Глаза Макса Каррадоса

– Достаточно, Харрис, ждите здесь, – сказал Каррадос чуть позже. Он знал, что над головой шумят деревья, а по обе стороны дороги раскинулись широкие открытые пространства. Станция была совсем рядом, а от нее до Арлинг-авеню – рукой подать. Даже в такой час улица могла проснуться от вторжения чужого автомобиля столь внушительных размеров. Покладистый Харрис выбрал самый плотный плед мистера Каррадоса и уснул, видя во сне придорожную велосипедную мастерскую с чайной, где он мог бы посвятить себя разведению породистых виандотов. Сопровождаемый Паркинсоном, Каррадос медленно пошел к Арлинг-авеню. То, чего недоставало на плане Бидела, восполняли глаза Паркинсона; на более тонком же уровне – в этой влажной, теплой ночи, полной тихих звуков и запахов земли – другие детали проступали перед внутренним взором слепца, словно наброски художника-молниеносца[5].

Они один раз прошли авеню из конца в конец и вернулись к травянистому проезду, где испарился последний след Мари Север.

– Я останусь здесь. Вы возвращайтесь к шоссе и ждите меня. Возможно, я задержусь. Если вы мне понадобитесь, я свистну.

– Слушаюсь, сэр. – Паркинсон давно знал: бывают моменты, когда хозяин не терпит наблюдения посторонних глаз за своей работой. Обладая величественным спокойствием, этот человек был лишен и капли любопытства. Ему даже не пришло в голову задаваться вопросами. Но почти полчаса более любознательные ночные твари взирали – сверху или снизу, в силу своей природы – на странные позы и тихое упорство нарушителя покоя, который то и дело пересекал их маленькие владения, изучал границы и обследовал каждый уголок миниатюрных зарослей. Единственный лепесток, подобранный у запертой садовой калитки «Арлинг-Лодж», казался скудной наградой за такое долготерпение. Но следует полагать, что прилежные поиски не были напрасными: едва сделав эту находку, Каррадос покинул проезд и с той невозмутимой дерзостью, что отличала его методы, открыл калитку сада доктора Эллерсли, медленно, но безошибочно продвигаясь вдоль стены, разделяющей участки.

– Слепец, – ответил он однажды на нервное замечание мистера Карлайла, – несет на своем лице достаточное оправдание для любой бестактности.

Было почти три часа ночи, когда в свете уличного фонаря на углу авеню и шоссе Паркинсон увидел приближающегося хозяина. Но, к разочарованию терпеливого и превосходного слуги, Каррадос в этот момент развернулся и в той же неспешной манере проследовал обратно. На самом деле слепцу пришла в голову новая мысль, и он продолжал мерить шагами тротуар, обдумывая ее.

– О, сэр!

Он тут же остановился, не выказав удивления и не вздрогнув, как это случается почти с каждым, к кому внезапно обращаются в темноте. Для него всегда было темно, но бывало ли что-то внезапным? Действительно ли он не знал о неясной фигуре, возникшей у калитки во время его прогулки?

– Я видела, как вы ходите здесь взад-вперед в такой час, и подумала… я подумала, нет ли у вас каких-нибудь новостей.

– Кто вы? – спросил он.

– Я миссис Север. Моя маленькая Мари исчезла отсюда две недели назад. Вы наверняка об этом знаете; все знают.

– Да, я знаю, – признал он. – Мне рассказал инспектор Бидел.

– О, инспектор Бидел! – В ее голосе послышалось явное разочарование. – Он очень добр и обещает… но ничего не меняется, а дни идут, дни идут, – трагически повторила она.

– Ида! Ида! – позвал кто-то из верхнего окна, но Каррадос тоже заговорил, и миссис Север лишь махнула рукой в сторону дома, не оборачиваясь.

– Ваша дочка очень любила цветы?

– О да, очень. – Приятное воспоминание на миг затмило горе бедной женщины, и она заметно оживилась. – Она их обожала. Бывало, зароется лицом в букет и упивается их ароматом. Она почти все время проводила в саду. Цветы значили для нее больше, чем игрушки или куклы, я уверена. Но как вы узнали?

– Я только догадался.

– Ида! Ида! – снова раздался довольно настойчивый, гнусаво-ворчливый голос, и на этот раз миссис Север ответила.

– Да, дорогая, сейчас, – крикнула она в ответ, все же медля в надежде разузнать, стоит ли ей ждать чего-то от этого странного ночного гостя.

– Мари в последнее время не болела? – Каррадос удержал ее этим вопросом.

– Болела? О нет! – Ответ последовал мгновенно и решительно. Он прозвучал почти обиженно – если только можно представить, что материнская гордость за здоровье ребенка способна зайти так далеко.

– Ничего такого, что потребовало бы помощи врача?

– Мари никогда не требуется помощь врача. – Тон, холодный и натянутый, ясно давал понять: миссис Север больше ничего не ждет от этого собеседника. – Моя дочь, к счастью, и знать не знает, что такое болезни, – раздельно добавила она.

– Ида! О, вот ты где. – Весьма неромантично облаченная фигура женщины средних лет с проницательным лицом, тяжело шлепавшая в домашних туфлях по садовой дорожке, положила конец этой сцене.

– Как же ты меня напугала, дорогая! И кто это тут…

– Доброй ночи, – сказала миссис Север, отходя от калитки.

Каррадос приподнял шляпу и возобновил свою прерванную прогулку. Он не искал этой встречи и не пытался ее затянуть, понимая, что из этого источника больше ничего не почерпнуть.

– Странная вспышка материнской гордости, – заметил он в своей обычной отстраненной манере, когда вернулся к Паркинсону.

Около пяти часов того же дня – имеется в виду, пяти часов вечера – инспектора Бидела вызвали к телефону.

– О, пока ничего нового, мистер Каррадос, – доложил он, узнав звонившего. – Я обязательно дам вам знать, как только…

– А мне кажется, новости все-таки есть, – ответил мистер Каррадос. – Или, по крайней мере, появятся, если вы отправитесь в «Арлинг-Лодж» и настоите на встрече с ребенком, который ночевал там вчера.

– «Арлинг-Лодж»? У доктора Эллерсли? Вы же не хотите сказать, сэр…

– В этом вам предстоит убедиться самому. Доктор Эллерсли – вдовец, и детей у него нет. Мари Север усыпили фронолалом, нанесенным на цветы, которые ей дали. Фронолал – это новый анестетик, практически неизвестный за пределами медицинских кругов. Девочку отнесли в сад «Арлинг-Лодж», а затем в дом. Букет цветов на время бросили у стены – вероятно, пока запирали калитку. Волосок девочки зацепился за ветку малины в шести ярдах от черного хода, на ведущей к нему дорожке. Эллерсли заранее отослал двух человек, присматривавших за домом – экономку и ее мужа-садовника. Кстати, то письмо пахло фронолалом. Теперь вы знаете все, что знаю я, инспектор, и, бог даст, на этом моя роль закончена.

– Но, боже правый, мистер Каррадос, это же просто ужасно! – запротестовал Бидел, не сдержав эмоций, несмотря на свой богатый опыт общения с сомнительными личностями. – Человек его положения! Он что, маньяк?

– Не знаю. Скажу вам честно, инспектор: я не продвинулся ни на дюйм дальше того, что был вынужден выяснить для уверенности. Пользуйтесь этой информацией как хотите, но я больше не желаю иметь с этим делом ничего общего. Не самое приятное занятие – низвергнуть такого человека, как Эллерсли. Говорят, в операционной он бездушная, требовательная машина, но он делал великое дело – каждый день спасал полезные жизни. Меня тошнит от всего этого, Бидел, вот и все.

– Я понимаю, сэр. И все же, есть ведь и другая сторона, не так ли? Разумеется, я не стану упоминать ваше имя, как вы и просили, но тогда мне достанется уйма похвал, которых я не заслуживаю. Знаете, если несколько недель ничего не предпринимать, газеты рассыпаются в комплиментах, когда ты наконец что-то делаешь.

– Боюсь, вам придется с этим смириться, – сухо ответил Каррадос.

В трубке раздался согласный смешок и слова благодарности. Затем:

– Что ж, я получу необходимые полномочия и немедленно отправлюсь туда, сэр.

– Да. До свидания, – сказал Каррадос.

Он повесил трубку с единственным чувством удовлетворения, которое испытал с тех пор, как вышел на Эллерсли, – удовлетворением от того, что покончил с этим делом. Само по себе оно стало достаточно неприятным, а отвращения добавляло и то, что из-за пары случаев в прошлом Каррадос питал искреннее уважение к этому хирургу, которого иные называли грубым, но чью блестящую эффективность признавали все. Слепцу было бы куда приятнее оправдать его, чем изобличить. Он обратился к лотку с сицилийскими монетами периода автономии, чтобы «смыть этот вкус во рту», и поклялся, что не прочтет ни единого слова о ходе дальнейшего процесса.

– К вам некий мистер Север, сэр.

Так случилось, что спустя примерно час после того, как Макс Каррадос окончательно отложил всякий интерес к этому делу, он снова оказался втянут в его хитросплетения. Будь Север просто состоятельным просителем, возможно… но в слепце было достаточно духа бродяжничества, чтобы обеспечить его симпатию к тому, кто, как он знал, напротив, находился в крайне стесненных обстоятельствах. В мгновенной вспышке воображения он увидел этого изгоя, идущего пешком от Ред-Лайон-стрит до Ричмонда и, получив отказ в приеме, обратно из Ричмонда на Ред-Лайон-стрит – и все потому, что у него не было лишних шести пенсов, у человека, который всегда покупал маленькую игрушку…

– Уже почти семь, не так ли, Паркинсон? Мистер Север останется у меня пообедать, – это были едва ли не первые слова, которые услышал гость.

– Слушаюсь, сэр.

– Я? Обедать? – быстро вмешался Север. – Нет-нет. Я правда…

– Если вы будете так добры составить мне компанию, – произнес Каррадос с вежливой твердостью. Паркинсон удалился, зная, что вопрос решен. – Я совсем один, мистер Север, и мой эгоизм принимает такую форму. Если человек заходит ко мне во время завтрака, он должен остаться на завтрак, во время ленча – на ленч, и так далее.

– Ваши друзья – несомненно, – заметил Север со скрытой горечью.

– Что ж, я склонен называть другом любого, кто хоть на час рассеет мою тьму. Вы бы и сами так поступили в подобных обстоятельствах, поверьте.

И затем, совершенно неосознанно, под влиянием такого обращения, годы деградации словно сползли с Севера, и он поймал себя на том, что принимает приглашение обычными светскими фразами и беседует с хозяином дома так, будто они – два человека одного круга в старые добрые времена. Догадываясь, что именно привело гостя, и зная, что теперь это не имеет почти никакого значения, Каррадос уводил разговор в сторону от темы исчезновения, пока после обеда они не остались наедине. Тогда Север, не желая больше медлить, перешел к делу с прямолинейным вопросом:

– Скотленд-Ярд консультировался с вами по поводу Мари, мистер Каррадос?

– Неужели об этом уже пишут в газетах?

– Не знаю, – ответил Север, – но пресса для меня не авторитет. Среди людей, с которыми мне чаще всего приходится иметь дело, циркулирует немало проницательных слухов, которые никогда не попадают в печать. Иногда это, конечно, пустые домыслы, но довольно часто они имеют под собой почву. Сейчас в местах, где я обычно бываю, я стал своего рода знаменитостью – в городе я, к слову, зовусь «Джонсом», но моя личность раскрылась – и все, что касается пресловутого «дела Севера», доходит до меня. Я слышал, что инспектор Бидел, ведущий это дело, только что был у вас. Из этого сделали вывод о вашем сотрудничестве.

– И если это так? – осведомился Каррадос.

– Если так, – продолжил гость, – то мне есть что сказать. Бидел вбил себе в свою тупую, лишенную воображения башку, что похитителем должен быть я, потому что, согласно его шаблонным представлениям о «мотивах», он не смог найти никого другого. На самом же деле, мистер Каррадос, я слишком люблю свою дочурку, чтобы забирать ее из уютного дома. У моей несчастной жены могут быть свои недостатки – я не против признать, что они у нее есть, и серьезные, и во множестве, – но она, по крайней мере, обеспечила бы Мари достойную обстановку. Когда я узнал об исчезновении ребенка – это было в ранних вечерних выпусках газет на следующее утро, – я был вне себя. С выходом каждого нового тиража я с ужасом ждал заголовков о том, что тело найдено, и читал в воображении обычные жуткие подробности безумного или зверского надругательства. Я обыскал карманы и нашел шиллинг и несколько медяков. Не имея четкого представления о том, что собираюсь делать, я помчался на вокзал и потратил деньги на билет в один конец до Суонстеда в третьем классе.

– О, – вставил Каррадос, – вы приехали поездом в 13:17?

Север презрительно рассмеялся.

– Вы имеете в виду станционного носильщика? – сказал он. – Ну да; этот смышленый малый просто перенес свои воспоминания на сутки назад, когда через несколько дней смекнул, что на этом можно подзаработать. О, я вполне допускаю, что он и сам в это поверил. Что же до меня, то еще не доехав до Суонстеда, я осознал свою ошибку. Что я мог сделать в любом случае? Ничего из того, что самый никчемный местный бобби не сделал бы куда лучше. И меньше всего мне хотелось встретиться с Идой – миссис Север. Нет, я вышел со станции, повернул направо вместо того, чтобы пойти налево, и поплелся обратно в город.

– И вы пришли теперь, спустя две недели или даже больше, чтобы рассказать мне это, мистер Север?

– Видите ли, на Бидела у меня осталось мало надежд. Поначалу мне было плевать, что они там думают, – я каждый час ожидал услышать самое худшее. Но, возможно, худшего не случилось. Прошло две недели, ничего не нашли, а значит, девочка может быть где-то жива. Если вы беретесь за это дело, шанс есть – при условии, что вы не позволите им навязать вам мысль, будто я имею к этому какое-то отношение.

– Я и не думаю, что вы имеете к этому отношение, мистер Север, и верю, что Мари все еще жива.

– Слава Богу, – с внезапной силой произнес Север. – Я очень, очень рад слышать от вас такое мнение, мистер Каррадос. Не думаю, что в будущем мне часто доведется видеть дочь или что ее научат всерьез чтить Пятую заповедь. И все же само это известие приносит такое облегчение, что я навсегда останусь вашим должником… Как бы я ни тревожился, мне довольно и этого. Я не стану донимать вас расспросами о ваших уликах или идеях… но скажу вам одну вещь. Возможно, она вас позабавит. Моя догадка о том, что могло произойти, возникшая несколько дней назад…

– Да? – подбодрил его хозяин.

– Это лишь показывает, какие безумные мысли лезут в голову в подобных обстоятельствах. Моя бывшая жена – если позволите так выразиться – самое доброе и преданное существо на свете. С учетом этого я охотно признаю: более самоуверенной, легковерной, догматически упрямой и одержимой всякими причудами женщины не сыскать. Нет такой глупой моды, которую она бы не подхватила – и, что еще трагичнее, в которую бы абсолютно не уверовала на какое-то время: от озонированного молока до ритмичного зевания. Некоторое время назад ее занесло в «Христианскую науку». Мерзкая гарпия по фамилии Джалп – профессиональная «целительница» – вцепилась в нее и с тех пор полностью подчинила себе. Так вот, каким бы фантастичным это ни казалось сейчас, я был готов поверить, что Мари заболела и во время их совершенно искреннего, но нелепого «исцеления» умерла. А затем, чтобы скрыть крах своего учения или поддавшись панике…

Тут Каррадос прервал его – бестактность, которую он совершал крайне редко.

– Да-да, я понимаю, – быстро сказал он. – Но ваша дочь ведь никогда не болеет?

– Никогда не болеет? Мари? О, еще как болеет! За последние полгода я…

– Но миссис Север недвусмысленно заявила – это ее слова, – что Мари «и знать не знает, что такое болезни».

– Это их жаргон. Они утверждают, что болезни не существует, а значит, у них нет значения. Но в целом я бы назвал Мари болезненным ребенком – приступы желтухи и все в таком духе.

– «Христианская наука»… проблемы с желудком… Прескотт Эллерсли? Боже правый! Вот к чему приводит недоделанная работа, – пробормотал Каррадос.

– Надеюсь, ничего плохого? – рискнул спросить гость.

– Ждите.

Север гадал, какого черта дело принимает такой оборот, но, не имея иного выбора, остался ждать. Кофе, куда более ароматный, чем тот, что подавали в ночном ларьке, и толстые египетские сигареты с тонким запахом почему-то не помогали времени идти быстрее. Тем не менее отсутствие Каррадоса продлилось не более пяти минут.

– Ничего плохого, лишь досадная оплошность, – заметил он, вернувшись. – Я не успел перехватить Бидела, так что нам придется попытаться исправить положение с другого конца, если удастся. Мне нужно попросить вас поехать со мной. Я заказал машину и смогу рассказать о положении дел по дороге.

– Буду рад, если окажусь полезен, – сказал Север.

– Надеюсь на это. А что касается того, не случилось ли чего плохого, – добавил Каррадос с расстановкой, – то, полагаю, в отношении Мари мы обнаружим, что единственная вещь, необходимая для ее будущего благополучия, уже совершена.

– Это все, о чем я прошу, – сказал Север.

– Но это далеко не все, о чем прошу я! – почти резко возразил слепец.

На этот раз в визите на Арлинг-авеню не было ничего тайного. Напротив, скорость, с которой они неслись, вынуждала водителя почти непрерывно сигналить, предупреждая о своем приближении. Если это и была гонка, то они имели удовольствие выйти из нее победителями.

Манеры горничной, открывшей дверь «Арлинг-Лодж», – больше напоминавшие повадки обученной сиделки, чем домашней прислуги, – дали Каррадосу ясно понять (помимо прочих признаков), что катастрофа в лице прибывающего Бидела еще не разразилась. Когда девушка у двери начала добросовестно, но с явной неопытностью увиливать от правды, визитер просто принял ее слова на веру и набросал несколько строк на своей визитке.

– Когда доктор Эллерсли вернется, передайте ему это немедленно, – сказал он. – Я подожду.

Следует полагать, что возвращение великого специалиста было на редкость своевременным, ибо Каррадос едва успел сесть, как в комнату поспешно вошел Прескотт Эллерсли с визитной карточкой в руке.

– Мистер Каррадос? – спросил он. – Не могли бы вы объяснить эту весьма необычно сформулированную просьбу о встрече?

– Разумеется, – ответил Каррадос. – Выбор слов продиктован необходимостью немедленно завладеть вашим вниманием. Сама же встреча – результат моего желания быть вам полезным.

– Благодарю, – отозвался Эллерсли с подчеркнуто нейтральной вежливостью. – И каков же повод?

– Поводом послужил предстоящий визит инспектора Бидела из Скотленд-Ярда. На этот раз он намерен не в окно вашей лестничной площадки заглядывать, а потребовать выдачи пропавшей Мари Север. И если вы заявите, что ничего о ней не знаете, он воспользуется полномочиями на обыск вашего дома.

– О, – ответил доктор с поразительным самообладанием. – И если ситуация будет развиваться по столь четко указанному вами сценарию, как именно вы намерены мне помочь?

– Это в некоторой степени зависит от вашего объяснения обстоятельств.

– Неужели между мистером Каррадосом и Скотленд-Ярдом осталось что-то, что еще требует объяснений?

– Мистер Каррадос может говорить только за себя, – ответил слепец с невозмутимым добродушием. – И в его случае объяснения требуют сразу несколько вещей. Времени до прибытия инспектора, вероятно, совсем немного, но его может хватить, если вы расположены…

– Что ж, хорошо, – согласился Эллерсли. – Вы совершенно правы, полагая, что Мари Север находится в этом доме. Я приказал привезти ее сюда… из мести, чтобы исправить старую и очень тяжкую несправедливость. Возможно, вы об этом догадались?

– Не совсем в таких выражениях, – мягко заметил Каррадос.

– И тем не менее это так. Десять лет назад прелестный и бесценный ребенок, моя единственная дочь, была бессмысленно доведена до смерти невежественной и легковерной женщиной, на попечении которой она находилась, – в соответствии с догматами ее веры. Это называется «Христианская наука». Мне представилась возможность, и сегодня я признаю себя виновным в том, что нарушил все общественные и правовые нормы, вырвав Мари Север из рук точно такой же судьбы.

Каррадос серьезно кивнул.

– Да, – подтвердил он. – Именно это я и упустил.

– Всякий раз, когда я бывал здесь, я видел ее по пути в школу, – задумчиво продолжал доктор, – и вскоре стал поджидать ее появления, выучив часы, когда она должна проходить мимо. Она была самым жизнерадостным и ярким существом на свете, светящимся и трепещущим от неудержимой радости жизни – маленькое создание, полное удивительного изящества, хрупкости и обаяния. Познакомившись с ней поближе, я обнаружил в ее манерах то благородство, которое ошибочно принято приписывать лишь детям великих и богатых – истинное юное величие. Во многом она постоянно напоминала мне мою собственную утраченную дочь, в чем-то другом – притягивала своей непохожестью. Вот какова была природа моего интереса к Мари Север.

– Я не знаком с семьей Север и никогда не разговаривал с матерью девочки, продолжил доктор. – Насколько я знаю, она живет здесь всего около года, да и в любом случае общественная жизнь Суонстеда меня совершенно не заботит. Однако несколько месяцев назад моя почтенная экономка свела знакомство с одной из служанок миссис Север – степенной женщиной средних лет, которая пришла в ту семью как няня Мари. Дружба, завязавшаяся в глубине наших садов – а они граничат друг с другом, – дошла до того, что эти две дамы стали изредка заходить друг к другу на чай. Моя миссис Гласс – болтливая старушка. Раньше мне частенько стоило большого труда заставить ее замолчать, теперь же я позволял ей говорить и ловко направлял беседу в нужное русло. Так я узнал, что мои соседи – приверженцы «Христианской науки» и что у них живет так называемая «целительница». Это известие поразило меня внезапным ужасом.

«Полагаю, они никогда не болеют?» – небрежно поинтересовался я.

Миссис Север не знала болезней с тех пор, как приняла это учение, а мисс Джалп описывали – фразой, явно ею самой и придуманной – как женщину «состоящую из одного лишь здоровья». Слугам позволялось видеться с врачом, если они того желали, хотя на них оказывали сильное давление, требуя покончить с подобным «плутовством» ради избавления от простой «иллюзии».

«А разве там нет ребенка?» – спросил я.

Оказалось, что Мари время от времени страдала от «иллюзии», будто чувствует себя неважно – то есть испытывала боль. Под духовным воздействием мисс Джалп эта «галлюцинация» рассеивалась. Миссис Гласс рассмеялась, сделала очень многозначительный вид и выдала свою подругу, смакуя шутку. Верная няня внешне смирилась с ситуацией, но как только хозяйка отворачивалась, лечила Мари согласно своим собственным незамысловатым представлениям. Благодаря этому двойному влиянию девочка каждый раз поправлялась, но обе женщины со зловещим предчувствием гадали: что же будет, если она заболеет «по-настоящему». Я выведал у экономки подробности этих недомоганий – их симптомы, частоту и прочее. Для доброй старушки и няни это оказалось благодатной темой, и лучшего источника информации мне было не найти. Из ее болтовни я узнал очень многое. И это меня не успокоило.

– С того времени, не выдавая своей заинтересованности, я стал искать более удобные возможности видеть ребенка. Я надоумил миссис Гласс предложить няне, чтобы малышка Мари приходила играть в наш сад – это большое и запущенное место, именно такое, где ребенку-исследователю понравится бродить. К тому же я обнаружил, что она страстно любит цветы, растения, птиц и мелких зверушек. Я раздобыл пару ручных белок и выпустил их в саду. Вы можете представить ее восторг, когда она их нашла! Я выходил к ней с орехами, чтобы она могла покормить их, и мы сразу подружились. Все это время я осматривал ее без ее ведома. Не думаю, что ей хоть раз пришло в голову, что я могу быть врачом. Результаты практически подтвердили растущее подозрение, на которое указывало все услышанное мною ранее. И трагическая ирония ситуации заключалась в том, что именно от аппендицита погибла моя дочь – моя собственная дочь!

– О, так это был аппендицит?

– Да. Это был аппендицит того коварного и обманчивого типа, которому особенно подвержены дети. Эти внешне незначительные приступы с интервалом в несколько недель на самом деле были воспалением аппендикса, и состояние неизбежно переходило в стадию общего гнойного перитонита. Очень скоро должна была возникнуть новая «иллюзия», по мнению матери и мисс Джалп, или очередной «приступ желчи», по мнению няни – похожий на те, что уже случались, но более стойкий. Приверженцы «Христианской науки» стали бы бороться с ним доводами, Ханна – тайком пичкать лекарствами. Однако на сей раз болезнь бы не отступила. При этом по-прежнему не было бы по-настоящему тревожных симптомов, способных всколыхнуть материнские чувства, ничего достаточно серьезного, чтобы заставить няню взбунтоваться. Пульс, частивший до 140 ударов, – это последнее, на что они обратили бы внимание.

– А дальше? – Эллерсли мерил комнату шагами в яростном негодовании, но перед мысленным взором Каррадоса постоянно стоял предстоящий визит Бидела.

– Дальше она бы умерла. Совершенно внезапно и буднично эта прекрасная юная жизнь, которую я за десять минут мог бы навсегда обезопасить от этой угрозы, просто угасла бы – погасла бы, чтобы доказать, что аппендицита не существует, а «Разум есть Все во Всем». Если мой диагноз был верен, не было бы ни шанса на спасение, ни внезапного осознания истинного положения дел, которое дало бы матери возможность одуматься. Это было бы неизбежно, но совершенно неожиданно. Что бы вы предложили мне делать в этой критической ситуации, мистер Каррадос? Я уже имел дело с этими фанатиками прежде и знал: если я решусь на такой необычный шаг и пойду к миссис Север, то в лучшем случае встречу вежливое недоверие и цитату из бессмертного труда миссис Мэри Бейкер Эдди. Но сделав это, я превратил бы любой другой план действий в рискованную, если не невыполнимую затею. Вы, я полагаю, человек гуманный. Что же мне оставалось делать?