1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

Иллюстрация обложки: Виллевальде Б.П. Открытие памятника Тысячелетия

России в Новгороде 8 сентября 1862 года. Россия,

г. Санкт-Петербург. 1864 г. © Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород.

Иллюстрация обложки Виллевальде Б.П. Открытие памятника Тысячелетия России в Новгороде 8 сентября 1862 года. Россия, г. Санкт-Петербург. 1864 г. © Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород.

© Ерофей Святополк-Мидский, 2026

ISBN 978-5-0069-8607-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предупреждение

В книге демонстрируются сцены потребления табачных изделий, спиртных напитков, половых соитий и звучат призывы к революции. Это не должно вводить читателя в заблуждение. Автор твёрдо и чётко стоит за трезвость, целомудрие, политическую благонадёжность и здоровый образ жизни. Сим победиши!

От составителя

Теперь ничто не мешает представить эту рукопись на суд широкой публики. Умирая, автор данного «историко-художественного» сочинения передал его вашему покорному слуге, завещав распорядиться по своему усмотрению. Сознавая несовершенство своего литературного слога и дилетантизм в области исторических познаний, ныне покойный мой друг при жизни наотрез отказывался от публикации настоящего труда, написанного, как он говорил, для собственного развлечения в часы обуревавшей его скуки. Вместе с тем, несмотря на все присущие этому тексту недостатки, нельзя исключать, что он окажется небезынтересным для любителей «нескучной истории». Не претендуя на звание строгого научного исследования (автор никогда не зарывался в пыльные архивы, хотя и был не понаслышке знаком с основными источниками и письменными памятниками рассматриваемой эпохи), представленная работа всё же покоится, насколько это возможно, на прочной документальной основе, преследуя цели в первую очередь просветительские и дидактические, но при этом тяготеет к жанру художественно-развлекательному.

Сам сочинитель определял свою манеру письма как «исторический импрессионизм»: широкими мазками обрисовать конкретный временной период, погрузив читателя в хитросплетения тогдашней злобы дня; при этом чем дольше вы всматриваетесь в представленное полотно, тем рельефнее в вашем сознании проступают причинно-следственные связи, объединяющие в единое целое мозаику казалось бы разрозненных фактов.

Конечно, врождённое отсутствие литературных способностей («медведь на руку наступил», как выражался покойник) не позволило автору полноценно реализовать изначальный замысел, поэтому упомянутая «художественность» заключается здесь скорее не в выразительных средствах, за которые мы обычно ценим искусство, а в относительной свободе и непринуждённости изложения, пускай местами и отягощённого «корявым языком трактата».

Хотя, скажу честно, менее суровые судьи находили, что по своему энциклопедическому размаху (и замаху) произведение приближается к Льву Толстому (почти «Война и мир» или «Анна Каренина», где роман — повод поговорить обо всём), но при этом изложено лёгким, гладко-скользящим и элегантным слогом Тургенева, а ряд приёмов — например, раскрытие героев не через описание, а через их слова и поступки, — явно отсылают к Чехову. Вообразите к тому же, что на всё это наслаивается обильно изливаемая салтыков-щедринская ирония, а тщательность, с которой наш летописец подбирал слова, наводит на мысли о Флобере. Не знаю, насколько такая восторженная оценка соответствует действительности, но как человек, персонально знавший автора, добавлю: иной раз он ещё и бегал, бывало, по комнате, размахивая исписанными листами и крича что-то вроде пушкинского: «Ай да имярек, ай да сукин сын!», из чего можно заключить, что за всей его ложной скромностью скрывалось непомерное честолюбие.

Лично мне показалось куда более интересным другое. Осмелюсь предположить, что самые удачные находки были сделаны в плане композиционном.

Во-первых, это попытка продемонстрировать синхронность и взаимосвязь событий европейской (зарубежной вообще) и отечественной истории — то, чему по какой-то странной причине не уделяют достаточно внимания в наших школах, а зря: умение соотносить одно с другим весьма помогает улавливать общие исторические тенденции. К примеру, при таком подходе бросается в глаза определённое историческое отставание Российской империи от Западной Европы: то, что впервые зарождалось там, через несколько десятилетий или полвека докатывалось и до нас. Взять промышленный переворот с последующей ломкой всей парадигмы социально-экономических отношений: когда у европейцев наступил переход ко «второму индустриальному укладу», мы только начинали полноценно осваивать уже устаревшие технологии. Что с того, что вы вышли в лидеры по производству чугуна, если остальной мир теперь делает упор на сталь и развивает химическую промышленность? Можно ли щеголять статусом «аграрной державы», если соседние «индустриальные» страны и хлеба производят больше, чем вы, хотя, казалось бы, в силу одной только специализации вы должны обладать сравнительным преимуществом. Это же, кстати, объясняет, почему внутри страны оставались невостребованными передовые наработки и изобретения отечественных учёных, скажем, в электротехнике.

Во-вторых, в части собственно российской истории, автору хотелось показать многочисленные связи между её экономическими, внутри- и внешнеполитическими, а также культурными аспектами. Обычно в учебниках эти сферы государственного управления и общественной жизни рассматриваются изолированно, как бы параллельными курсами, что на выходе приводит к неспособности соотнести одно с другим, как бы наложить эти области друг на друга. В результате большой объём исторического материала не укладывается в цельную рамку; оставаясь набором отдельных фактов, имён и датировок, он забывается вскоре после прочтения. Исторические романы, напротив, пытаются осмыслить ситуацию в целом, но, как правило, «отвлекаются» на пространные художественные описания и творческий вымысел. Данная книга — попытка нащупать нечто среднее. С одной стороны, это — не роман: тут нет придуманных персонажей и вымышленного сюжета, а логика повествования напрямую вытекает из массива данных, доступных автору на момент написания работы. Но и учебным пособием эту хронику не назовёшь.

Из этого следует третий пункт: не боясь укоров строгих академиков в пересказе «пошлых исторических анекдотов», сочинитель мог позволить себе с относительной свободой погружаться в раскрытие личных связей тех или иных деятелей, их окружения и черт персонального характера, что помогло сделать рассказ об эпохе более увлекательным, а также объяснить подоплёку принятия тех или иных правительственных решений.

Ну и четвёртое: увязка исторического повествования с наиболее выдающимися произведениями литературы и культуры вообще, привлекаемыми в том числе в качестве своеобразных иллюстраций, чтобы выстроить ещё более крепкий фундамент для лучшего понимания контекста, подтекста и разного рода глубинных смыслов.

О достоверности: практически все приводимые в тексте реплики, цитаты и диалоги приводятся на основе документальных, мемуарных и дневниковых источников. Так, если царь что-то говорит, значит, эти слова скорее всего были зафиксированы кем-то из присутствующих (и тут уже мы полагаемся на их совесть или память); то же касается и других персонажей книги. Вообще, автор, хотя и подвергал материал творческой или стилистической обработке, по большому счёту практически ничего не придумывал; подходя к написанию текста, он руководствовался не заранее сформированными взглядами и убеждениями, а только желанием найти ответ на вопрос: а как оно было на самом деле?

Многое в книге дано сквозь призму населяющих её персонажей, однако воспринимать их оценки нужно осторожно: с поправкой на то, что человек плохо понимает время, в котором живёт, ибо его осознанию доступна только часть окружающей действительности. Напротив, взору потомков, то есть нас с вами, с определённой исторической дистанции открывается то, что было сокрыто от глаз современников, но изнанкой этого «знания задним числом» является то, что из-за больших временных расстояний наше восприятие прошлого как бы затуманивается, мы судим о нём с позиции дня сегодняшнего, тем самым впадая в своеобразную «аберрацию дальности». Пытаясь избежать данной ошибки, автор стал под увеличительным стеклом рассматривать мелкие детали и препарировать эпоху слой за слоем, показывая развитие ситуации в динамике, но при этом не забывая переключаться на более общий ракурс.

Вероятно, кому-то получившаяся картина покажется слишком «нелицеприятной», но это и хорошо: нелицеприятность, то есть беспристрастность и объективность, рождается при отсутствии стремления угодить кому-либо. Историческая правда, как и истина вообще, конечно, понятие весьма зыбкое и относительное, но в попытке хоть как-то её соблюсти можно, во-первых, избегать селективности, не отсеивая «неудобные» факты, а во-вторых, освещать их с разных точек зрения. В данном случае задачи показать кого-то в чёрном или белом цвете не стояло, напротив, интерес заключался в том, чтобы объяснить суть разногласий между противоположными позициями: поставить читателя над схваткой, а не втиснуть его в один из лагерей. Впрочем, ручаться за то, что иной не усмотрит в тексте определённой тенденциозности, тоже не могу, но ответственность за неё решительно перекладываю на современников рассматриваемого периода.

Во всяком случае, думаю, что после этой книги читатель сможет по-новому, более полно взглянуть на представленных в ней исторических деятелей и совершенно по-другому будет воспринимать ключевые произведения русской литературной классики. Ведь сколько злободневности, актуальности и социальной остроты мы не замечаем, читая Тургенева, Достоевского или Толстого. Ну что для нас спор о древних языках, который ведут герои «Братьев Карамазовых»? В общем-то просто более-менее занимательный пассаж, а современники по этому вопросу сходились в ожесточённых идейных схватках.

В целом всё это звучит любопытно, хотя и довольно странно, но что поделать: с одной стороны, последняя воля человека, завещавшего сей манускрипт, — священна, а с другой — мёртвые сраму не имут. Бумага всё стерпела, и теперь главный вопрос в том, хватит ли терпения у живых людей, рискнувших взять в руки этот том.

И лишь теперь, после этих показавшихся мне необходимыми предварительных замечаний, осмелюсь ознакомить уважаемую публику с содержанием данного опуса, завершив пространное вступление словами Александра Блока:

Вместо предисловия. Команда не в полном порядке

Умирающий император лежал в своём рабочем кабинете на жёсткой походной кровати, укрытый солдатской шинелью. За окнами Зимнего дворца, завывая ветром под низким свинцовым небом, продолжала бушевать студёная зима 1855 года. Хотя на календаре заканчивался февраль, до настоящей весны в Петербурге было далеко.

— Сколько мне осталось? — собираясь с последними силами, спросил Николай Павлович у лейб-медика Мартина фон Мандта.

— Перед вами несколько часов, государь, — без лукавства отвечал прусский хирург.

Лёгкие самодержца, всегда отличавшегося крепким здоровьем и не привыкшего хворать, отказывали, каждый последующий вздох давался ему всё трудней.

— Не думал, что так трудно умирать.

Время тянулось мучительно медленно — прежде чем остановиться навсегда. Принесли депеши из осаждённого Севастополя, но его величество даже не посмотрел на них.

— Эти вещи меня уже не касаются. Пусть отдадут моему сыну.

Когда попы кончили нудную вереницу заупокойных молитв, завершив обряд соборования, в комнату для прощания стали входить придворные из ближнего круга, внуки и дети императора.

— Сашка, сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот, — наставлял царь своего сына, наследника престола Александра Николаевича. — Держи всё…

Николай I заболел 4 февраля. 11-го ему стало хуже. 14-го курьер из Севастополя привёз весть о провале наступления генерала Степана Хрулёва под Евпаторией, составлявшей самое слабое звено в позициях неприятеля: участок прикрывался турецкой армией. На следующий день раздосадованный император снял Александра Меншикова с поста главнокомандующего, назначив на этот пост командующего дунайской группировкой Михаила Горчакова — генерал двадцать лет прослужил начальником штаба при прославленном фельдмаршале Иване Паскевиче, к которому император испытывал безоговорочное доверие. Это было последнее распоряжение самодержца. 17 февраля его состояние, до этого не вызывавшее, по словам врачей, никаких опасений, вновь обострилось. Уже утром 18 февраля (2 марта) 1855 года Николая Павловича не стало.

Монарх умирал в муках, но в целом смерть наступила внезапно и неожиданно для всех. Такой скоропостижный исход мгновенно породил слухи о самоубийстве. Одни утверждали, что государь, ещё не долеченный от простуды, намеренно вышел в мороз, подхватил воспаление лёгких и слёг. Другие возражали, что его величество отравился. Третьи спорили: царя отравили. И даже указывали на лейб-медика Мандта. Доктор, пользовавшийся высоким доверием Николая Павловича и через это имевший при дворе массу завистников и недоброжелателей, вскоре был вынужден покинуть страну — от греха подальше. Но характерно, что слухи эти, писал историк Евгений Тарле, «шли из дворца, распространялись среди литературного мира и бродили в народной массе».

— По крайней мере, он ушёл вовремя, — примиряюще говорила одна из фрейлин, — потому что всё равно не смог бы пережить краха этого блестящего тридцатилетнего царствования, фантасмагория которого рассеялась как дым. Подумать только, всего за полтора года разрушились подмостки иллюзорного величия!

Как и пятьдесят четыре года назад, когда «умолк рёв норда», подданные встретили смерть деспотичного монарха с облегчением. Впрочем, больше всего радовались не либералы-реформаторы, а заядлые консерваторы, всё ещё уверенные в непогрешимости николаевской системы. Наиболее убеждённым её сторонником являлся наследник почившего в бозе государя.

Однако то, что «команда» Александру Николаевичу досталась «не в полном порядке», не должно было стать для его высочества — теперь уже величества — большой новостью. С положением дел в богоспасаемом отечестве 37-летний монарх был знаком не понаслышке — за его плечами было полтора десятка лет деятельного участия в государственных и военно-административных трудах, к которым его постепенно приобщал отец.

В отличие от покойного родителя, военного инженера и любителя фрунта, на которого престол свалился благодаря стечению обстоятельств, Александра II сызмальства готовили к управлению государством. Школьный курс читали лучшие университетские профессора, программу старших классов преподавали николаевские министры. За подготовку наследника престола отвечал поэт и придворный Василий Жуковский, за военные науки — полковник Карл Мердер, а после его ранней смерти — престарелый генерал Павел Ушаков. Жуковский, конечно, хотел обойтись вообще без муштры и шагистики. «Он же привыкнет видеть в народе только полк, в отечестве — казарму», — предупреждал Василий Андреевич, на что тогдашний хозяин престола возражал: «Сашка должен быть военным в душе. Без военного стержня в нашем веке человек потерян». Тем не менее поэт всячески старался вырастить просвещённого монарха, даже составил особую программу. Его метода заключалась в том, что образование — это единство обучения и воспитания. Ученик должен не только овладеть знаниями об окружающем мире, но и выработать в себе высокие нравственные качества.

«Царский класс» состоял, вместе с главным учеником, из трёх человек. Одним из однокашников был «отличник» Иосиф Виельгорский, чей отец был известным меломаном и другом императора, а другим — вечно отстающий «двоечник» Александр Паткуль, мальчик из семейства остзейских баронов и потомственных военных. Расчёт такой: великий князь должен, с одной стороны, тянуться к большему, а с другой, не чувствовать себя ущербным. Заниматься приходилось много — можно сказать, что детства у ребёнка не было. Спрашивали с его высочества по всей строгости, постоянно напоминая о его царственном предназначении. Условия — спартанские: ранний подъём, жёсткая постель, лёгкая одежда, чтобы закалялся, и никаких излишеств. Весёлой отрадой были игры со сверстниками и часы семейного досуга. Как-то раз августейший отец устроил придворным детишкам забаву в виде «штурма» петергофского каскада фонтанов. В редкий выходной дети забирались на Детский остров в Александринском парке Царского Села, где для наследника была выстроена ребяческая «резиденция». Зимой же с подачи матери царского семейства, дочери прусского короля, при дворе каждый год устраивались рождественские ёлки. Атмосфера — волшебного праздника — была примерно как в сказке «Щелкунчик», как раз в эту эпоху написанную немецким писателем Амадеем Гофманом.

Вообще центром семейной — частной — жизни николаевской семьи, которой император старался придать идиллический характер, был не официальный Зимний дворец, летнее Царское Село или парадный Петергоф, а расположенная на задворках последнего Александрия, названная так в честь любимой супруги Николая I. Поскольку императрица не жаловала парадных интерьеров с помпезными церемониалами, для неё был выстроен особнячок «Коттедж», напоминавший загородную английскую виллу и ставший уютным гнёздышком царского семейства. Когда же стал подрастать великий князь, по соседству для него выстроили Фермерский дворец.

Однако несмотря на эту семейно-романтическую пастораль, большую часть времени императора, любившего вникать во все мелочи, занимало руководство необъятной империей, которую он направлял на путь истинный своей твёрдой рукой. Николай был человеком жёстким и волевым — и воля эта подавляла характер наследника, не обладавшего талантами отца.

Завершался курс обучения, как водится у монархов и аристократов, большим путешествием. Сначала по России — через Урал и до Западной Сибири. Крайняя точка — Тобольск, где Жуковский, постоянно ходатайствовавший за претерпевших от властей литераторов, подвёл к Александру ссыльных декабристов, а до этого в Вятке (Киров) добился смягчения наказания для опального Герцена. На обратном пути объездили всё Поволжье, Новороссию и Крым, в общей сложности посетив порядка полсотни городов. «Это всего лишь оглавление книги, беглое знакомство с её содержанием», — предупреждал Василий Андреевич, назвавший растянувшееся на семь месяцев путешествие «обручением с Россией». В следующем году наследника ждал гран-тур по Европе. Нужно было и себя показать, и мир посмотреть, а самое главное — приглядеть жену: император был недоволен тем, что его повзрослевший Сашка, — мальчику стукнуло двадцать, — почувствовав свободу, увязался за Ольгой Калиновской, фрейлиной из польских дворян. К слову, это была уже не первая куртизанка цесаревича, который мучительно переживал, что в его отсутствие девушку выдадут замуж и отошлют подальше от двора. Уже почти сто лет как пару российским монархам искали исключительно среди немецких принцесс. Александр колесил по германским княжествам, но всюду воротил нос. «Есть ещё одна молодая принцесса в Дармштадте, которую мы забыли посмотреть», — поддел великого князя один из молодых повес, включённых в его свиту. «Нет, благодарю, — отвечал его высочество, — с меня довольно бездушных кукол, все они скучные и безвкусные». Источником скуки были разговоры о Шиллере и Гёте, а причиной безвкусицы — деланное жеманство и притворное кокетство. Тем не менее уже намеченный маршрут менять не стали. Старый герцог был очень рад и принял российского цесаревича с радушием. Хотя дармштадтские принцессы в прошлом уже становились русскими царицами, на отличную партию для своей дочери герцогу рассчитывать не приходилось. Родилась девочка после того, как супруги разъехались, а её мать стала жить со своим камергером, что породило множество пикантных слухов. Зная о своём «сомнительном» происхождении, Мария и не пыталась понравиться. Она как ни в чём не бывало кушала вишню — и когда к ней подвели Александра, его приветствие застало её врасплох. Чтобы ответить, сконфуженной принцессе, не привыкшей к свету и блеску больших дворов, пришлось быстрым движением выплюнуть косточку и спрятать её в руке. «Я женюсь только на ней, вот моё решение!» — торжественно писал наследник удивлённым родителям. Его царственной матери — дочери прусского короля — лично пришлось наводить справки по дальним родственникам, чтобы убедиться в благонадёжности сыновнего выбора. Тем временем экипажи уже были поданы, дорога вела любвеобильного юношу навстречу новым впечатлениям — в Голландию. На верфях, подобно великому предку, ему, конечно, работать не пришлось, больше посещали балы, приёмы и концерты, однако в Зандаме, где сохранился домик Петра Первого, рука Жуковского начертала стихи — назидание подопечному и будущему императору:

Кульминацией путешествия стал Лондон. В тот момент Николай I уже отчаялся договориться о разделе турецкого наследства с австрийцами и начинал всячески обхаживать англичан, надеясь заключить с ними на этот счёт джентльменское соглашение. Однако на берегах Темзы русскую молодёжь больше интересовали не хитросплетения европейской политики, а свободный воздух Гайд-парка, увеселительные сады Воксхолла, пикники в компании эмансипированных англичанок и прогулки верхом. В Букингемском дворце наследника русского престола встречала девятнадцатилетняя королева Виктория — она только вступила на престол и ещё не успела обзавестись супругом. Приложившись к ручке юной англичанки и откружив с ней в вальсе, бедный Сашка забыл и про польскую фрейлину, и про немецкую принцессу. «Я влюблён», — сообщал он своему адъютанту, конфиденциально, вполголоса прибавляя: «А она, кажется, разделяет мои чувства». Разумеется, о браке не могло идти и речи. Муж британской монархини — даже не король, а просто принц-консорт. Опять же, вера не православная. «Совсем он там голову что ли потерял? Уж лучше пускай берёт эту дармштадтскую Золушку и дело с концом. Какой вздор!» — распылялся в Петербурге государь, когда до него дошли слухи об амурных похождениях великого князя. Пани Калиновскую в спешном порядке выдали замуж за польского графа, а в Петербург выписали гессен-дармштадтскую принцессу. Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария была крещена в православие и стала Марией Александровной. Далёкая от придворных интриг и светских забав, она родит Александру двух дочерей и шесть сыновей.

Постранствовав и воротившись домой, цесаревич освоил краткий курс «высших государственных наук», — стратегию читал генерал Генрих Жомини, знаменитый военный теоретик, финансы — министр Егор Канкрин, а внешнюю политику — дипломат Филипп Бруннов, — после чего стал привлекаться императором к государственной работе. Сначала Сенат, затем дорос до Госсовета и Комитета министров. Тайные комитеты по крестьянскому вопросу, командование войсками столичного гарнизона. Практическая школа отца выбила из наследника юношескую блажь, всё это просвещение и гуманизм остались забытыми главами из школьных учебников и философских трактатов. По крайней мере, больше он не просил за ссыльных бунтовщиков и нищих литераторов, а государь в своё отсутствие не боялся оставлять его высочество «на хозяйстве». С кончиной же незабвенного родителя наступал час применить полученные знания и накопленный опыт на практике, во благо отечества, которое переживало не самые лёгкие времена. Вопросом первостепенной важности было завершение войны, выход из дипломатической изоляции и восстановление расстроенных финансов.

Часть I. «Благодатное время надежд»