- -
- 100%
- +
У синего моря
Он не понял, кто проснулся раньше. Однако первое лениво-сонное движения сделала именно Она. Потом, приподнявшись… нет, приподняв только плечо, Она потянулась к висевшему на спинке стула халатику. Но, тотчас передумав, убрала руку под простынку, подкатилась ему под бочок, уютно устроилась и затихла, блаженно вздохнув. Слов они не произносили, нежились в лёгкой дремоте и чувствовали, что это состояние полусна-полуяви у них сейчас общее, что они наконец-то вместе, что именно это томительно-сладостное единство и есть утреннее приветствие двух влюблённых.
Как здорово, что они приехали сюда! А ведь всё вышло случайно. У неё вдруг поменялся срок отпуска, а Он как раз покончил с хождением в должность и устроился в некую заштатную газетёнку в отдел писем, коих ему сразу надавали десятка два с лишним и обозначили срок рассмотрения: один месяц.
Денег у них было – кот наплакал, и ехать дикарями к морю, поступок, в общем-то, не слишком благоразумный. Кроме того, в этом приморском городке они никого и ничего не знали, догадывались, что в разгар сезона снять даже койку задача не из лёгких. Но им вопреки всякой логике повезло, довольно быстро они сняли небольшую комнатку и вдобавок примыкавший к ней чулан, причём не за такие уж большие деньги.
Им повезло…
Впрочем, нет, везение – это когда незаслуженно, им же досталась своеобразная награда за бесшабашную удаль.
В приоткрытое окно влетела популярная некогда песенка, в этот курортный сезон сделавшаяся вновь хитом:
У моря, у синего моря,
Со мною ты рядом, со мною,
И солнце светит и для нас с тобой,
Целый день поёт прибой…
Она завела руки за голову, сладко потянулась и сказала:
– Залежа-а-алась…
Первое слово в это прекрасное солнечное утро произнесла Она.
– Ну, уж.
– Нет, правда, залежалась, спина немеет.
– Массажик хочешь? – спросил Он.
Она скоренько перевернулась на живот, откинула простыню и уткнулась в подушку. Лица её видно не было, но каждый волосок на её затылке выдавал его выражение – лукавое, какое-то заговорщицкое. Она блаженно предвкушала единство, которое должно было сейчас установиться между его руками и её тронутой лёгким загаром кожей…
Едва касаясь её тела, Он гладил его то продольными, то круговыми движениями, разминал мышцы вдоль позвоночника, переходил на шею, ключицы, плечи и опять нежно гладил, с радостью первооткрывателя ощущал каждое её рёбрышко, спускался всё ниже и ниже…
Сколько ласки впитывала, и в тоже время источало каждая клеточка её роскошного тела! А когда он дошёл до бёдер, дыхание у него перехватило. И о массаже пришлось на некоторое время забыть…
Насытившись друг другом, они в сладкой истоме лежали, чуть прикрыв глаза. Её головка покоилась на его груди.
– Надо всё-таки вставать, – неохотно сказал Он.
Она быстро вскинула голову, сверкнула весёлым взглядом синих, как море глаз и в наигранной обиде надула губки. Он так и впился в них своими жадными губами. И вновь они забыли обо всём на свете…
– И всё-таки надо вставать. Что о нас подумает хозяйка? – прошло ещё с полчаса, прежде чем Она произнесла эти слова.
Они почти одновременно соскочили с кровати по разные стороны её и начали быстро натягивать на себя одежду.
Утренние часы – оказалось к их удивлению, что было-то ещё всего-навсего девять часов, – они всегда проводили на пляже.
Море…
На море они побежали в первый же день, как только сняли комнатку у миловидной женщины средних лет. Бросили вещи и поспешили на пляж. Море открылось им внезапно, из-за пригорка. И теперь каждый раз оно открывалось им так же внезапно, слепило синевой и каждый раз радовало взгляд.
Пляж уже был переполнен, они шли, словно по горной тропе, боясь невзначай наступить на кого-нибудь из загоравших. Им было всё равно, какое место им достанется сегодня, любимых мест они не завели, где-то ведь будет возможность пристроиться и ладно. Без разницы было, долга ли очередь к кабинкам для переодевания, на крайний случай можно было переодеться, обмотавшись полотенцем, искупавшись же, высушить купальные костюмы на себе.
Море…
Сколько бы не было людей на пляже, моря хватит на всех. Уж там на его синих бескрайних просторах они вообще никого и ничего не замечали, будто и не было вокруг никого. Заплывали ли далеко-далеко или же просто плескались поблизости от берега – они были вместе, а это было самое главное.
Вдоволь наплававшись, они лежали на мягком теплом песке и снова были только вдвоём, никого не замечая вокруг.
Лежать удобно в любой позе, касались ли они друг друга или нет, смотрели ли друг на друга или нет – они были вместе и были счастливы тем, что они вместе.
В середине дня, наскоро перекусив в небольшой, битком набитой людьми кафешке, они вернулись домой. Снятая ими комнатка – теневая, раскидистый каштан укрывал её от палящих солнечных лучей.
Он уселся за столик, разложил на нём письма и заставил себя работать: сроки, определённые редакцией для ответов корреспондентам, уже поджимали, но ни одного ответа написано ещё не было.
В минуты работы Он не любил присутствия рядом кого бы то ни было, это мешало, отвлекало. Но к ней это не относилось совершенно. Даже приятно было её неслышимое присутствие. Он знал, что Она не чувствует себя в эти минуты забытой, ненужной, обиженной невниманием. Забравшись с ногами в плетёное поскрипывающее кресло, Она с удовольствием смотрела, как он работает. То хмурит свои выгоревшие на южном солнце соломенные брови, то сосредоточенно глядит в потолок, как будто пытается там разглядеть самое нужное в эту минуту слово. А потом со скоростью хорошей машинистки стучит по клавишам небольшого ноутбука.
На вечер у них никаких планов не было. Да они почти никогда ничего и не планировали, это же скучно, жить по плану.
Они надумали прокатиться на экскурсионном пароходике. Но очередь за билетами, в которой все только и говорили, что на море порывистый ветер и холодно, а одна сердобольная мамаша старательно натягивала своему ребёнку панамку на самые уши, твердя: так нужно, сыночка, так нужно, напрочь угробила романтику морских путешествий, и от поездки они решили отказаться.
Впрочем, замена несостоявшемуся круизу нашлась довольно быстро. Они заприметили поблизости кафе-кондитерскую, почти пустую в это время. Зашли, уселись за свободный столик у окна и заказали торт: кремовый, воздушный, посыпанный тёртым шоколадом. Пусть мучное, пусть сладкое, объяснила Она своё внезапно вспыхнувшее желание, но живём-то один раз! Тем более Она не часто позволяет себе такие вещи. Что же касается фигуры… Ну, в ближайшие двадцать лет ей полнота не грозила.
Другой вопрос, могли ли они позволить себе такие расходы, торт стоил недёшево. А-а, оба беспечно махнули руками, живём-то и вправду один только раз! Главное, что им сейчас было хорошо. Они заказали кофе, какой-то лимонной воды и набросились на кремовый торт. А потом…
Кутить так, кутить! После поедания торта они почти час прогуливались по приморским бульварам и, набредя случайно на какой-то ресторанчик, откуда доносилась ненавязчивая музыка, заглянули и туда. Им хотелось посидеть на веранде, посмотреть на догоравший закат, послушать плеск волн…
Она первой вбежала по ступенькам и столик – им же не может не повезти! – свободный столик сразу нашёлся! И как раз на веранде! Они провели вместе весь день, и сейчас они были вдвоём, но как-то по-новому вдвоём. Как это – они вряд ли бы смогли объяснить. Да и к чему какие-то объяснения!
Всё казалось вкусным, а напитки, подаваемые кудрявым официантом с лицом забулдыги, прохладными.
На эстраде появилась певица. Не трудно было догадаться, что она будет петь.
…Прозрачное небо над нами,
И чайки кричат над волнами,
Кричат, что рядом будем мы всегда
Словно небо и вода…
– Сколько раз слышала эту задорную песенку, а не знаю о ней ничего.
– Есть наш старый фильм – «Нежность» называется, она оттуда. Хотя песня – японская, а вот русский текст Дербенёв написал.
– Не смотрела, к сожалению… Хороший фильм?
– Хороший.
Певица пела не ахти как, но слушавшим нравилась. Она выступала в манере, совершенно не мыслимой, скажем, в Москве, но вполне подходящей для курортных городков: она будто вовсе и не выступать пришла, а просто так, сидя среди друзей, вдруг встала, поднялась на сцену и запела.
А над морем, над ласковым морем
Мчатся чайки дорогой прямою.
И сладким кажется на берегу
Поцелуй солёных губ…
Эта песня живо нашла отклик в их душах. Он накрыл своей рукой её руку. Они долго и неотрывно смотрели друг другу в глаза. Представилось, что они где-то совершенно одни и это она поёт для него. А может быть они и не одни вовсе, но всё равно это она поёт только для него, хотя слушать её могут все, пожалуйста, не жалко.
Неподалёку от веранды, когда они покинули уютный ресторан, они обнаружили чистый, с нежным песком и в тоже время ничуть не походивший на пляж, кусочек берега.
– Надо будет наведаться сюда днём, – предложила она. – Здесь наверно мало народу.
Но днём это днём, а сейчас ни с чем не сравнимое ночное купание нагишом…
В первый же день на юге они набрали морской воды в бутылки и обтирались ею перед сном. Она вспомнила, что когда-то мама говорила ей, что эта процедура способствует хорошему сну. Спалось им действительно хорошо, от обтирания ли морской водой или же от накопившейся за день усталости – неизвестно.
Однако вряд ли полезно всю ночь сохранять на своём теле морскую соль. Он предложил сделать всё немного иначе: на ночь они обязательно купались, а потом неподалёку от их комнатки под развесистым каштаном обливались водой из колонки. Соль смывалась с кожи, но солёный морской привкус оставался на губах. И крепкий глубокий сон не заставлял себя долго ждать…
Ночное купание стало для них почти традицией, однако сегодня, уйдя так сказать в загул, они не озаботились прихватить с собой купальные принадлежности. Но какое это имеет значение на пустынном ночном берегу?
О, как прекрасна была вода! Тёплая, нежная, она, казалось, в сто раз была теперь добрее, нежели днём!
Когда Он только ещё вошёл в воду, Она уже плавала. Потом они поплыли вместе по лунной дорожке, как бы разделявшей море на две части.
Возвращались домой поздно, была уже ночь. Они шли по узкой улочке, по обеим сторонам которой стояли акации.
Стук её каблучков – праздник. Каждое касание друг друга – праздник. Появлявшиеся и исчезавшие тени – праздник. Лица их, на короткое мгновение возникавшие в свете редких фонарей – праздник. Полумрак, таинственная торжественность негромко вздыхавшего моря – праздник. Запах цветов – праздник! праздник!! праздник!!!
И вот они дома. Божественный, проникающий в душу трепетный холодок охватывает их тела. Он берёт полотенца, и они идут к колонке. И начинают обливаться, осторожно, чтобы не разбудить никого в доме.
Они даже не смотрят на наготу друг друга, но всё равно видят. Они видят то всё сразу, словно со стороны, то малюсенькие детали. Он долго потом помнил стекавшую по её груди прозрачную, как слеза, капельку воды. А сколько очарование было в этой влажной, едва заметной водяной дорожке, оставшейся на её молодой светло-кремовой коже…
Они поливают друг друга водой и словно придерживают её прикосновением ладоней, затем путешествуют по телам друг друга полотенцами, вспыхнувшее в их молодых телах желание сводит их с ума, они обнимаются…
Расцепить объятья они не в силах. Они так и идут к постели, словно сиамские близнецы, сросшиеся спереди. Идти чертовски неловко, шаг медленный, осторожный, как бы на ощупь – ведь и упасть недолго. Но даже помыслить, чтобы разорвать объятья хоть на секунду они не могут.
И только чуть позже, оказавшись в своей комнатке, наступает тот долгожданный, нестерпимо-прекрасный миг, когда они в лихорадочной поспешности падают на прохладные простыни и, наконец, становятся единым целым…
Они счастливы, Боже, как они счастливы! Будь это медовый месяц, кто подивился бы этой ненасытной жадности сладостных ощущений! Но это длится у них уже второй год, а радость от обладания друг другом всё такая же неизбывная, как и в первый раз.
Будет ли так всегда? Что толку думать об этом! Но сейчас и представить себе невозможно, что это когда-то может кончиться. Как? Разве эта вечная новизна ощущений может иссякнуть?!
Нет, в это не верит сейчас ни Он, ни Она. Может это и бывает у кого-то, но только не у них!
Говорят, что всё когда-либо кончается и ратуют за какую-то искусственную новизну отношений, за умение представлять себя по-новому. Но природу не обманешь. Рано или поздно искусственная новизна станет утомлять, раздражать. А настоящая любовь тем и ценна, что сама несёт новизну!
Ты со мною, ты рядом, со мною
И любовь бесконечна, как море,
И солнце светит и для нас с тобой,
Целый день поёт прибой.
Вьюга
Было уже поздно, но в окне второго этажа по-прежнему горел свет. Сквозь лёгкие тюлевые занавески был виден силуэт женщины, неспешно, точно в задумчивости, прохаживавшейся по комнате. Вдруг она остановилась у окна, решительным взмахом руки откинула занавеску и прильнула лицом к оконному стеклу. Наблюдавшей за нею мужчина инстинктивно отпрянул назад и укрылся за опушенной снегом берёзой, хотя предосторожность эта была излишней: фонари не горели, двор тонул во тьме.
Она не увидела его, но сердцем почувствовала, что он где-то рядом, этот странный мужчина с седыми висками. Некоторое время она, зябко кутаясь в шаль, пристально вглядывалась во вьюжную темноту, потом, задёрнув занавески, отошла от окна и вскоре потушила свет.
Постояв ещё некоторое время в своём укрытии и, почувствовав, что ноги его окончательно застыли, мужчина побрёл прочь.
Вьюга завывала всё сильнее и сильнее, беспощадный ветер пронизывал до костей, редкие в этот час прохожие, подняв воротники, спешили домой, в тепло. Слегка задыхаясь от дувшего в лицо ветра, мужчина шёл, прикрываясь ладонью от летевшего в глаза снега.
Он почти не спал в эту ночь, много курил, думал и лишь под утро забылся коротким сном, однако по выработанной годами привычке в шесть часов был уже на ногах. Но чувствовал себя разбитым; болела голова и знобило. Смерив температуру, понял, что заболел. Выпил чаю с мёдом, принял порошок и залез под одеяло. Идти ему никуда не нужно было.
Андрей Филиппович Поклунин, майор в отставке, числился безработным, банк, где он служил в охране, лопнул. Несмотря на возраст (48 лет), семьёй он не обзавёлся. Сначала кочевая армейская жизнь тому помехой была, потом тяжёлое ранение и последовавшая за этим мимолётная встреча с женщиной на борту самолёта «Ан – 12», вёзшего «груз 200» из Афганистана. То ли так действительно совпало, что иного транспорта не имелось, то ли отправлявшие его люди решили, что вскоре майор сам превратиться в «груз 200». В чреве этой железной птицы самоотверженная медсестра дважды «запускала» майору отказывавшееся работать сердце.
Как ни странно, но, находясь в полубессознательно состоянии, Поклунин отчётливо запомнил облик своей спасительницы. Чуть удлиненное лицо, нежный подбородок, карие, с зеленцой глаза и непослушная прядка каштановых волос то и дело выбивавшаяся из-под белой шапочки.
– Как вас зовут? – пересохшими губами прошептал он, но, истратив на произнесение этой фразы остаток сил, вновь потерял сознание и ответа не услышал.
Из армии Поклунина комиссовали, положили неплохую пенсию, на которую можно было нормально жить. Но сидеть без дела молодому мужчине не пристало, он устроился в первый отдел одного режимного предприятия. Определившись с работой, занялся личной жизнью. Во что бы то ни стало, он намеривался разыскать спасшую его медсестру. Однако никто из бывших однополчан не смог назвать Поклунину её имя, а доктор, летевший тогда вместе с ними, был вскоре убит. Правда некоторые с небольшой долей уверенности назвали имена похожих по описанию майора девушек, он встречался с ними, но не одна из них не оказалась той самой…
Он всюду искал её, искал в военных госпиталях, так или иначе связанных с Афганской войной, искал по больницам и даже районным поликлиникам. Но сколько их было по всему Советскому Союзу! Отчаявшись, он даже подумал, что образ той девушки ему просто пригрезился, в том состоянии между жизнью и смертью, в котором он пребывал, это было вполне возможно. Однако что-то подсказывало ему, что та девушка всё-таки была в реальности.
Сердобольные друзья несколько раз пытались его женить, и претендентки подбирались удачно: не дурны собой, с покладистым характером. И Поклунин отчасти был готов связать
себя узами Гименея, но в решающий момент перед его мысленным взором представал образ кареглазой девушки в белой шапочке…
Прошло больше десяти лет.
В тот день Поклунин возвращался домой в мрачном настроении. Банк, где он служил в охране, готовился со дня на день объявить себя банкротом; служащим предложили подыскивать новые места. У Поклунина запасных вариантов трудоустройства не имелось, не озаботился раньше, думал, что банк – учреждение надёжное, не прогорит ни при каких обстоятельствах. Всё получилось наоборот.
Под стать настроению новоиспечённого безработного выдалась и погода. Низкие серые тучи, моросящий дождик, порывистый ветер, забавлявшийся тем, что срывал с беспечных прохожих головные уборы и безжалостно швырял их в грязь или лужи. Как обычно, Поклунин путь от метро до дома сократил, шёл дворами почти пустынными в эту ненастную пору.
Женщина в сером плаще и серой же вязаной шапочке вышла из подъезда и только распахнула над головой зонтик, как новый порыв ветра, словно хулиганистый подросток, дерзко вырвал его из её рук и, бросив на асфальт, потащил, подбрасывая и перевёртывая, шедшему навстречу Поклунину. Он не растерялся, ловко поймал беглеца и даже немного успел очистить от налипшей грязи, пока хозяйка зонтика, слегка запыхавшись в отчаянной погоне, не подбежала к нему со словами благодарности. Поклунин скромно оценил свои заслуги в этом пустяковом деле. Возвращая женщине зонтик, поднял на неё глаза. И едва не вскрикнул от неожиданности: это была та самая его спасительница из самолёта, которую он безнадежно искал столько лет! Конечно, она немного изменилась, но узнать её можно было без труда. Та же каштановая прядка волос, выбивавшаяся из-под вязаной шапочки, карие глаза…
Женщина не узнала его, увлечённая борьбой с непослушным зонтиком – одна из его спиц чуть согнулась и никак не желала распрямляться – не заметила, какое ошеломляющее впечатление произвела на мужчину. Быстро придя в себя, Поклунин помог ей справиться с непокорной спицей, придав ей надлежащее положение. Поблагодарив его в очередной раз, она раскрыла над головой пёстрый купол зонтика и быстро зашагала прочь, а он ещё долго стоял на месте, как вкопанный, не в силах поверить в случившееся. Где он только не искал её, в какие города не наведывался, а она, наверно, всё это время жила неподалёку от него!
Когда он, наконец, опомнился и бросился за ней вдогонку, было уже поздно: она, по всей видимости, уехала на автобусе только что отошедшим от остановки.
И вот тут он испугался так, что внутри у него всё похолодело: а ну как не живёт она здесь, просто случайно оказалась в этом районе, а в подъезде пережидала дождь?
Спустя пару дней он успокоился, она жила в том доме, из которого выходила. Друзья навели справки в домоуправлении. Узнал и её имя – Тамара. Тамара Евгеньевна Добрышева, проживавшая в однокомнатной квартире на втором этаже пятиэтажного дома.
Несколько дней спустя он подкараулил её на автобусной остановке, но она, кажется, не обратила на него внимания. А он оробел, точно школьник и подойти к ней не решился. Раньше всё казалось проще, стоит только найти её, но теперь… Кто он для неё? Один из сотен тех солдат кого она когда-то спасла и, разумеется, не помнила. Имеет ли он право врываться в её жизнь? Когда же он увидел её поздно вечером возвращавшуюся домой под руку с каким-то мужчиной, почувствовал себя и вовсе лишним.
С неделю после этой встречи он не наведывался во двор её дома, но однажды, словно какая-то неведомая сила подняла его и погнала под окна квартиры Тамара Евгеньевны. Почти два
часа, жадно высматривая её силуэт в оконном проёме, провёл он во дворе, невзирая на отчаянную вьюгу. Неугомонный ветер прожигал до костей, но он всё стоял и стоял на своём посту, не в силах уйти. Как результат – озноб, головная боль и высокая температура, уложившая его в постель.
Врача вызывать он не стал, лечился средствами подручными. Хотя шальная мысль взбрела в голову. Он звонит в районную поликлинику и через полчаса в его квартире появляется доктор Добрышева…
Тамара Евгеньевна не находила себе места. Который день уже она не встречала мужчину с седыми висками. Не было его ни на автобусной остановке, не появлялся он возле её подъезда и во дворе замечен тоже не был: она все глаза проглядела. Может быть всему виной тот единственный случай, когда она возвращалась домой не одна?
Это был муж подруги, у которой она засиделась в гостях и он, человек галантный, не мог допустить, чтобы в столь поздний час женщина возвращалась домой одна. А мужчина с седыми висками как раз в это время стоял возле её подъезда, но тотчас ушёл, как только увидел их. Не могла же она броситься за ним вдогонку и объяснить, кто провожает её и почему!
После этого она больше его не видела, но чувствовала, что причина его внезапного исчезновения кроется не в этом. Ведь раньше он тоже иногда пропадал на несколько дней, но это не вызывало у неё такой тревоги. Теперь же страшное беспокойство овладело её душой: с ним что-то случилось, она почти уверена была в этом. Может быть, именно сейчас ему нужна помощь, но она не знала, где его искать. Она не знала даже как зовут этого странного мужчину, так вдруг и так властно завладевшего её сердцем.
Как это не понятно всё-таки. Они едва ли обменялись несколькими ничего не значащими словами, когда он поймал улетевший от неё зонтик. И она, взрослая, тридцативосьмилетняя женщина, как девчонка безоглядно влюбилась в человека, которого видела первый раз в жизни! Нет, такого не может быть, всё это ей только пригрезилось. От одиночества так бывает. Все пройдёт. День-другой и глупые фантазии выветрятся из её души.
Минуло ещё три дня, мужчина с седыми висками не появлялся, он видимо тоже понял, что всё это ни к чему. Тамара Евгеньевна почти успокоилась.
В один из вечеров, когда за окном вновь неистовствовала вьюга, скорее машинально, чем надеясь на что-то, она подошла к окну и, отдёрнув лёгкую тюлевую занавеску, выглянула во двор. Сначала ей показалось, что нехорошую шутку с ней сыграл фонарь, раскачивавшейся на ветру, но, прильнув к холодному стеклу, она поняла, что это не игра света и тени, это действительно он! Продуваемый всеми ветрами, словно капитан на мостике корабля он стоял возле запорошенной снегом берёзы и смотрел на её окна.
Первый порыв у Тамары Евгеньевны был распахнуть форточку и крикнуть ему что-нибудь, она даже взялась за щеколду. Но окно было тщательно заклеено бумажной лентой, а щели в рамах плотно заткнуты тряпичными лоскутьями.
Мужчина тем временем сделал шаг назад, должно быть оступился или хотел размять озябшие ноги, но Тамаре Евгеньевне подумалось, что он уходит, уходит, чтобы более не вернуться никогда. Смутно соображая, что делает, она кинулась в прихожую, сорвала с вешалки шубейку и, не без труда справившись со своенравным замком, бросилась вниз по лестнице.
Подъездная дверь простужено проскрипела и выпустила её на улицу. Налетевший порыв ветра швырнул в лицо выбежавшей Тамаре Евгеньевне колючую горсть снега, она задохнулась, ослепла, а когда открыла глаза, он был уже рядом.
– Как вас долго не было… – с лёгким упрёком в голосе сказала она.
– Я болел, – ответил Поклунин и, заметив в её глазах неподдельный испуг, поспешил успокоить: – Ничего страшного, обычная простуда.
– Пойдёмте, – решительно сказала Тамара Евгеньевна и, взяв его за руку, повела в дом. Только очутившись в тепле, оба поняли, как замёрзли.
– Раздавайтесь, проходите, я поставлю чай.
…Они сидели в небольшой, уютно убранной комнате с тюлевыми занавесками на окнах в удобных креслах за маленьким столиком и пили чай с малиновым вареньем. В углу голубым светом горел торшер, а за окном протяжно завывала вьюга, точно завидовала счастью нашедших друг друга людей.
Было уже далеко за полночь, когда Поклунин собрался уходить. Вечер получился прекрасным, они много говорили, для первого раза этого было достаточно. Она заботливо укутала шарфом его распаренное горячим чаем горло; Поклунин, наклонив седеющую голову, коснулся губами её маленькой, крепкой руки. Уже отбросив задвижку с входной двери, он обернулся и, ласково глядя в её полные счастья глаза, сказал: