Георг Тракль: человек и поэт

Переводчик Владислав Васильевич Цылёв

Составитель Владислав Васильевич Цылёв

Дизайнер обложки Владислав Васильевич Цылёв

© Эрвин Мархольдт, 2026

© Владислав Васильевич Цылёв, перевод, 2026

© Владислав Васильевич Цылёв, составитель, 2026

© Владислав Васильевич Цылёв, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-4951-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О, пламя, поющее в сердце!

Об авторе книги Эрвине Мархольдте

Эрвин Мархольдт (Erwin Mahrholdt) (1900 – 1925) прожил короткую жизнь, как и его кумир – Георг Тракль (1887 – 1914). Хотя они не были лично знакомы, их объединяли схожие духовные устремления, одна земля и эпоха.

О Мархольдте, человеке с уникальными талантами и большими возможностями, известно немного. Он был поэтом, художником и музыкантом, входил в литературный круг журнала «Бреннер», славился виртуозной игрой на гитаре. Несмотря на немецкое гражданство, его жизнь и творчество были тесно связаны с Тиролем – землёй, которая для Тракля была «дороже, чем родина».

В Инсбрукском университете Мархольдт изучал итальянский и древнеанглийский языки, занимался германистикой и музыкой. Там же он получил докторскую степень. Вскоре после своего 25-летия, в канун Рождества, он покончил жизнь самоубийством, как говорят, из-за постигшей его неудачи в личной жизни.

Мархольдт считается первым биографом Георга Тракля. Его работа «Человек и поэт Георг Тракль» (Der Mensch und Dichter Georg Trakl) увидела свет в 1926 году, уже после смерти автора. Это произведение вошло в сборник «Воспоминания о Георге Тракле», опубликованный под редакцией Людвига фон Фикера в издательстве «Brenner-Verlag»1. По словам Фикера, «эссе Мархольдта, проникнутое благочестием и неповторимой эмоциональной глубиной, несёт в себе ценность первого глубокого знакомства с поэтом Траклем и его творчеством».

Эрвин Мархольдт

И ценность эта непреходящая. Предлагаемое читателю исследование можно сравнить с молодым саженцем, который пустил корни в благородном сердце Мархольдта и расцвёл. С годами этот саженец превратился в пышное и плодоносящее дерево благодаря усилиям нескольких поколений биографов, литературоведов и философов. Мархольдт верил в гениальность Георга Тракля и нисколько не сомневался в том, что, несмотря на мрачные, бездуховные времена, «придут люди, которые смогут по праву встать рядом с ним, приняв наследие его мужественной поэзии».

От автора

Механистический характер нашей эпохи, порождение расчётливого интеллекта, подрывает истинное отношение человека к себе и миру, возникающее в результате размышлений и познания. Индивидуальность деградирует до винтика громадной машины государства и общества, попадая в зависимость от других частей, хотя эта связь не является для него необходимой. Совершенство души, доступное каждому, утрачивается тем скорее, чем сильнее взгляд цепляется за шестерню; подлинная и непреложная сопричастность человека человеку ослабевает, заменяется кажущейся, и таким образом взращивается ужасное чувство, что все вокруг нас утратило свою сущность и стало нереальным. Ибо неживое демонически оживает благодаря уловкам разума, а живое чахнет и увядает. Мы воображаем, что покорили природу с помощью изобретений и машин, но сами становимся жертвами тысяч коварных чудовищ и сил, которые стремимся обуздать. Вызванное таким образом отсутствие общей опоры во внешнем и внутреннем мире разрушает жизнь, сословия, профессии, людей и их характерные черты настолько, что уже могут существовать ссудные кассы жалости и доброты, посредством которых можно одолжить право на жестокосердное отвержение нищего.

Искусство, и прежде всего поэзия, как чистейший проводник общечеловеческого начала, также распадается на части: у каждой общественной касты появляются свои романы, свой театр и своя лирика. В наши дни не издается ни одной книги, которая могла бы вдохновить большинство людей хотя бы в одной стране, и в которой каждый мог бы найти что-то для себя и о себе.

Провидец может избежать этой сумятицы, столкнувшись с ней как с чем-то инородным и найдя убежище внутри себя, где он обнаруживает изначальную реальность и верховную истину. Этому стремлению к уединению соответствуют лишь немногие виды поэзии; наиболее непосредственно и прекрасно – лирика, к которой в последние десятилетия обратилось бесчисленное множество отчаявшихся людей.

Лирик высится посреди хаоса, углублённый в себя, переживая натиск событий: его стоицизм проистекает из осознания своей безвозвратной жизни. Поскольку он сын своего времени, самопознание может дать ему две вещи – себя и свое время. Внешний и внутренний миры постоянно переплетаются. Все внешнее приобретает смысл, потому что указывает на нечто подобное внутреннему, и поэт естественным образом становится символистом. Не то чтобы он при этом потерял веру в реальность вещей – они лишь глубже и болезненнее запечатлеваются в нем. Во внешнем он узнает внутреннее, и в нем формируется целый мир силой его воображения.

Тракль для меня – самый значительный немецкий лирик со времен Гёте благодаря глубоко человечному содержанию его стихотворных творений и выразительной силе и красоте его поэтического языка, который передает нам это содержание. Ясность его осознания такова, что его личная судьба стала судьбой целой эпохи. Ему, поэту упадка, который он воспринимал как Божье наказание на фоне всеобщего разложения, были дарованы как мучительные страдания, так и блаженное облегчение – способность видеть невыразимую красоту этого мира и вера в спасение в мире ином.

Это эссе исходит из фундаментального убеждения, что поэзия, в той мере, в какой она подлинна, как у Тракля, является зеркалом человека и его мира. Однако, поскольку лирик чаще всего творит под влиянием переменчивых настроений, стихи редко дают полное представление о его сущности, хотя она всегда скрыта в них и интуитивно передается читателю. Поэтому я попытался упорядочить разрозненный материал в соответствии с моим представлением о Тракле: сначала – чтобы создать образ человека, его судьбы и его дарований; затем – чтобы раскрыть его мировоззрение, его отношение к людям, к Богу, к природе и к нашему времени. Заключительная глава иллюстрирует, как художественная форма Тракля соответствует его внутренней сути. Поскольку я не был знаком с Траклем лично, в своих рассуждениях я опираюсь в основном на его творчество; а потому мои мысли могут оказаться полезными и для более ясного понимания многого, что нам кажется странным в этом поэте. Для наглядности я привлек свидетельства о его жизни, которые почерпнул из нескольких эссе о нём, из работы Эрхарда Бушбека «Георг Тракль. Реквием», из писем Людвигу фон Фикеру, но в особенности – из рассказов самого Фикера и других инсбрукских друзей поэта.

В этой работе я попытался обобщить и выразить своё личное видение Тракля и его поэзии, основываясь на первоисточниках, таких как его литературное наследие и биографические данные. Безусловно, явление Тракля допускает множество других толкований; и для оценки их истинности мы по историческим меркам живём ещё слишком близко к нему. И всё же именно то, что нам родственно, трогает нас в его поэзии наиболее глубоко; сила и ясность этого и являются мерой истинности нашего представления о поэте.

Глава 1

Приближаясь к старости и смерти, человек ощущает сильное, непреодолимое желание находиться среди детей и часто вспоминает собственное детство. Старик и внук играют вместе, и каждый познаёт жизнь через другого: старик – двигаясь вспять, внук – вперед. Наше существование простирается, образуя незамкнутый круг, два конца которого – детство и старость – почти соприкасаются. Детство ведет из неизвестности в многообразное и запутанное бытие, старость – из него обратно в непостижимое. Их роднит эта общая близость. Тот же, кто растет и взрослеет, теряет это сродство и должен решительно заявить о себе: его захлестывает жизнь, и он разорван надвое своим сознанием. Ребенок, вследствие мирного, приглушенного сосуществования величайших противоположностей, близок к земле и смерти, а старик обретает покой в растворении этих противоположностей. Жизнь Тракля подобна стремительно взлетающей и круто ниспадающей дуге, поэтому она и смогла быть, по сути, полностью выражена в творчестве всего нескольких лет.

Рождение

Geburt

Во время своего стремительного низвержения он предвидел свою скорую смерть подобно тому, как это бывает у падающих с высоты или приговорённых к казни: перед ним с калейдоскопической быстротой всплывали забытые, казалось бы, события детства, пока, наконец, его взору не открылся весь жизненный путь.

В стихотворениях первой части собрания сочинений Тракля мы редко встречаемся с его собственным детством, но он ищет его и любит в детстве других. Он говорит о сиротах, самых обездоленных, которые с раннего возраста вынуждены оставаться одни, без родных и любящих душ; он видит, как они собирают в поле оставшиеся колосья и лишь со смертью находят избавление от ужасающей нищеты; как над двором, где девочки играют в платьицах, вызывающих чувство «душераздирающей бедности», возвышаются покои богачей, наполненные мелодиями струн и сонат. В то время как звуки труб охватывают его, словно кладбищенский озноб, и напоминают о войне и разрушениях, дети играют под ивами или под вечер ищут своими маленькими ручонками злато небес, не обращая внимания на летучих мышей, мечущихся в соседнем монастырском дворике; и он, белый маг, охотно садится рядом с ними, смотрит в их «правдивые» глаза и рассказывает сказки, которые когда-то восхищали его самого.

Псалом

Psalm («Es ist ein Licht…»)

• 2-я редакция

Посвящается Карлу Краусу

Лишь постепенно всплывает его собственное детство; по вечерам он отправляется к сумрачным селениям, пытаясь – подобно всем нам – вернуть то, что, казалось бы, давно забыто:

De profundis

О, как тиха прогулка вдоль синей реки, в раздумьях о былом…

Когда он говорит о детстве, он имеет в виду свое собственное детство, и оно становится для него всеобъемлющим, чем-то чистым, чем он когда-то владел, и от чего ему пришлось отказаться. Напрасно он тоскует по его терпению [Geduld] и молчанию [Schweigen]4; порой ему больно видеть отверженное детство того времени:

Возвращаясь усталым на свою истинную родину, он еще смотрит на хрустальное детство голубыми глазами – и не в силах удержаться от слёз.

Возвращение на Родину

Die Heimkehr

• 2-я редакция

Частичка его любви к двум величайшим образцам для подражания, человеческому и божественному – Достоевскому и Христу, может быть основана на их глубокой связи с ребёнком. Теодор Дойблер рассказывает, как Тракль во время прогулки из Мюлау в Халль, постоянно рассуждая о смерти и безднах бытия, тем не менее ни на миг не упускал из виду детей, говорил им ласковые слова или что-то дарил. Его последние годы полны воспоминаний о детстве и юности, о чём свидетельствуют его стихи. В Себастьяне, Каспаре Хаузере и отроке из «Сна и ночи» он изображает только себя; из такого же погружения в себя родились и такие стихотворения, как «Рождение», «Детство», «Аниф», «Рано умершему».

Детство

Kindheit

Для него быть ребёнком – значит находиться в безопасности («Безоблачно детство таилось в лазурной пещере»), вдали от угроз и искушений, под защитой материнского лона. В этот период половое начало ещё не соединяется с остальными инстинктами и не получает сильного развития. Добро и зло действуют бок о бок и сообща, не враждуя друг с другом; и хотя чувство вины мальчика за свои поступки уже очень заметно заявляет о себе, оно ещё не распространяется на вину за саму жизнь. В эти годы мы живём словно в библейские времена до грехопадения, как высшие создания, и мы всё ещё тесно связаны со всеми вещами и существами, поскольку мы любим их как братьев и играем с ними, как с братьями.

Подобно раю, детство невозвратимо: мы должны стать детьми, чтобы вновь обрести рай. Если говорить о Тракле, то уже в возрасте четырех лет у него присутствуют все черты взрослого человека: его лицо больше походит на лицо зрелого двадцатипятилетнего, а на юношеской фотографии его едва узнаёшь. Но только с пробуждением сознания начинают ощущаться противоположности, и перед нами встает необходимость выбора. И чем сильнее противоречия, тем яростнее и страшнее пробуждение, тем мучительнее последующая борьба.

Тракль с ранних лет был невероятно впечатлительным и чутко реагировал на все вокруг: его чувства были словно широко распахнутые окна, сквозь которые врывалось дыхание мира. Отдельные ощущения порой волновали его так обострённо, что именно благодаря им он, к примеру, осознавал наступление нового времени года: когда из комнат до него доносился запах айвы, он внезапно чувствовал, что пришла осень – его любимая пора. Однажды, поддавшись порыву, он бросился под копыта вороного коня.

В другой раз мы слышим о том, что мальчика пришлось удерживать силой, иначе он прыгнул бы на рельсы, чтобы остановить несущийся поезд: в движении он ненавидел время, которое безостановочно гналось за ним. В более спокойные часы он подолгу стоял у струящихся вод и вглядывался в них.

…дрожащими руками нащупывал прохладу древних камней и заклиная нашептывал священные сказы голубого источника.

Врождённая задумчивость пробудила в мальчике глубокие ощущения сути жизни, и эту склонность он сохранил, став мужчиной. Направление его духа здесь уже ясно намечено: человек, погруженный в размышления, замирает в созерцании, и всё же, подобно воде, нечто неведомое влечёт его вперёд – и он низвергается и кружит, возвращаясь к истоку. Тракль был родственен всему сущему и силой своего воображения перевоплощался во всё. Поэтому о своём «Себастьяне» он мог сказать:

Годами он жил, грезя о былом великолепии Зальцбурга. Остатки минувших времён – собор и раскинувшаяся перед ним широкая площадь, выцветшие каменные стены, дворцовый парк с каменными фавнами – всё это производило на восприимчивого юношу глубокое впечатление, и из этого он построил свой первый мир. Ибо в нём уже пробуждалось стремление придать форму своим чувствам, и поначалу он держался за то, что давно обрело завершённость; природу же, а вместе с ней и самого себя, он ещё не мог оформить, так как был слишком глубоко в погружён в первозданное. По мере того как осознание, сроднившееся со стремлением к добру, начало окрашивать горизонты мальчика, он то и дело мысленно возвращался в своё детство; теперь оно представлялось ему ужасным, полным болезней, страха и тьмы. Да, он играл с крысами и кормил их, не подозревая, что они грызут зерно и своими ходами подтачивают отчий дом; мать водила его в покойницкие, и он видел зелёные пятна тления на прекрасных руках мертвецов.

По вечерам он любил побродить среди запустенья кладбищенского, или в полумраке мертвецкой с интересом рассматривать трупы, зеленые пятна истления на их прекрасных руках.

В то время его впечатляла только внешность, и он называл её прекрасной. В глаза жабы он смотрел «долго и молча», сравнивая их со звёздами:

…подолгу созвездия он созерцал в глазах лягушонка…

И всё же позже, увидев это, он громко вскрикнул.

С растущим в нём светом боролась тьма – его животные инстинкты. Зло в человеке – это его кровь; чтобы окончательно от него освободиться, ему пришлось бы её пролить. Он лжёт и крадёт, как тысячи других, которые затем направляют свои пороки в безнаказанное русло общественной жизни, не ведая, что творят.

…он проживал свои дни в потёмках пещеры, лгал и крал и скрывался, огненный волк, перед белым лицом материнским.

Он же это осознавал, потому что свет противостоял тьме и проникал в неё.

Органный хорал переполнял его содроганьем Господним.

Могущественно пробуждается половое влечение и повергает его: у его изголовья поднялась тень зла. Он чувствует себя огненным волком, душит кошку и боится своего убийцы, потому что и в нём самом есть нечто убийственное.

О, в тот час, когда в звёздном саду он опрокинулся с каменным ртом, тень Убийцы восстала над ним.

Внезапно, подстрекаемый злом, он бросает камень в калеку, который мгновение назад мирно шёл рядом с ним. Но в тот же миг поэт чувствует, что предал своего ангела.

По вечерам он с калекой бродил среди гор; на ледяные вершины ложился розовый отблеск закатного зарева и в сумерках сердце его тихо звенело. Штормящие ели тяжело нависали над ними <…>. Когда ночь надвигалась, сердце его разбивалось хрустально и мрак распинал его лоб. В обнажённой дубраве ледяными руками он дикую кошку душил. По правую руку в белом облике ангел являлся рыдающий, и призрак калеки вздымался во тьме. Но поднял он камень и бросил в него так чтобы тот завывая бежал, и нежный лик ангельский в тени древа вздыхая исчез.