1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

Не весёлую, братцы, вам песню спою,

Не могучую песню победы,

Что певали отцы в Бородинском бою,

Что певали в Очакове деды.

Алексей Апухтин

В одной из зал Зимнего дворца юный цесаревич Николай Александрович — первенец теперешнего государя, названный в честь великого деда — за игрой с братьями рассуждал с важным видом:

— Нынче папá так занят, что совершенно болен от усталости. Когда дедушка был жив, папа ему помогал, а папе помогать некому: дядя Константин слишком занят в морском департаменте, дяди Ники и Мишель слишком молоды, а я ещё мал, чтобы помогать ему.

— Дело совсем не в том, что ты слишком мал, ты просто слишком глуп, — решил подразнить наследника престола его младший брат, великий князь Александр Александрович.

— Это неправда, что я глуп, — возражал Николай, — я только слишком мал.

— Нет, нет, ты просто слишком глуп, — настаивал, ехидно улыбаясь, Александр. Через секунду в него полетела запущенная старшим братом подушка, но на помощь пришёл четвёртый из сыновей императора, великий князь Алексей:

— Глуп, глуп! Просто глуп и всё! — кричал он.

Завязалась драка. Неизвестно, кто вышел из неё победителем, но старший из детей был прав. Действительно, ворох государственных дел — и ежечасных военных проблем — полностью поглотил Александра Николаевича: времени долго запрягать не было совсем и начинать приходилось с места в карьер. Нарушена внешняя торговля, бумажный рубль обесценился до двадцати копеек серебром, в казне — многомиллионный дефицит, действующая армия страдает от острой нехватки пороха, снарядов и винтовок, само оружие — устаревшее и неэффективное, тут и там начинают бунтовать крестьяне, угрожая незыблемости самодержавия.

А началось-то всё с того, что покойный государь Николай I решил стать владыкою морским, вернее — черноморским. Для этого требовалось раз и навсегда разрешить так называемый «восточный вопрос» — ускорить неминуемый крах империи турецкого султана, под гнётом которого изнывали славяне и арабы, и застолбить за собой осколки османских владений. «Порта — больной человек Европы», — любил говаривать царь и пытался убедить в этом других христианских государей. Золотой рыбки, исполняющей желания, у его величества не было, поэтому требовался союзник. Полагая, что в одиночку такой жирный кусок не проглотить, он рассчитывал взять в долю одну из великих держав. Поначалу хозяин престола делал ставку на Австрию, но Вена виляла, отмалчивалась и притворялась глухой. После того, как один австрийский князь по поручению своего государя валялся в ногах у российского фельдмаршала, слёзно умоляя ввести русские войска для подавления венгерской революции, в Зимнем дворце вообще перестали воспринимать габсбургскую империю всерьёз. Напротив, английский кабинет проявил куда большую чуткость — внимательно выслушал русского монарха и, хотя формально ни на что не подписался, по крайней мере не отказал. Не получив чёткого ответа, в конце концов самодержец решил действовать в одиночку, ошибочно полагая, что в случае русско-турецкой войны австрийцы из чувства благодарности за спасение своего престола сохранят нейтралитет, французы, чьи отношения с британцами оставляли желать лучшего, окажутся в изоляции, а сами англичане мешать не будут и рано или поздно присоединятся к совместному дележу турецкого наследства. Поводом для разрыва с турками послужил искусно раздутый спор о праве покровительствовать христианским подданным султана. Первым актом конфликта стал переход православного воинства через Прут и оккупация Дунайских княжеств, вторым — уничтожение османского флота у турецких берегов. Тут-то ловушка, бережно подготавливавшаяся лордом Пальмерстоном, главой британской дипломатии, а затем и всего кабинета, и захлопнулась. В черноморских водах появилась соединённая англо-французская эскадра. Австрийцы присоединились к дипломатическому давлению и де-факто стали угрожать нашим юго-западным границам, а после того, как Николай, поставленный в ситуацию, когда каждый последующий шаг лишь ухудшает общее положение, был вынужден вывести войска из Валахии и Молдавии, туда с позволения султана была введена австрийская армия. Вскоре союзники уже высаживали десант в Крыму. Закидать неприятеля шапками не удалось, что показала первая же стычка — у речки Альма. Севастополь оказался заблокирован, а флот — парусный деревянный, во всём уступавший европейским кораблям с паровыми двигателями — затоплен на рейде. Осенние попытки снять осаду — вылазка под Балаклавой и сражение при Инкермане — результатов не дали. Затем наступила зима, принёсшая относительное затишье. Большие трудности доставляла эпидемия холеры, бушевавшая тогда на континенте и без разбору косившая всех от нижних чинов до высшего командования. Некоторое время войска неприятеля, чьи суда разбросал жесточайший черноморский шторм, страдали от проблем с тыловым обеспечением, но постепенно их удалось разрешить. Во всяком случае, снабжение британской и французской армий, удалённых от своих центров на тысячи километров, было налажено куда лучше российского, действовавшего на собственной территории. С одной стороны, отечественное интендантство и чиновничество в целом за долгие годы николаевского царствования привыкли безнаказанно и нагло воровать, с другой, за редкими исключениями, необъятная империя почти не имела протяжённых железных дорог и во многом полагалась на речной и гужевой транспорт. В итоге зимнее обмундирование для севастопольского гарнизона подоспеет лишь летом, но это было меньшим из зол. Осаждённый город находился под плотным артиллерийским огнём, а отвечать приходилось дозировано, потому что порох и снаряды были в дефиците и подвергались жесточайшей экономии. Отстреливались, лишь когда противник окапывался у тебя перед носом или уже массово лез на твои позиции. Основной же задачей становилось еженощное восстановление разрушенных за день бастионов и возведение новых фортификационных укреплений — в этом вопросе русские военные инженеры постоянно находились на шаг впереди. В целом брошенные начальством, которое привыкло к победным реляциям и больше интересовалось мундирно-парадной стороной военной жизни, русские солдаты и офицеры были вынуждены брать не числом, а умением, почти каждый день совершая бесчисленные подвиги. Стало ясно, что выстроенная императором за тридцать лет внешне блестящего царствования бюрократическо-полицейская система не способна обеспечить эффективного управления государством и войсками. Всё буквально трещало по швам. Ещё чуть-чуть и хозяин престола остался бы у разбитого корыта.

В светских беседах высокопоставленные иерархи и рядовые царедворцы оплакивали смерть Николая, но, апеллируя к божьему промыслу, тут же находили в сложившихся обстоятельствах некоторые преимущества.

— Бедный Николай Павлович! — сокрушался один вельможа. — Его величество — царствие ему небесное — никогда бы не пошёл на те унизительные уступки, которые требовали его противники. Он не привык быть в положении побеждённого.

— Ваша правда, граф, да что поделаешь, видать, на всё воля божья! Радует только то, что молодому государю будет легче. В ошибках прошлого нет его вины — он сможет без угрызений совести выйти из… данной ситуации.

Сам Александр, выступая перед главными сановниками империи в Госсовете, держался твёрдо, обещая править по заветам усопшего родителя:

— В надежде на молитвы покойного государя и в уповании на божью помощь вступаю я на родительский престол. Господа, не унывать! Мы не отступим ни на шаг, — обещал император.

Царь поначалу, не особо посвящённый своим родителем в тонкости дипломатического искусства, даже твердил, что будет верен принципам Священного союза, очевидно, разумея под тем борьбу с революцией. Его министр иностранных дел Карл Нессельроде, занимавший этот пост уже сорок лет, в продолжение которых во всём и всегда ориентировался на Австрию, даже теперь не оставлял надежд, что ему удастся наладить отношения с Веной.

В беседе с иностранными послами, на которую пригласили всех, кроме покинувших Петербург французов и британцев, самодержец пояснял:

— Мы готовы протянуть руку примирения, но если не встретим должного понимания, то я, господа, во главе верного мне государства, и весь мой народ — смело вступим в бой.

Разойдясь по посольствам, дипломаты так и отписали в свои столицы: мол, царь продолжать войну особо не хочет, но не желая порочить память любимого отца, готов завершить конфликт лишь на «почётных» условиях.

По большому счёту к весне 1855 года ни одна из сторон не была готова к мирному решению конфликта. Петербург был не в том состоянии, чтобы выдвигать свои требования. Каждое последующее решение российского руководства, на каждом шагу сталкивавшегося с новыми стратегическими дилеммами, оборачивалось ещё большим усугублением положения. С другой стороны, успехи европейцев на передовой тоже были далеко не очевидны, скорее наоборот, а без больших побед нельзя претендовать и на серьёзные уступки с противоположной стороны. Закончить же войну ни с чем, ретироваться несолоно хлебавши — значит потерять лицо и вложенные деньги. Поэтому, полагали на берегах Темзы и Сены, требовалось нарастить давление. Эту задачу могло решить вовлечение в конфликт австрийцев, а за ними последовали бы пруссаки, шведы и даже итальянцы.

Вена, ясно видевшая слабость российского положения, подвергалась мощнейшему давлению западных держав. С одной стороны её дразнили пряником в виде Дунайских княжеств, которые австрийцам даже разрешили оккупировать после ухода российских войск, рассчитывая раздразнить дальнейший аппетит. С другой — грозили кнутом, под которым разумелось отторжение от Австрии её итальянских владений: Ломбардии и Венеции. Идеальным для Габсбургов вариантом было бы присоединиться к западным союзникам, но при этом напрямую в войну с русскими не ввязываться. Значит, нужно тянуть время, предлагая разные мирно-посреднические инициативы. Под давлением Лондона и Парижа молодой император Франц-Иосиф и его канцлер Карл Буоль всё-таки обещали выставить австрийские войска против русских — в соответствии с соглашением от 2 декабря прошедшего 1854 года, однако обусловили своё возможное выступление моментом, когда будут исчерпаны последние дипломатические средства. Всю зиму, пока в осаждённом Севастополе продолжали греметь пушки, с подачи австрийского двора в Вене работала «конференция послов», которая пыталась нащупать возможные контуры мирного решения.

Конференция послов (январь-апрель 1855). На переговорах в австрийской столице представлять нашу страну должен был недавно назначенный российским послом Александр Горчаков, бывший лицеист, пушкинский однокашник и уже опытный дипломат. За его спиной — годы посольской работы в Лондоне и Берлине. Тормозила же его продвижение по карьерной лестнице независимость взглядов и отсутствие обязательной для царедворца привычки гнуть спину перед сильными мира сего. Так, однажды князь отказался заказать обед грозному шефу жандармов Александру Бенкендорфу, а своего главного начальника, министра иностранных дел Карла Нессельроде, раздражал нежеланием равняться на Вену. Теперь же, едва прибыв в габсбургскую столицу, его сиятельство добился аудиенции в Хофбурге — зимней резиденции австрийских императоров.

— Ваше величество, — разъяснял князь местному монарху, — соглашение от 2 декабря — не что иное, как косвенный, но весьма реальный ультиматум Австрии по адресу России.

— Я серьёзно поразмыслю обо всём, что вы мне сказали… Признаться, мы не смотрели на этот договор с тех точек зрения, которые вы мне указали, — с серьёзным видом обещал Франц-Иосиф, со всем соглашаясь и пожимая русскому посланнику руку.

В разговоре с Буолем Александр Михайлович строго предупреждал, что любое посягательство конференции «на честь и достоинство российского престола» будет означать конец переговоров. Однако почти с самого начала приходилось шаг за шагом идти на попятную, хотя и с высоко поднятой головой.

За основу этих сугубо предварительных консультаций, носивших скорее пристрелочный характер, были взяты «четыре пункта» старого французского ультиматума, с той лишь разницей, что теперь позиция ужесточалась: к требованиям антироссийской коалиции добавлялся пятый пункт, по которому в адрес Петербурга можно было выдвигать любые дополнительные претензии. Этакий кот в мешке. А что касается основных, то, во-первых, Россия была готова поделиться своим единоличным протекторатом над Дунайскими княжествами с остальными великими державами. Из этого вытекал второй пункт — свобода торгового судоходства на Дунае. Не возникало трудностей и с третьим пунктом — общее покровительство великих держав христианским подданным султана. Стиснув зубы приходилось согласиться с четвёртым пунктом, заобщённо сформулированным как «пересмотр статуса турецких проливов», однако приписка про «уменьшение преобладания России» на Чёрном море уже становилась неприемлемой. Главным требованием российской дипломатии было одно — предоставление таких условий, которые позволили бы хозяину престола сохранить лицо.

Как назло, западные представители, чувствуя, что жертва заглотила наживку и уже болтается на крючке, продолжали прощупывать, нельзя ли поддеть оппонента ещё больнее. Развивая один из пунктов, британский посол лорд Уэстморлэнд стал добиваться упоминания о том, что соответствующие пункты старого, екатерининских времён, русско-турецкого трактата, утрачивают силу.

— Не касайтесь Кучук-Кайнарджи! — предостерегал Александр Михайлович западных дипломатов. — Это — одно из прекраснейших украшений нашего дипломатического венца. Это — право великой государыни на славу. Это — ненужная попытка затронуть национальное чувство, и так как я признаю за всеми вами, господа, право войти в зал мирных переговоров с поднятой головой, я не могу допустить вашей претензии заставить меня войти туда, опустив голову.

— Значит, вы отвергаете наши предложения? — уточнил британец. Его французский коллега Буркнэ, набрасывая заметки для донесения в Париж, записал, не дослушав ответа: «Tout est refusé». То есть — отказано во всём.

— Я принял несколько пунктов и возражал против других пунктов, — пояснил Горчаков.

Встревоженный Буоль, спасая едва начавшуюся конференцию от провала, поспешил всех примирить:

— Не желает ли господин посол взять двадцать четыре часа на размышление?

— Если этим господам угодно делать то же самое, — отвечал Александр Михайлович, — то я ничего так не желал бы, как того, чтобы собраться на вторичное заседание. Учтите, что любые требования в адрес России никак не должны затрагивать её суверенных прав на собственной территории и посягать на достоинство русского императора.

Тем не менее британцы, французы и подпевавшие им австрийцы клонили к тому, чтобы запретить России иметь военный флот и крепости на Чёрном море. Когда Александр II заявил, что позорного мира не подпишет, венская конференция, протоптавшись на месте до апреля 1855 года, приказала долго жить.

Когда замолкают дипломаты… Между тем в Париже император Наполеон III, получив известие о кончине его «доброго друга» Николая I, пожелал выразить Александру Николаевичу свои соболезнования, но поскольку дипломатические отношения между двумя столицами были прерваны, донесено до Петербурга это было через посредника в лице саксонского посланника Лео фон Зеебаха, который приходился зятем российскому министру иностранных дел Карлу Нессельроде, то есть был женат на дочери сановника. Два монарха негласно обменялись любезностями и сожалениями, но остались при своих. Француз не мог выйти из войны без красивой победы. Ему, в частности, нужен был Севастополь.

Смутные слухи о негласных контактах между Парижем и Петербургом уже расползались по Европе и достигли Туманного Альбиона. Вставший во главе британского кабинета лорд Пальмерстон, главный поджигатель этой войны, беспокоился и суетился, но поделать ничего не мог: основное бремя военных трудов лежало на французской армии, чья группировка насчитывала больше половины общей численности экспедиционных войск союзников. Сами же британцы делали ставку на проецирование мощи своего военно-морского флота, впрочем, ограничиваясь скорее демонстрацией силы — обстрелом с безопасного удаления финских крепостей. Результатов это не приносило, а счёт финансовых и военных издержек продолжал расти, вызывая в парламенте искреннее раздражение — многие лондонские политики не понимали, что забыли войска её величества за тридевять земель.

«Никогда в истории не было такого случая, — писал Сергей Сергеев-Ценский в своём романе „Севастопольская страда“, — чтобы несколько огромных государств, — из них два первоклассных, — соединившись вместе, послали отборные и большие армии, в изобилии снабжённые всем, что могла дать передовая военная техника Запада, и вот армии эти семь месяцев уже осаждали всего один только пограничный русский город, который к тому же перед началом осады совсем не был укреплён с суши, — и не могли с ним сладить!»

На этом фоне британский премьер, желая показать прочность англо-французского союза, даже пригласил Луи-Наполеона в Лондон, где королева Виктория вручила императору французов Орден подвязки — высшую награду королевства, которой удостаиваются лица монархических кровей. Вернувшись в Париж, французский государь возмущался:

— Англичане хотят, чтобы мы послали наши эскадры на Балтику. Я спросил, что они могут предложить взамен, чтобы вознаградить французский вклад. Разумеется, ничего внятного услышать от них не пришлось. Пускай англичане знают, что таскать для них каштаны из огня мы не будем. А какие новости из Севастополя?

Военный министр докладывал, что в результате второй бомбардировки осаждённого города, начавшейся в апреле и продлившейся десять дней, разрушена большая часть оборонительных укреплений, потери севастопольцев составили шесть тысяч человек убитыми и ранеными, но русские оказывают такое сопротивление, что непонятно, как подступиться к штурму.

— Нам нужен Суворов, — сказал император.

— Сир, мы имеем Пелисье, — отвечал министр.

Жан-Жак Пелисье был полководцем из числа «алжирских генералов», командовал пехотными частями «зуавов». Изначально полки зуавов набирались среди туземного населения североафриканских племён, но за несколько десятилетий превратились в элиту французской армии, сохранив от былых времён необычное обмундирование. Что касается самого Пелисье, то он имел славу энергичного военачальника, не останавливавшегося перед самыми решительными и жестокими мерами. Сейчас от него требовалось оживить вялотекущую крымскую кампанию. Уже в мае новый командующий приказал начальнику инженеров генералу Адольфу Ниелю готовить штурм Малахова кургана, который фактически являлся ключом к Севастополю. Французы называли эту высоту «Зелёный холм».

— Напасть на Зелёный холм? Да можно ли об этом думать? Ведь это будет целое сражение! — воскликнул Ниель.

— Что же, это и будет целое сражение! — согласился Пелисье.

Всю зиму русские и неприятельские инженеры вели тоннельно-окопную войну. Противник прокладывал галереи подземных ходов — или мин — и закладывал туда пороховые заряды в надежде подкопаться под позиции наших войск, но натыкался на встречное противодействие. Одновременно, на поверхности, тянулись окопы и траншеи. Вообще-то окоп — это скорее яма, из которой можно вести огонь. Траншея же образует длинные ходы сообщений. Французы и британцы рыли зигзагообразные траншеи, чтобы поближе подобраться к нашим батареям. На языке фортификации это называется — апроши, буквально — подступы. В свою очередь обороняющаяся сторона прокладывает контр-апроши. Редуты и люнеты — примеры контр-апрошей. Редут окопан с четырёх сторон, люнет — только с трёх и имеет оголённый тыл. Данного рода сооружения и были возведены под руководством генерала Эдуарда Тотлебена, получив имена по названию расположенных вблизи частей и имея целью защиту Малахова кургана. Визави русского инженера понимал, что взятие Малахова кургана и располагавшегося на нём Корниловского бастиона — лишь полбеды, сначала предстояло овладеть выдвинутыми вперёд контр-апрошами.

Луи-Наполеон, когда посылал нового командующего под стены Севастополя, исходил из того, что прежде всего надо разгромить крымскую группировку русских войск, сосредоточенную у Симферополя, и лишь после этого приниматься за севастопольский гарнизон. Это значило — переходить от позиционной к маневренной войне. Пелисье же был намерен идти напролом и, ссылаясь на испорченный телеграф, делал вид, что до не него не доходят директивы из французской столицы, а когда тамошний монарх, привыкший лично контролировать все процессы, послал в Крым своего адъютанта, дабы тот направлял действия командующего в соответствии с волей императора, будущий маршал жёстко пресёк попытки перечить его собственной линии.

— Генерал, — отчитывал столичного эмиссара Пелисье, — в армии нет адъютантов императора, хранителей его идей и планов, есть только главнокомандующий и подчинённые. Вы — один из последних и должны повиноваться. Если вы будете так продолжать, я приму самые строгие меры и удалю вас из армии. Кроме того, запрещаю вам сноситься с императором помимо меня.

Севастополь встречает новое начальство. О смерти Николая I в Севастополе узнали, как это ни странно, от вражеских войск, которые получали известия по телеграфу, протянутому из Константинополя, в то время как Петербург только начинал осваивать электрическую связь — несколько линий, возведённых немецким «Сименсом», связывали город на Неве с Кронштадтом, Царским Селом и Москвой, а через Москву также и с Киевом. Поскольку телеграфные столбы, как до этого башни оптического телеграфа, или семафора, который соединял у нас Питер с Варшавой, ставились на холмах, про передаваемые по проводам депеши говорили: послать верхами. В целом же пока приходилось обходиться дедовскими методами — курьерами и фельдъегерями, неделями трясшимися по пыльным ухабистым трактам или увязавшими в непроходимой грязи весенней распутицы. В самом лучшем случае новости из Киева, где оканчивались электрические провода, доходили до Севастополя за четыре дня. Неудивительно, что одним из первых повелений Александра II стало требование в кратчайшие сроки обеспечить его телеграфной связью с крымскими войсками.

Вместе со сменой руководства страны произошли изменения и в российском командовании. Когда отстранённый ещё покойным государем Александр Меншиков, последние месяцы больше интересовавшийся обострившимися у него старческими болячками, чем состоянием дел, покинул полуостров, то временно возложил обязанности начальника севастопольских войск на генерала Дмитрия Остена-Сакена, чья полковая жизнь, по свидетельству очевидцев, «заключалась в чтении акафистов, в слушании обеден и в беседах с попами». Религиозность графа дала повод шутить, что, мол, оставляя Севастополь на Остен-Сакена, светлейший фактически вручал судьбу города в руки самого господа бога. Впрочем, уже скоро в Крым прибыли назначенный на пост главнокомандующего генерал Михаил Горчаков, прежде стоявший во главе Южной армии, и его начальник штаба Павел Коцебу.

Осада Севастополя не была полной — неприятель обложил лишь южную его часть, а северная, отделённая бухтой, сохраняла связь с внешним миром, однако с учётом того, что ни пороху, ни снарядов, ни обмундирования толком не подвозили, это давало повод для шуток, что с севера город блокируется отечественным интендантством, которое разводило руками и ссылалось на отсутствие железных дорог, как бы нивелируя то преимущество, что мы сражались на своей земле.

Вид, открывавшийся взору вновь прибывавшего в Севастополь человека, был зарисован молодым писателем и артиллерийским офицером Львом Толстым в его рассказах, написанных на месте событий. Сначала казалось, что город живёт своей будничной жизнью, а о том, что где-то идёт война, напоминали только отголоски разрывавшихся в отдалении снарядов. Даже про неприятеля говорили — «он», «у него», — как бы избегая называть вещи своими именами. А вот между собой переговариваются прогуливающиеся по бульвару офицеры из числа аристократии, составлявшие местное благородное общество:

— А ведь странно подумать, что мы здесь в осаждённом городе: фортаплясы, чай со сливками, квартира такая, что я, право, желал бы такую иметь в Петербурге.

— А как же наши пехотные офицеры, которые живут на бастионах с солдатами, в блиндаже и едят солдатский борщ, — как им-то?