Формы разговора

Erving Goffman

Forms of Talk

© ООО «Книгократия», 2026

«Поворот к языку» в версии Эрвина Гоффмана, или социологический набег на владения лингвистов

Предисловие переводчика

«Формы разговора», последняя книга Эрвина Гоффмана[1], вышедшая незадолго до смерти её автора, обычно не включается в список главных «хитов» этого выдающегося мыслителя ХХ века через запятую с такими знаменитыми (и давно переведёнными на русский) работами, как «Представление себя другим в повседневной жизни», «Ритуал взаимодействия» и «Тотальные институты», и это вполне объяснимо. В конце 1950-х – 1960-х годах, когда были написаны эти принёсшие их автору прижизненную славу вещи, Гоффман был одной из главных «звёзд» американской социологии, но в 1970-х естественный процесс смены поколений исследователей и трансформация научных парадигм заставили его избрать самую очевидную (и, не исключено, самую эффективную в такой ситуации) тактику игры на чужом поле – от обороны. Рассматривая «Формы разговора» и другие поздние работы Гоффмана в самом широком контексте, можно утверждать, что они представляют собой реакцию на знаменитый «поворот к языку» – или лингвистический поворот – в социально-гуманитарном знании, начавшийся в середине столетия и окончательно состоявшийся к 1970-м годам[2]. Если вспомнить известное сравнение социологии с боевыми искусствами, принадлежащее Пьеру Бурдьё, и рассуждения Рэндалла Коллинза о динамике борьбы за пространство внимания в интеллектуальном поле, то Гоффману пришлось искать особые приёмы защиты своей дисциплины в столкновении с оппонентом, завладевшим как минимум эмоциональным преимуществом. Искомой тактикой социолога, на чью территорию претендуют лингвисты, оказывается набег на их конвенциональную область (см. ниже) – стремительные разящие удары с последующим возвращением в собственный лагерь, которым предшествует скрупулёзный поиск уязвимых мест в наступательных линиях противника.

Как следствие, в довольно обширном пространстве между социологией и лингвистикой «Формы разговора» занимают весьма специфическую нишу, которую не так-то просто идентифицировать сходу. Прежде всего, это не работа – а точнее, сборник работ, учитывая структуру книги, включающей несколько совершенно самостоятельных текстов, – по социолингвистике, хотя она написана социологом, а её основная тематика, разговорная речь, будто бы является чем-то вроде интеллектуальной собственности лингвистов. Но, несмотря на обилие лингвистической терминологии и глубокое погружение в лингвистическую проблематику, Гоффман всецело остаётся в рамках социологии, хотя для многих социологов «Формы разговора» наверняка окажутся весьма специфическим чтением – именно в силу большого объёма инородного для их дисциплины материала, особенно в сравнении с классическими гоффмановскими произведениями конца 1950-х – 1960-х годов. Что же касается лингвистов, то кое-кто из них определённо воспринял эту книгу как «красную тряпку для быка»: слишком уж много в ней ставится неудобных вопросов для тех, кого Гоффман иронично именует словом grammarians – специалистов по теоретической грамматике и (в переносном значении) филологов-педантов[3].

Между тем, учитывая, что социолингвистика к концу 1970-годов уже получила институциональное оформление, не надо думать, будто Гоффман намеренно сжигает мосты между социологией и лингвистикой. Напротив, он подчёркивает их всевозможные пересечения, но даёт понять, что эта связь имеет отчётливо иерархический характер. Лингвистика в «Формах разговора» определённо предстаёт младшим партнёром социологии в исследовании той реальности, которая куда более фундаментальна и масштабна, чем язык, – реальности человеческого взаимодействия.

«Формы разговора» во многом являются продолжением предшествующей книги Гоффмана «Анализ фреймов» (1974), в особенности её последней главы, «Анализ фреймов разговора», где уже намечены основные линии дискуссии с таким новым на тот момент направлением исследований на стыке лингвистики и социологии, как конверсационный анализ (conversational analysis), или анализ разговорных взаимодействий. Уже упомянутый Рэндалл Коллинз, крупнейший американский социолог конца ХХ – начала ХХI века и один из главных продолжателей дела Гоффмана, указывает, что само возникновение этого направления было результатом массового распространения такой технологической инновации, как портативные магнитофоны, благодаря которым учёные, использовавшие методы включённого наблюдения, получили возможность предельно подробно протоколировать вербальные интеракции (см. [Коллинз 2009: 284–285]). Эта, на первый взгляд, бытовая технологическая революция чрезвычайно расширила возможности этнометодологии – эмпирической школы во главе с ещё одной «звездой» американской социологии 1960-х годов, Гарольдом Гарфинкелем, который бросил вызов своему учителю Толкотту Парсонсу, объявив его структурный функционализм чрезмерно абстрактным и умозрительным.

Конверсационный анализ стал закреплением этой – определённо ситуационной – победы «микро —» над «макро —», поскольку его основатели, Харви Сакс и Эммануэль Щеглофф, усматривали в новой технологиии получения данных о разговорах не просто способ радикального расширения эмпирической базы для исследования социальных взаимодействий. Сакс, отмечает Коллинз, предположил, что именно в этих данных должна присутствовать «вся социальная структура, воплощённая в самóй языковой практике», а Щеглофф рассматривал конверсационный анализ как воплотившуюся мечту любого учёного – обнаружить тот самый истинно научный метод, имеющий дело с «первичными данными, на основе которых строятся обобщения о речевых практиках, которые конституируют общество… Ни одна из областей социальной жизни не изучалась до этого в таких деталях» [Коллинз 2009: 285].

Появление конверсационного анализа и было характерным симптомом «поворота к языку» в социологии, её закономерным шагом навстречу лингвистике[4], которая сама претендовала на статус «теории всего» ещё с момента своего зарождения в недрах классической немецкой философии – достаточно вспомнить знаменитую максиму Вильгельма фон Гумбольдта «Язык народа есть его дух, а дух народа есть его язык». К 1960-м годам это давнее притязание на универсальность окончательно оформилось в виде глобального «бума» структурализма, к которому в целом можно отнести и такое направление, как генеративная лингвистика Ноама Хомского и его коллег, претендовавшая на обнаружение предельных грамматических оснований языка. Наконец, в этот же период происходит взлёт семиотики, недвусмысленно заявлявшей о том, что мир есть текст, знаковая система, поддающаяся расшифровке при помощи набора правил, а отсутствие знака – тоже знак. Последние работы Гоффмана, собственно, и представляют собой социологическую рефлексию над этой сменой интеллектуальных мод[5].

Сам Гоффман сыграл в становлении конверсационного анализа не менее значимую роль, чем главный «прародитель» этого направления Гарфинкель. «Гоффман – для меня это был шок, – вспоминал через много лет после смерти одного из своих учителей Эммануэль Щеглофф. – Он открыл мне глаза на область исследования, о существовании которой я даже не подозревал, хотя в студенческие годы много изучал социальную психологию… Мысль о том, что в маленьких сценах взаимодействия скрыт целый мир, доступный для исследования, была откровением… [Гоффман] открыл целую потенциальную область работы, существование которой я раньше не осознавал как „поле исследований“»[6].

В то же время необходимо учитывать особую позицию Гоффмана в рамках четырёх ключевых социологических традиций, которые выделяет Коллинз. Вопреки расхожему представлению о Гоффмане как о символическом микроинтеракционисте, Коллинз подчёркивает, что те самые знаменитые гоффмановские работы, в центре которых находится анализ ритуалов повседневной жизни, принадлежат к совершенно другому магистральному направлению социологической мысли – традиции Эмиля Дюркгейма с её важнейшим текстом «Элементарные формы религиозной жизни». Гоффман, указывает Коллинз, «открыто следует идее Дюркгейма о том, что в дифференцированном современном обществе боги изолированных групп уступили культу единственного сакрального объекта, которому причастны мы все: культу индивидуального „я“» [Коллинз 2009: 232]. Кстати, на этом же моменте делает акцент и Щеглофф, напоминающий, что для такого поклонника Дюркгейма, как Гоффман, ритуал был «сердцем социологии в изучении взаимодействия» [Schegloff 1988: 92].

Другое дело, что представление об этом индивидуальном «я» у Гоффмана имеет мало общего с классическим трансцендентальным субъектом европейской философии – здесь он, скорее, следует за основателем символического интеракционизма, американским философом Джорджем Гербертом Мидом, который настаивал на сложной, многослойной структуре «я» (см. ниже)[7]. Этот момент принципиально важен для понимания фундаментальной критики лингвистического и семиотического анализа, которую Гоффман предпринимает в «Формах разговора», проблематизируя такие неделимые для традиционных лингвистов концепты, как «говорящий» и «слушающий». Эту операцию, конечно, можно сравнивать с деконструкцией трансцендентального субъекта, которую примерно в это же время предпринимали французские постструктуралисты, однако задача-максимум Гоффмана отнюдь не заключается в том, чтобы провозгласить в духе Мишеля Фуко, что «человек мёртв, и не о чем плакать». Обнаруживая за «говорящим» разнообразие «форматов продуцирования» речи, а за «слушающим» (точнее, слушающими, включая подслушивающих) – дифференцированную систему фреймов и статусов участия в разговоре, – Гоффман демонстрирует, что эти ключевые фигуры семиотического и лингвистического анализа представляют собой не конечные инстанции, а, напротив, отправные точки. Ту же операцию он проделывает с такой самоочевидной для лингвистов вопросно-ответной структурой разговора: реплики – вербальные ответы на вопросы – оказываются лишь одной из разновидностей реакций, которые могут быть и чисто невербальными, когда на вопрос «Который час?» в шумной обстановке мы отвечаем на пальцах. И наоборот, «реактивные возгласы» типа разнообразных междометий, «неслов» и ругательств, которым современные Гоффману лингвисты не уделяли особого внимания, способны выступать безошибочным маркером социальной ситуации[8].

В результате Гоффман разрушает границу между сконструированными лингвистами сущностями и внешней – экстралингвистической – реальностью. Рассмотрим прекрасный пример из статьи «Реплики и реакции», первого – и самого сложного – текста из «Форм разговора»:

A: [Входит в новой шляпе].

B: [Качая головой] – Нет, она мне не нравится.

А: – Теперь-то мне понятно, что это хорошая шляпа.

Участников этого выдуманного Гоффманом короткого диалога можно в традициях учебников по теоретической грамматике назвать «Джоном» и «Мэри», но, в отличие от типичных учебных пособий, блестяще высмеянных Эженом Ионеско в пьесе «Лысая певица», эти условные Джон и Мэри даже в таком предельно коротком отрывке диалога при минимальных затратах воображения предстают совершенно живыми людьми в довольно конкретной жизненной ситуации. Мэри, которой, похоже, надоел брак с Джоном, решает реанимировать его, предложив Джону «сменить имидж», а когда тот приходит домой в новой шляпе, конечно же, понимает, что у мужа было несколько иное представление о том, каким этот имидж должен быть. Последующее развитие этого диалога между супругами на грани развода каждый, кто оказывался в подобной ситуации, легко может представить сам[9].

Итак, «реальным контекстом высказывания является не речевое общение, а некое сложное в физическом смысле, экстралингвистическое действие, где слово могут брать экстралингвистические события» [cм. ниже]. Однако в «Репликах и реакциях» перед нами пока и правда предстаёт «Гоффман драматургический», поскольку этот важнейший тезис утрированно иллюстрируется выдуманными примерами – предела виртуозности Гоффман достигает, приводя несколько десятков вариантов ответа на банальный вопрос «Который час?» (см. ниже). Но в следующих текстах, вошедших в «Формы разговора» – прежде всего в заключительной статье о «ляпах» радиодикторов, – мысль о принципиальной роли экстралингвистических факторов в речи, которую мы слышим, получает наглядное эмпирическое обоснование. Всякому известно, что высказывания, «вырванные из контекста», могут приобретать совершенно иной смысл, но часто ли мы задумываемся о том, что этот контекст во множестве случаях вообще не является языковым? Вот один из наиболее показательных примеров, который Гоффман приводит в статье «Точка опоры» – пожалуй, центральном тексте «Форм разговора»[10]. Представим себе двух автомехаников, которые одновременно чинят машину на протяжении довольно долгого времени без визуального контакта друг с другом (например, они лежат под автомобилем с разных сторон). Запись их разговора на протяжении этого периода будет представлять собой длинные промежутки молчания, перемежаемые различными репликами, смысл которых невозможно восстановить без наблюдения за тем, что именно делают механики в момент произнесения слов, да и то для полного понимания слов мы, скорее всего, должны как следует вникнуть в их ремесло[11].

Именно здесь возникает важнейший для поздних работ Гоффмана термин «фрейм», который в момент их написания был для социальногуманитарных дисциплин примерно таким же новшеством, как и кассетные магнитофоны. Традиционно считается, что первым исследователем, который ввёл в научное поле это вполне бытовое слово (в предметном смысле framе – это оконная рама) ещё в 1950-х годах был антрополог Грегори Бейтсон, чьи идеи легли в основу нейро-лингвистического программирования (НЛП), хотя концептуализировал его именно Гоффман в своей уже упоминавшейся работе «Анализ фреймов» (1974). Во избежание банального цитирования чужих дефиниций – помимо собственного гоффмановского определения: «перспектива восприятия, создающая формальные определения ситуации, „знание как“» [Гоффман 2003: 70], – попробую объяснить, что такое фреймы и фрейминг, на примере, который, возможно, счёл бы удачным сам автор «Анализа фреймов» и «Форм разговора», привлекавший для своих работ множество примеров из драматургических жанров.

Главный герой знаменитого фильма Микеланджело Антониони «Фотоувеличение» (Blow-up) (1966) – модный лондонский фотограф – постоянно ищет неожиданные возможности для съёмок (frame – это ещё и «фотокадр», «рамка для фотографии») и однажды, в перерыве между несколькими фотосессиями, оказывается в почти безлюдном парке, где кроме него находятся только мужчина и женщина, которые как будто захвачены романтическими отношениями. Они о чём-то говорят – в терминах Гоффмана статус участия фотографа в этом разговоре можно определить как «подслушивающий», – но из-за ветра он не слышит их слова, поэтому приходится полагаться на визуальный фрейм (здесь вполне уместно вспомнить рассуждения Гоффмана о том, что даже глухой «сможет почерпнуть существенную социальную информацию из того, что способен увидеть», см. ниже). Фотограф тут же начинает снимать пару на камеру, но его замечает женщина, требуя прекратить съёмку – мужчина же тем временем куда-то исчезает. Как будто почувствовав, что перед его глазами происходит что-то не то, фотограф возвращается в свою студию, незамедлительно начинает проявлять плёнку и после многократного увеличения кадров обнаруживает, что ему удалось заснять убийство – на одном из снимков из кустов в парке высовывается дуло пистолета, а на другом тело мужчины лежит в траве. Первоначальный фрейм, в котором фотограф видел эту ситуацию, оказывается сломанным, но, если бы не фотоувеличитель (ещё одно техническое изобретение, позволяющее, как и магнитофон, получать предельно точные детали социального взаимодействия), он бы так и не догадался, что на самом деле происходило у него перед глазами. Иными словами, в повседневной жизни мы всегда имеем наготове фреймы – рамки предпонимания, – позволяющие нам вполне успешно «считывать» смысл тех или иных ситуаций: парочка гуляет по парку – скорее всего, это влюблённые. Но порой бывает так, что мы интерпретируем очевидные ситуации в неверном фрейме – каждый наверняка вспомнит похожие случаи из собственной жизни[12].

Здесь хотелось бы вновь заострить внимание на том, что при всём внешнем сходстве гоффмановского подхода к фигурам говорящего и слушающего с деконструкцией говорящего субъекта (канонический пример – работа Жака Деррида «О грамматологии») Гоффман преследует совершенно иные конечные цели, чем французские критики притязаний структурной лингвистики на открытие универсальных методов анализа языка. По сути дела, Гоффман занимает позицию, подозрительно напоминающую структурализм, допуская в «Репликах и реакциях», что описываемые им «фундаментальные системы фреймов сами образуют некую систему фреймов – систему систем (framework of frameworks)» (см. ниже). Эта установка предельно чётко конкретизируется в заключительной части «Лекции», одного из главных поздних текстов Гоффмана, где он без малейшей тени своей легендарной иронии заявляет:

«Организованное выступление может отражать, выражать, очерчивать, изображать реальный мир, реальный, упорядоченный, в некотором смысле единый мир, который поддаётся постижению, всё-таки существует… Именно в этом, несомненно, и заключается подлинное обязательство лектора. В какой бы сфере он ни специализировался, лектор подписывается под одним и тем же контрактом и служит одному и тому же делу – защищать нас от вздора с открытым забралом и всерьёз показывать, что лекция способна транслировать осмысленную картину какого-либо фрагмента реальности… Всякий лектор, просто в силу самого факта выступления перед аудиторией, является функционером интеллектуальной элиты, активно занимающим одну и ту же позицию. Повторю, что это за позиция: мир обладает структурой, эта структура поддаётся восприятию и передаче, а следовательно, выступление перед аудиторией и слушание выступающего – это разумные действия» (см. ниже).

В 1976 году, когда эти слова произносились с кафедры Мичиганского университета, такая позиция уже, возможно, отдавала старомодностью, если не ретроградством. Но не в этом ли и заключается интеллектуальное мужество – идти против конъюнктурных (в данном случае – постмодернистских) трендов, отстаивая позицию, порождённую и проверенную собственным опытом? Проще всего сослаться на то, что Гоффман так и остался голосом американского среднего класса времён послевоенного «славного тридцатилетия» – того среднего класса, который стал стремительно сокращаться после экономического кризиса 1970-х годов. Между тем, заявляя ex cathedra о том, что мир, знаете ли, действительно познаваем, Гоффман совершает примерно такой же жест, каким некогда прославился английский философ Джордж Эдвард Мур. Рассказывают, что однажды, в разгар позитивистских споров о методологии познания, он объявил лекцию на тему «Доказательство существования внешнего мира», на которую пришла толпа слушателей. Выйдя на кафедру, Мур якобы вытянул руку и произнёс примерно следующее: «Вот моя рука – она существует. Я стою перед вами – я существую. Лекция окончена». Однако Гоффман не просто предлагает своим слушателям поверить в том, что реальность постижима разумом – он ещё и передаёт нам необходимые ключи к той реальности, которая всегда у нас под рукой – реальности ситуаций взаимодействия с другими. Кажется, это и есть тот самый «фрейм фреймов», о котором Гоффман сообщает как бы походя, как будто жизнь ещё отпустит ему десяток-другой лет, чтобы разработать эту тему как следует[13].

Несколько слов о рецепции «Форм разговора» американским академическим сообществом. К тому моменту, когда эта книга вышла, одного из основателей конверсационного анализа, Харви Сакса, уже не было в живых – он погиб в автокатастрофе в 1975 году в возрасте 40 лет. Сам Гоффман умер от рака желудка через несколько месяцев после публикации своей последней книги, в ноябре 1982 года, удостоившись незадолго до этого самой престижной регалии в своей биографии – поста президента Американской социологической ассоциации. В силу этих обстоятельств полноценное обсуждение книги с участием автора и его ключевых оппонентов не состоялось. Словом, «Формы разговора» изначально не получили того внимания, которого они определённо заслуживают – возможно, ещё и в силу того, что многие открытия Гоффмана, в особенности связанные с фрейм-анализом структуры коммуникации, требовали дальнейшей углублённой проработки, которую ему не довелось предпринять[14]. Однако в 1988 году Эммануэль Щеглофф опубликовал поразительную по своей откровенности статью о Гоффмане, предложив интерпретировать его непростые взаимоотношения с конверсационным анализом как конфликт отцов и детей с недвусмысленным фрейдистским подтекстом. Вот ещё один фрагмент из этого уже цитированного выше текста, где Щеглофф в самом начале заявляет о намерении «побороться» (fight) с Гоффманом – однако

«эта борьба не связана с недостаточной оценкой роли его работ… Позвольте мне сделать несколько личное замечание: в этой борьбе присутствует некий метафоризм, напоминающий об Эдипе. Гоффман был одним из моих самых значимых учителей. Именно от него я, на тот момент аспирант с классическим образованием, интересовавшийся социальной теорией, социологией знания и культуры, а также девиантным поведением, впервые понял важность изучения событий в том масштабе, который он задействовал. В этом смысле Гоффмана можно рассматривать как… предшественника моей последующей работы. Но, как и в случае с семьями, в интеллектуальной жизни „дети“ находят способы одновременно сохранять близость к тому, за что выступали их „родители“, и резко от этого отступать. Мы с Саксом вместе учились у Гоффмана, ценили его достижения и стремились их развивать – в некоторых отношениях, пусть и не во всех. Но мы никогда не противопоставляли себя его подходу – не так, как мы противопоставляем себя большей части доминирующей профессиональной социологии. Так что это не эдиповский сюжет – не какой-то импульс отцеубийства.

На самом деле, как однажды заметил Сакс, история об Эдипе, которую мы сегодня считаем историей об отцеубийстве, была изначально сюжетом о преднамеренном детоубийстве… – именно отец первым оставил Эдипа умирать, а не наоборот. У борьбы с Гоффманом была непубличная или полупубличная история, начавшаяся примерно за десять лет до выхода в свет в 1976 году „Реплик и реакций“… Но к тому моменту Сакс уже умер, и мы с самого начала решили, что публичные ответы на нападки Гоффмана принесут мало пользы. Поэтому его работа, как и другие критические замечания Гоффмана, осталась без нашего ответа» [Schegloff 1988: 92–93].

Критику, которую предпринимает Щеглофф, не хочется называть школярской, но в ней явно остаётся за скобками масштаб личности Гоффмана – то, благодаря чему его фигура хорошо известна за рамками академической социологии. Гоффман, опираясь на работы Дюркгейма и Артура Рэдклиффа-Брауна, указывает Щеглофф, рассматривал социальное взаимодействие как результат совокупности моральных прав и ритуалов – «синтаксис», не сводимый к индивидуальной психологии. Однако главным препятствием для достижения общего замысла – описанию этой синтаксической связи между актами взаимодействия – оказалась, по мнению Щеглоффа, именно неизменная приверженность Гоффмана его главной теме – «ритуалу». «Акцент на ритуале и „лице“ приводит к тому, что в анализе речи или действия появляется акцент на индивидуумах и их психологии. Это совершенно иная психология, нежели традиционные её разновидности, но всё же это именно психология индивидуумов» [Schegloff 1988: 93].

Если вспомнить, что становление микроинтеракционизма происходило в русле борьбы с «психологизмом» в духе феноменологии Эдмунда Гуссерля, то из упрёков, которые Щеглофф выдвигает в адрес Гоффмана, можно сделать далеко идущие выводы. Вплоть до вопроса о том, является ли Гоффман вообще социологом. Зато для Рэндалла Коллинза – кстати, психолога по первому образованию – такой подход, кажется, вообще не обладает релевантностью. По мнению Коллинза, критика Гоффманом как этнометодологического подхода Сакса и Щеглоффа, так и концепций Хомского и философов языка Джона Остина и Джона Сёрла продуктивна именно благодаря особому вниманию к ритуалу:

«Ограничения на то, как человек говорит и что отвечает, заключаются отнюдь не в формальностях языка[15], а в сфере социальных отношений – в том, как нужно себя представлять в отношении других. Речь вживлена в ритуал. Поэтому единицами языка являются не грамматические конструкции (предложения) и не интервалы речи, когда люди говорят (сколько времени есть у человека для его утверждения), а социальные ходы (social moves) в определённых ситуациях, которые могут быть гораздо короче или гораздо длиннее интервалов речи. Социальное действие фундаментальнее самого разговора…