обратная дорога

1

Новенький КамАЗ вёл себя насторожено, словно делавший первые шаги ребёнок. Сидевший за рулём Илья Дольников, тридцатипятилетний человек с суровым лицом и суровым взглядом тоже присматривался к своему «дитяти», прикидывал, как он может повести себя в какой-нибудь нештатной ситуации на дороге. Но разве всё предусмотришь, предугадаешь? Тут надо им вместе пуд соли съесть, как это было с предыдущей машиной Дольникова, тоже КамАЗом, с которым они понимали друг друга с полуслова.

Между тем серое рязанское небо сменилось хмурым калужским, а в Подмосковье разверзлись хляби небесные. «Дворники» едва справлялись с потоками воды, Дольников чуть сбросил скорость, хотя особо и не гнал, спешить ему было некуда.

Обратная дорога от Рязани, куда он отвозил щебёнку, до автобазы в Долгопрудном не такая уж и долгая. И каждый раз, когда Дольникову нужно было возвращаться этим путём, он, сделав небольшой крюк, непременно заезжал в Кубинку, где в старом бревенчатом доме жил Николай Кузьмич Егошев, дядя Коля, отец погибшего друга Ильи – Андрея.

Ребята шоферили на дальних рейсах, возили различные грузы. Исколесили едва ли не всю Россию-матушку. Крепко сдружились, сроднились даже, словно братья добрые. В разные передряги попадали, но из всех выходили с честью. А это было неспокойное время, когда на дорогах шалили лихие людишки, сбиваясь с банды жестокие. Грабили фуры, убивали водителей. Не избежали нападения и Илья и Андреем. Пару раз, правда, уходили от бандитов и даже без особого урона для себя и груза, а на третий тормознул их наряд ГАИ. Здесь, где по обеим сторонам трассы стоял лес густой, отродясь не бывало этого поста. Ребята почуяли неладное, но всё-таки остановились по взмаху полосатого жезла в руках одного из «гаишников».

Илья, прихватив для спокойствия монтировку, вышел из кабины. За ним, поглядывая по сторонам, спрыгнул и Андрей, под курткой сжимая рукоять пистолета, травматического. И тут из близлежащего леска, перепрыгивая через неглубокий овражек, ринулись к ним трое с обрезами наперевес. Один из них уже навёл его на стоящего к нему спиной Илью, но Андрей успел толкнуть друга, а сам, оказавшись на его месте, упал, сражённый пулей.

Лежать бы рядом и Илье с прострелянной головой, да на счастье его нежданно вдруг подрулил свой брат дальнобойщик, да на двух фурах. Быстро оценив ситуацию, не струсили, пришли на помощь. Бандиты, не ожидавшие подмоги, быстренько растворились в лесу, оставив лежать одного из своих на дороге, которого Илья успел угостить монтировкой по голове. Преследовать их не стали, небезопасно это было, на пулю шальную никто нарываться не хотел.

Вызвали милицию, скорую помощь. Андрея довезли до ближайшей больницы, сделали операцию, сказали, что прошла она успешно. Но на утро он умер…

С горестной вестью этой о смерти сына и приехал Илья первый раз в дом Егошевых. С тех пор вот уже шесть лет при каждом удобном случае, а иной раз и в дни выходные, приезжал Илья к дяде Коле, которому он стал как бы вместо сына.

Хозяин, спасённого столь высокой ценой груза, отличил Илью, поднял зарплату и предложил подыскать себе нового напарники. Но разве кто-то мог заметить Андрея? Стать ближе Илье, чем был он? Никто и никогда не смог бы этого сделать. А поступить иначе было для Ильи всё равно, что предать память друга. Илья уволился из фирмы и устроился на автобазу, что находилась в городе Долгопрудном. Возил на недалёкие расстояния щебёнку, кирпич, песок – много чего возил.

…А дождь всё хлестал и хлестал в стекло. По ухабистой, разбитой поселковой дороге подрулил Илья к дому дяди Коли. В одном окошке, задернутом ситцевыми занавесками, горел неяркий свет. Николай Кузьмич по стариковской привычке, выспавшись днём, не ложился едва ли не до рассвета, гонял чаи, вспоминал сына, жену, за год после смерти Андрея, сгоревшую, как свечка. И всегда ждал приезда Ильи. В мороз ли лютый, в лето удушливое или, как теперь в слякотную осень.

Обнялись, оглядели друг друга, прошли в горницу. Николай Кузьмич совсем одряхтел, с трудом передвигался, но не жаловался. Печь была жарко натоплена, дядя Коля любил тепло. Илья как всегда приехал не без гостинцев, за что Николай Кузьмич корил его каждый раз: у него всё есть, к чему ему продукты из города!

Быстро собрал на стол, картошка была ещё тёплая, томилась в печи в горшочке. Тут же капуста собственного посола, огурцы солёные, ветчина. Ну и бутылка беленькой: сам Николай Кузьмич к зелью был равнодушен с некоторых пор, но пол-литра всегда держал для гостей.

– Ты же у меня заночуешь? – спросил он, разливая водку по стопочкам, чтобы выпить на помин души Андрея и супружницы своей Марьи.

– Если не прогонишь, дядя Коль. Намаялся сегодня что-то, устал, – сказал Илья, поднимая стопку.

– Ну, помяни Господи рабов твоих Андрея и Марию в царствие Твоём.

Изголодавшийся Илья, в дороге не удалось перекусить, налегал на еду, Николай Кузьмич чаёк попивал и с удовольствием смотрел, как навёртывает Илья: любо дорого смотреть, когда молодой мужик, работяга, после дня трудового хорошо и с аппетитом кушает. А сам про Андрея своего рассказывал.

Все эти рассказы из детства, юности, из армейских времён друга Илья слышал уже десятки раз, но никогда не отмахивался: мол, знаю об этом, дядя Коля, говорил ты уже. Напротив, слушал внимательно, точно в первый раз, переспрашивал там, где старик ждал, что Илья станет его переспрашивать, уточная. Восхищался, смеялся проказам юного Андрея. А где и вздыхал тяжело, утишал старика, когда у того от воспоминаний на глазах слёзы наворачивались. Но вот о том роковом дне на трассе не поминали никогда, словно наперёд условились: об этом – ни-ни. Слишком больно было вспоминать это и Илье, и Николаю Кузьмичу.

– Андрюшке годика три была, – с улыбкой говорил Николай Кузьмич, отхлебнув чайку. – Хотел он очень, чтобы у него сестренка была, просил нас, мол, хочу сестрёнку. Но Мария моя уже тогда болела, не под силу ей было вновь рожать. Слава Богу, что Андрюшку-то осилила. Ну, вот значит, сестрёнкой мы его не могли обеспечить. Андрюшка обиделся и заявляет как-то однажды: попрошу дядю Васю – это сосед наш был, – он меня любит, он всё для меня сделает! Представляешь? Ха-ха-ха!

Засмеялся и Илья, в очередной раз выслушав этот забавный эпизод из детства Андрея, как и другой. Всегда помогавшего матери подметать дом Андрюша вдруг сказал, что более делать этого не станет, потому что это не мущинское дело!

– Представляешь, сказанул: не мущинское!

А вот следующую историю помешала Николаю Кузьмичу рассказать мелодия песни «Подмосковные вечера», установленная на мобильном телефоне Ильи Дольникова.

Нехотя поднявшись из-за стола, он вышел в сени, где висел его полушубок. Взглянув на экран телефона, недовольно поморщился: звонил начальник автобазы, которому Илья вдруг срочно понадобился. Что случилось – не объяснил, сказал коротко: приезжай как можно скорее.

Не меньше Ильи, а скорее больше расстроился его вынужденному отъезду Николай Кузьмич. Но что поделаешь, работа есть работа.

– А как же ты выпил-то, ничего? – спохватился Николай Кузьмич, провожая Илью.

– Да что я там выпил-то? Пару стопок. – Дольников был мужик крепкий, такому и бутылку засадить, что иному газировки выпить.

– Когда ж тебя ждать-то теперь? – спросил расстроенный старик

– Дядя Коль, не люблю я никаких дат назначать, ты же знаешь. Вот видишь, сегодня думал у тебя остаться, а что получилось? Если быстро с каким-то там срочным делом разделаюсь, может сразу и вернусь. Но повторяю: не жди, как получится.

Однако сам того не предполагая Илья вновь постучал в дверь дома Николая Кузьмича уже через несколько часов, под утро. Выглядел он жутко: насквозь промокший полушубок, лицо, с запёкшейся на нём кровью, было разбито.

– Илюша, да что с тобой стряслось-то? – испугался Николай Кузьмич, впуская Дольникова в дом.

– Беда у меня, дядя Коля, беда…

2

Дед Илюши Дольникова, огромный, седой крючконосый старик внимательно выслушал внука-пятиклассника, объяснявшего, почему он поколотил своего соседа по парте – тот наушничал учителям на своих товарищей, – сосредоточенно помолчал, а затем, убрав могучей пятернёй со лба мальчишки непослушную русую чёлку, пристально посмотрел ему в глаза и убеждённо сказал-похвалил:

– Будя Максим Горький!

Пару лет назад Фёдор Савельевич принёс в дом несколько разрозненных томов из собрания сочинений великого пролетарского писателя, выброшенных кем-то на помойку и, прочитав их от корки до корки, вынес свой приговор, что писатель – мужик правильный справедливый. А за справедливость – это он уже втолковывал внуку, – можно и голову покласть.

– Запомни это, Илюха, и стой всегда за её, как писатель энтот!

Со смертью деда Илюша сделался круглым сиротой. Мать, дочь деда, померла родами, а отец ещё до его рождения растворился где-то на бескрайних просторах страны под названием Советский Союз. Несовершеннолетнего Илюшу определили в детдом, где он впервые на практике познал, каково это, стоять за справедливость.

Труднее всего было отстаивать её на словах, Илюша красно говорить не выучился. Легче – на кулаках, силушкой паренёк обделён не был. Вдобавок к этому он ещё и секцию боксёрскую посещал исправно.

Боксёрские навыки пригодились ему и в армии, когда обнаглевшие донельзя «деды» тотчас же набросились на «салажат», в числе которых оказался и Илья. Тот в обиду себя не дал, да и за тех, кто был рядом, заступился, чего ему, разумеется, не простили. И как-то раз после отбоя прямо в казарме накинулись на него гурьбой, раскидать которую, взятый в окружение, он не смог.

Урон Илья понёс чувствительный, но жаловаться по начальству не пошёл, неприручен был к таким вещам. А, отправившись от побоев, отметелил наиболее рьяных из его обидчиков так крепко, что от него отстали раз и навсегда, хотя и огрызались время от времени, грозя даже пристрелить.

Когда же Илья сам сделался «дедом», никакой дедовщины в своём отделении – а он стал командиром, – не допускал. Его уважали и боялись, перечить ему было себе дороже.

Сержанту Дольникову служба нравилась, ближе к дембелю он подумывал даже связать судьбу свою с армией, да кореш один, Сева Зайцев, тоже командир отделения, сманил его с собой в Сибирь на лесосплав. Работа, мол, настоящая мужская и платят хорошо. Махнём на пару?

Основательно подумав, сержант Дольников согласился. Армейская служба штука, конечно, привлекательная, но ведь охота и страну родную поглядеть, начать с Сибири, а там – видно будет, куда судьба занесёт. Да и деньжонок подкопить – тоже дело. На деньги Илья был не падок, но как ни крути, с ними лучше, нежели без них.

Дембельнулись парни в конце мая, однако, тотчас в Сибирь не поехали, решили недельку-другую дать себе роздых после нелёгкой службы. Сева зазвал одинокого приятеля к себе в Тверь.

У Севы семья большая, отец, мать, братья, сёстры. Приняли его душевно, согрели теплом домашним сироту. Зайцевы как на подбор все были люди мелкого размера, женская часть так и вовсе крошечная. Самый значительный из всех старший брат Севы и тот был Илье лишь по плечо. Оттого Илья и чувствовал себя среди них, как слон в посудной лавке: того и гляди, повернётся неловко и зашибёт кого-нибудь ненароком.

Но как не хорошо было Дольникову среди этих добрых открытых людей, но он засобирался восвояси, отговорившись тем, что перед поездкой в Сибирь хочет на родину свою малую заглянуть, проведать могилки родные.

Вместе с приятелем отбыл и Сева. Уговор меж ними таков был: сначала заехать к Илье (он прописку имел в городе Солнечногорске, что неподалёку от Москвы расположен), а затем побывать в столице. Погулять в меру сил и средств и отправиться в Сибирь.

Сентиментальным человеком Илья не был, даже, наверно, не знал, что это такое. Но, оказавшись после стольких лет в комнате, где прежде жил с дедом, почувствовал, как защемило сердце. Особенно когда увидел на комоде, покрытом внушительным слоем пыли томик Максима Горького, внутри которого, вместо закладки, по-прежнему лежали дедовские очки: так всегда делал Фёдор Савельевич, чтобы не запамятовать, с какого места возобновлять увлекательное чтение.

Побывал Илья и на местном кладбище, прибрался на могилке дорогих своих людей, подправил ограду. Покончив с работой, присел на скамеечку, врытую ещё дедом; Сева, помогавший ему, чем мог, присел рядом. Покурили, помолчали и отправились к выходу.

Перед отъездом Илья попросил соседку по квартире пожилую тётку Любу присмотреть за его «апартаментами», оставив ей ключ.

– Ты далёко ли собрался? – полюбопытствовала она.

– Далёко. Отсюда не видать.

– Надолго ль?

– Как получится.

Москва двух нечастых гостей своих не отпускала до тех пор, пока не оставила с пустыми карманами. На последние гроши Сева отбил телеграмму домой, умоляя выслать деньги. Когда спустя сутки деньги эти были получены, ребята от греха подальше заранее обзавелись железнодорожными билетами, некоторым запасом еды на дорогу и, оставив на вокзале в камере хранения вещи, отправились в последний раз побродить по Москве, расставаться с которой очень не хотелось. Оба тешили себя надеждой, что, заработав денег, они непременно вернуться в этот удивительный город.

В их распоряжении имелось часов десять, поезд отходил поздно вечером, почти ночью. Они погуляли по центру, из любопытства заглянули в некоторые дорогие магазины, именовавшиеся теперь на забугорный лад «бутиками». Чуть ли не насквозь прошли всё бульварное кольцо и, узнав от прохожих, что совсем неподалёку находиться знаменитый на всю страну Парк культуры имени Горького, поспешили заглянуть и туда.

Отстояв изрядную очередь, прокатись бывшие солдатики на американских горках. Понравилось. На резких спусках, словно в бездну падали, аж дух захватывало.

Но ещё большее впечатление произвёл на ребят пивной бар «Пльзень». Судя по названию, там должны были торговать исключительно чешским пивом. Так ли это было взаправду, ребята не знали, скорее всего, нет, однако пиво оказалось неплохим, как и разнообразные к нему закуски. Тут предлагали и незнакомые прежде ни Илье, ни Севе креветки – розовые, с выпученными чёрными бусинками глаз – эдакие морские страшилища, и красные, сочные сосиски с горошком, и шматок горячей колбасы, смазанный пробирающей до мозга костей ядрёной горчицей, и отдающие желтизной ломтики брынзы, и тёмно-коричневые ставридки с капельками застывшего янтарного жира на спинках…

Стоявший напротив ребят за столиком молодой, улыбчивый парень угостил их воблой. Чтобы не выглядеть неблагодарными, Сева притащил на всех пиво, за которым познакомились ближе. Обладателя воблы звали Тимофеем, Тимкой, как он попросил себя называть. Тимка был, очевидно, здешним завсегдатаем, многие входившие в пивной зал приветствовали его, жали руку, о чём-то коротко переговаривались. А один из его знакомцев одарил Тимку бутылкой водки: возвращал, как он почти торжественно объявил, старый должок. Тимка тут же свинтил пробку и, преодолев слабое сопротивление уже разомлевших от пива ребят, разлил белое вино в четыре кружки: четвертая была предназначена для примкнувшего к их компании незадолго до этого средних лет мужчине в красивых роговых очках.

Мужчина страдал с похмелья. У него так сильно дрожали руки, что кружку он подносил ко рту, обняв её за бока обеими ладонями. После водки и повторного пива его здорово развезло, он разулыбался, оглядывая своих случайных собутыльников добрыми пьяненькими глазками из-под красивых роговых очков. Развеселилась и вся компания, послышался беспричинный смех, а после того как появилась и другая бутылка водки – Тимка где-то подсуетился, – очкарика развезло окончательно. Тимка, усмехаясь и подмигивая Илье и Севе, обнял уже еле державшегося на ногах очкарика и повёл из павильона на свежий воздух; Илья и Сева, быстро допив остававшееся ещё в кружках пиво, пошли следом за ними, находясь в самом безоблачном настроении. Впрочем, Сева с полдороги побежал искать туалет, острая нужда заставила.

Тимка с весёлыми матерными прибаутками дотащил с помощью Илья размякшего, словно кусок картона под дождём очкарика до одинокой скамейки под кустом сирени, усадил на неё пьяного собутыльника. Тот, промямлив что-то нечленораздельно себе под нос, тотчас захрапел, уровни голову на грудь.

Оранжевый диск солнца примостился на одной из кабинок «Чёртового колеса», собираясь, видимо, немного покататься. День близился к вечеру, от Москвы-реки повеяло приятной прохладой.

Тем временем Тимка к удивлению Ильи принялся деловито обшаривать карманы спавшего сном праведника очкарика и перекладывать их содержимое в карманы свои. Затем проворно снял часы с руки пьяного человека, не без труда стянул с его пухлого безымянного пальца обручальное кольцо.

– Ты чего творишь-то? – спросил, поражённый этой сценой Илья, вплотную подойдя к оборотистому Тимке.

– Разве не понятно? – ощерился тот, мельком взглянув на удивлённого солдатика.

– Ты почему себе все его вещи забрал?

– А-а, понял! – Тимка вынул из бокового кармана пиджака бумажник очкарика, пошарив в многочисленных его отделениях, вытащил несколько купюр разного достоинства и протянул их Илье. – Извини, старичок, более не могу дать, сам на мели. Ну бери и ступай, а то к поезду опоздаешь.

Кровь бросилась в хмельную голову Илье, враз выбив этот самый хмель. Вся его, не терпящая несправедливости душа, восстала против такой откровенной подлости. Нарочно подпоить человека и обобрать до копейки, лишив его даже обручального кольца! В мгновение ока он скрутил тщедушного Тимку, отнял рассованное им по своим карманам чужое добро, но тут сзади на Илью наскочили какие-то парни, что впрочем, его только раззадорило. Н прошло и нескольких минут, как двое из налетавших уже лежали, постанывая на ухоженном изумрудном газоне, а третий, держась за развороченную скулу, улепётывал со всех ног от разъярённого солдатика.

Когда же Тимка, во время этой недолгой разборки куда-то исчезнувший, вновь появился с куском проржавелой тубы в руках и попытался достать ею Илью по голове, то получил такой сокрушительный удар в челюсть, что, отлетев чуть ли не на метр, упал, ударившись головой об угол скамейки, на которой по-прежнему сладко спал, не ведавший о бушевавших вокруг него страстях, пьяный очкарик.

Наряд милиции, кем-то вызванный, подоспел как раз в ту минуту, когда Илья терпеливо пытался надеть часы на непослушную руку очкарика…

Уже сидя в «Чёрном воронке» Илья сквозь небольшое окошко, перечёркнутое железными прутьями, разглядел неподалёку от машины в толпе любопытствующих Сеню Зайцева. Когда взгляды их скрестились, Сеня опустил глаза и сделал вид, что арестованного хулигана, как нарекли Илью тотчас же в толпе, он не знает.

Дольникову было нелегко доказать, что он не грабил сомлевшего от вина гражданина Кузькина, наоборот, пытался вернуть похищенное Тимкой. Но единственные свидетели происшедшего, задержавшие Илью милиционеры, показывали иное. Тем более в карманах Ильи были обнаружены принадлежащие потерпевшему вещи: кожаный бумажник с некоторой суммой денег, портсигар, обручальное кольцо.

– И как ты это объяснишь? Взял поносить на время? – спрашивал милицейский следователь, начинающий лысеть со лба человек лет тридцати.

Илья честно рассказал, как всё было на самом деле. Однако его слова были против слов задержавших его милиционеров, а им верили больше. Истинный же виновник случившегося Тимка, лежал в больнице. Не столь силён оказался удар Ильи, сбившей его с ног, сколь неудачным приземление на угол скамейки.

Когда же на третьи сутки после ареста Дольникову сказали, что потерпевший Тимофей Березин, так и не приходя в сознание, скончался, положение бедного Ильи стало и вовсе безнадёжным.

Гражданин Кузькин ничего конкретного сказать не мог ни за Илью, ни против него. Помнил только, что пил вместе с Дольниковым и ещё какими-то двумя парнями в пивном зале Парка Горького водку и пиво. И подтвердил, что найденные у Дольникова вещи принадлежат ему. Тимкиных дружков, которые со слов Ильи якобы накинулись на него, разыскать следствию не удалось, как и иных свидетелей происшедшего. На запрос, отправленный по месту жительства Севы Зайцева, последней надежды Ильи, был получен ответ, что гражданин Зайцев после демобилизации домой не заезжал, а сразу отправился работать куда-то в Сибирь, и что адрес его пока не известен.

– А из этого следует, что Зайцев в тот день с тобой не был, – сказал ведший дело Дольникова следователь.

– Но он же был, был! – сокрушался Илья, не понимая, как его друг мог оказаться таким непорядочным человеком.

– Ну хорошо, Дольников, – возразил ему следователь, – допустим даже что он и вправду был с тобой. Только что это изменит-то? На тебе труп – вот главное!

Примерно тоже говорил Илье и назначенный ему адвокат, человек невзрачный и безразличный. Ему очень хотелось поскорее скинуть это не сулящее финансовой выгоды дело, и потому он во всём соглашался со следствием, проведённым отнюдь не образцово.

Илья получил по совокупности статей девять лет колонии строгого режима. Выслушав приговор, он мысленно обратился к своему покойному деду: вот такая она, справедливость, Фёдор Савельевич, за которую, как ты говорил, можно и голову покласть. Вот я её и поклал…

Илью этапировали в Пермский край.

Освободившись, он подался в родные места, по которым истосковался душой. Чуть ли не все девять долгих лет представлял себе, как вернётся домой, как отопрёт ключом, сбережённым для него тёткой Любой, свою комнату и наконец-то останется один. Один!

Весь неблизкий путь до дома лелеял мечты заветные, торопил тянувшееся, будто резина, время. Со станции пошёл знакомой с детства тропинкой, растоптанной за долгие годы, словно валенки. Тропинка провела его сквозь берёзовую рощицу прямо к дому, трёхэтажному, бревенчатому, походившему на барак. А дома… не было! На месте его валялись несколько почерневших, обросших мхом брёвен, обугленные головешки да принесённый безразличным ветром какой-то мусор.

Как вкопанный стоял онемевший от жуткого зрелища Дольников, сжимая сильной рукой ремешок рюкзака, потом пошёл прочь. Узнал вскоре, что дом сгорел пять лет назад от испорченной электропроводки. Несколько человек не выбрались из пламени, в числе которых оказалась и тётка Люба; выживших расселили кое-как.

– А как же со мной быть? – спросил озадаченный Илья в местном отделении милиции, куда зашёл сделать отметку о прибытии.

– Ты ж в Пермском крае сидел – вот туда и возвращайся! – засмеялся весёлый лейтенант, дежуривший по отделению.

Прежде чем податься из родного городка, в одночасье сделавшегося чужим, Илья заглянул на кладбище. Могилки своих насилу отыскал, за тот срок, что он не был здесь, крестов прибавилось изрядно, многих из тех, кто лежал под ними, были Дольникову хорошо знакомы. Вот только последний приют тётки Любы он так и не нашёл.

Долго сидел возле могильного холмика, под которым лежали его мать и дед, курил одну папиросу за другой, хмурился и тяжело вздыхал. Когда солнце цеплять стало остроконечные верхушки сосен, окружавших кладбище, поднялся, поклонился в пояс дорогим покойникам и пошагал на станцию, не ведая, когда теперь снова окажется в родных краях.

На зоне Дольников водил самосвал, получил права. Но найти работу после отсидки оказалось не так-то просто, никто не желал брать бывшего зека.

Устроиться удалось только в одну частную фирму по перевозке грузов, да и то только потому, что возглавлял фирму тоже бывший зек. Здесь Илья и познакомился с Андреем Егошевым.

3

Перепуганный неожиданно-скорым возвращением Ильи Николай Кузьмич, однако не стал сразу наваливаться на парня с расспросами. Помог ему стащить отяжелевший от дождя полушубок, стянул грязные сапоги, привёл в горницу, усадил у печи отогреваться: у Ильи зуб на зуб не попадал. Но старик чувствовал, не от холода это у Ильи…

Николай Кузьмич кусочком ваты стёр запёкшуюся на лице Ильи кровь. Рана выглядела не глубокой, скорее походила на царапину. Проходила она от правого виска через бровь и обрывалась на середине лба. Старик, смочив другой клочок ваты в остатках водки – со стола он ещё не убирал после ухода Ильи, – прошёлся по царапине, Илья лишь слегка поморщился.