличился! Многие начинают откровенно громко проклинать тунеядцев, не стесняясь, выбирая слова грязные и неблагородные. И это в кризис! Когда нужны руки и силы каждого, нужна помощь солдатам, охраняющим наши границы и защищающим весь мир от грязных мыслей пожирателей культуры, разрушающих цивилизацию своим бесцельным образом жизни. И кто-то смеет нагло увольняться с работы, согласно кивая и направляясь в сторону указующего перста начальника, не догадываясь, что это, скорее всего, проверка на преданность и трудолюбие: умоляй о прощении, проси снизить оплату, но останься на рабочем месте, добивайся лучшего для всех. Но в итоге вина всегда на тебе; опоздал, ослушался, не исполнил приказ, обязанности свои забыл, а результат ― потерял работу, повысил уровень безработицы, ухудшил и без того сложное положение.

«Тунеядцы – предатели Родины!», ― кричат плакаты везде и всюду, рекламные вставки в сети и на телеканалах.

Дома Клим задвинул шторы, включил музыку и постарался оградить себя от окружающего мира, планируя остаток дня провести в медитативном размышлении о случившемся сегодня. Ни голод его не мучил, ни жажда, только нужна была тишина и единение, будто в темноте комнаты и своем разноцветном воображении он искал работу или пути ее поиска, как всегда составил последовательный план, рассчитывая на оставшиеся деньги приобрести необходимые подарки важным личностям. Моргнув дважды, он встает и только успевает прилечь на жесткий диван, готовясь по привычке воткнуть взгляд во включенный телевизор, а в дверь уже стучат, сопровождая стук трелью звонка. Он и не заметил, как вечер наступил на город тяжелой черной подошвой. Щелкает замком и в квартиру забегает Кристина – его девушка, разбрасывая свои вещи: пальто, сапоги и сумку. Выпив залпом бокал вина, прятавшегося не один месяц в его шкафу, она громко выдыхает приветствие и прыгает в его объятия.

Почти также, шаг в шаг, прыжок в прыжок, она повалила его на мокрый после дождя тротуар полтора года назад, когда преследовала очередного тунеядца, завершая практику в социально-педагогическом университете. Безработного в итоге догнали, скрутили, связали руки, арестовали, затолкали в ржавый полицейский фургон и увезли в известном направлении, сопровождая руганью и громкой сиреной. Вставая, отряхиваясь, задевая коленом его живот, Кристина раздраженно фыркала, недовольная, что поймала тунеядца не она, а сокурсник, а во всем виноват этот прохожий, и как там его зовут… Клим улыбался широко и глупо, предлагая помощь девушке, протягивая руку, желая познакомиться, называл свое имя. Едва задев его взглядом, она тогда направилась дальше по улице, желая уйти скорее, быстрым шагом, гордо подняв нос, а Клим шел рядом, шутил, брал ее руку в свою, словно не замечая большую разницу в возрасте и позабыв обо всем и сразу. После он ждал ее возле университета, высматривал в шуршащей сапогами и ботинками толпе – выходцев из семей достопочтенных и послушных, в которых никто ни разу не был заподозрен в тунеядстве. В итоге, своей широкой улыбкой и взявшейся из потайных комнат его души настойчивостью, он уговорил ее пойти на свидание. По такому случаю он надел свой нерабочий костюм, а она – выходное платье. Весь вечер они говорили о работе: в основном о ее будущей профессии, о благородстве всех честных рабочих и тех, кто выявляет и преследует тунеядцев, словно не замечая за панорамным окном ресторана волнующееся море пикетчиков, протестующих против реформы тунеядства с большими плакатами и громогласными возмущениями, а вскоре убегающих от униформенно одетых сотрудников правопорядка. Прогуливаясь поздней ночью по мостовой, ступая по оставленным в спешке погони плакатам, Клим и Кристина держались за руки и высматривали в кривом, словно электронная линия сердцебиения, горизонте города свое загруженное работой будущее.

Вечером, на смятой простыне, оба лежат, не двигаются, высматривая в прямоугольнике приоткрытого балконной дверью города скупые созвездия, едва проявленные в туманном свете пригородных малоэтажек. Она проводит рукой по его животу, выше, щеке, заворачиваясь в одеяло и, словно, желая укрыться его ногами-руками.

– Слишком много работы, много звонков, все жалуются, пользуясь анонимностью, что перерабатывают, задерживаются и так далее, всю жизнь без отдыха и пенсии за низкую оплату… – начала девушка, словно он спрашивал ее об этом – Столько трусов и тунеядцев! Вокруг одни бездельники. Найти бы каждого и пристрелить. Но я же должна оказывать моральную и психологическую поддержку! Направлять на путь истинной любви к стране. А еще рядом сидит эта заплывшая напарница! Именно напарница, даже имени не хочу ее называть. От нее смердит луком и протухшей рыбой, видимо спрятанной в закромах ее старой просаленной формы. Между звонками она выливает на меня подробности своей жизни, описывая все кульбиты, которые она делает в постели со своим мужем, пока дети топочут мраморные полы вечерних курсов выявления потенциальных тунеядцев. И каждый день я слушаю и сдерживаю свой гнев, ведь я профессионал! Но сегодня после окончания рабочего дня, во время сверхурочных, когда она вновь начала жаловаться и хвастаться, окуная меня в протухшие подробности предпочтений ее мужа, я вдруг зашипела на нее, оскалив зубы, словно молодая львица. Напарница умолкла и сделала вид, что отвечает на звонок. Я вышла в туалет и громко долго смеялась, вспоминая выражение ее лица. Представила, как раньше, что она сдалась, стала предателем-тунеядцем, и я, широко улыбаясь, бегу за ней по солнечной дороге, догоняю и на глазах у директора бросаюсь на нее и, схватив-скрутив, надеваю наручники на ее пухлые запястья. И внезапно я захотела вина и тебя.

Она умолкла, делая вздох-другой, после словесной пробежки по ступеням памяти и лестницам воображения. Этажом выше включили телевизор, и телеведущий громко начал оповещать жителей страны о новых подробностях военных действий, о соотношении производительности населения к уровню безработицы, не забывая хвалить и прославлять новые правительственные меры, применяемые к тунеядцам. На широком экране беззвучного телевизора в темноте комнаты, они видели того же ведущего, безмолвно слово в слово повторяющего текст за своим двойником этажом выше. Но вот он сменился картиной тесных рядов новичков, пополнивших отряды выявления тунеядцев. Чеканят шаг в ареоле родственников и гордых сограждан, теснящих тротуары и проезжающий мимо транспорт. Мигнув, экран сменился новым репортажем – новостями с очередной облавы, устроенной на притоны тунеядцев: из подъездов и квартир выводят помрачневших исхудалых людей, послушно молчаливых и будто познавших свое нарушение, свое преступление против всех и каждого.

Кристина, воспользовавшись молчанием, решила продолжить свои жалобы, но он резко ее прервал. Вонзив в него взгляд, недоумевающий и обиженный, она потребовала объяснений. Ему интереснее тунеядцы?! Она резко села на кровати, скрестив руки. Он и забыл ее приступы детских капризов, ранее умилявшие его и приводящие в восторг, но теперь изводящие и раздражающие.

Приподнявшись, он откинулся спиной к стене.

– Меня уволили сегодня, ― сказал он, закурив и вновь всматриваясь в блеклые созвездия далеко, за окном, в полумраке.

Молчание девушки ярким контрастом с еще недавно непрекращающимся излиянием проблем и мыслей повисло в завихрениях дыма. Дыхание ее замерло и она, широко раскрыв глаза, смотрела на него, стараясь угадать, шутит ли он, в своей привычной манере выдерживая каменное лицо до последнего, пока она не начинала топать и бегать по квартире требуя, выпрашивая, негодуя и откровенно приходя в ужас, но потом из него, наконец, со звуком лопнувшего шарика выходил смех и весь задержанный воздух, чтобы не проколоться раньше задуманного и довести ее до нужной температуры гнева. Но сейчас он прямо сказал, что не разыгрывает ее. Лицо его было не каменным, но хмурым и полным ярости.

И вот осознание случившегося заполнило ей голову и глаза, проникнув в мысли. Тишина поздней ночи треснула от крика Кристины. Она рассекала комнату вдоль и поперек, расталкивая сваленные книги и журналы, позабыв, что нагая, всплескивая руками столь привычно для нее и одновременно обычно, подобно плаксивой героине из множества прочитанных ею любовных романов. Одевшись, она начала демонстративно собирать вещи, громко шагая, словно желая, чтобы соседи снизу стали свидетелями их ссоры, их и его позора тунеядства, но только позже осознала, что ее вещей в этой квартире нет, а одежда, брошенная в наспех найденный пакет – Клима. Потом она сидела на полу, едва сдерживая слезы, бормоча что-то о наказании, о вечном презрении, постигшем его, а он обнял ее, пытаясь утешить безмолвно и слабо. Внезапно она подскочила, невольно, а может быть, намеренно ударив плечом в подбородок своего избранника, и твердым голосом заявила, что не останется с ним ни на секунду, пока он все не исправит. А потом второй раз за сутки он услышал громкий стук захлопнувшейся двери.

* * *

Следующий день ― солнечный, но холодный, острым ветром подгоняет укутанных в шарфы и пальто пешеходов вперед, быстрее, кусая за щеки и нос. В рядах прохожих бежит и Клим, в таком же пальто, надетом поверх чистого отутюженного костюма: лицо выбрито, волосы причесаны. Бежит, еще ощущая запах автобуса, набитый достопочтенным населением страны, устремившимся на славную работу ради всеобщего блага. У всех глаза горят гордостью за свершаемый труд, решимостью работать больше и качественнее, без отдыха и благодарности; лучшая награда для них – благополучие родины.

Пройдя пару перекрестков, он резко останавливается в воротах биржи труда – величавого и будто надменно смотрящего небоскреба, с треснутыми стенами и панорамными окнами, окруженной толпой безработных просителей, молодых и старых, черноволосых и седых, подобно человеческому забору. Все спорят с охранниками и представителями бюрократии, требуют и угрожают, показывая кулаки пыльным окнам здания. Пальто их грязные и старые, волосы свалявшиеся и лохматые. Где-то кричат слишком громко, начинается истерика, переходящая резко и неожиданно в давку. Слышится выстрел, спугнувший стайку птиц с дерева и стайку людей с тротуара. Исхудалых бунтарей уводят и уносят, оставляя за одним из них багровые капли и лужицы. Кто-то спрашивает, кровь ли это, но всех успокаивает представитель бюрократии, отвечая, что, разумеется, нет. И все, облегченно вздохнув, продолжают церемонно просить и требовать работы.

Осмотревшись, Клим подходит к одному тунеядцу, в спокойствии и словно в безмятежности привалившемуся к воротам. Скрестив руки и глубоко вдыхая осенний воздух, человек наблюдал за происходящим.

– А почему ты не требуешь работы? – спросил Клим тунеядца.

– В итоге всем достанется работа, – ответил тот. – Им нужно понизить уровень безработицы, так? Я бы и не пришел сюда, но жена заставила. Не может она наблюдать за моим бездействием, не верит словам моим. А я прав! Ты видел где-нибудь бездомного? Хотя бы одного? Вот же. Иначе зачем тогда увольнять и негодовать о безработице? Только притоны тунеядцев иногда находят, но всех же направляют на принудительные работы. Может и нам найти эти притоны..?

Он задумчиво опустил взгляд, словно в поисках подсказки на своих ботинках или россыпи окурков.

В словах незнакомца сквозила логика, так необходимая всем, но Клим не хотел ждать, а намеревался сдержать обещание и взять свое. Он вновь огляделся; человеческое море бушевало и волновалось, головы голые или покрытые шапками, качались и кивали в такт словам особо голосящего просителя.

– Почему не пускают никого? – спросил он снова тунеядца.

– Всем не хватает места. Только некоторые проходят, но секрета не открывают, как им удалось.

Виляя между тунеядцами, натыкаясь на спины и плечи, Клим подошел к главному входу в здание. Сквозь шум и гам спросил в ухо у охранника «сколько?», после ответа постоял, подумал, чуть снизил ставку, вновь поторговался, и вскоре вложил в карман охранника свернутые купюры в затребованном количестве. Поднялся на ступеньку-вторую, а на третьей – другой охранник: скалится, смотрит прямо и словно не замечает его, но уши приготовил, чтобы слушать и запоминать. Клим вновь спросил, подумал, предложил, подумал еще раз, и очередные свернутые ассигнации спрятались в кармане униформы. Следующие ступеньки, считает, радуется, но в дверях его встречает представитель бюрократии: карманы его глубже, а уши больше. С похудевшим кошельком Клим, наконец, вошел в здание биржи труда.

От двери и дальше виляют и прячутся коридоры лабиринта биржи, заполненные работниками и просителями: каждый сидит в прозрачной кабинке за столом, тянет руки к сотруднику биржи, перелистывающему кирпичи томов, втыкающему носы в мониторы компьютеров, но по-прежнему вертящему отрицательно головами: работы нет.