Банда потерпевших

Глава первая

– Это для самоликвидации.

Старший нашей группы белобрысый амбалистый капитан дает мне гранату РГД-5. Кладу ее рядом с другими гранатами в разгрузочный жилет.

– Положи отдельно, – приказывает капитан.

До меня окончательно доходит, что мы можем не вернуться.

Раннее утро. Пограничный с Дагестаном горный район Чечни. Едем по серпантину на двух стареньких джипах. На нас четырехкилограммовые шлемы и трофейные легкие броники из кевлара. Капитан сидит молча, играя четками, что-то прокручивает в голове. Остальные отлетели – ушли в себя, не балагурят, не матерятся. Четверо – грушники (*сотрудники ГРУ – главного разведывательного управления), они и воюют молча, в отличие от «духов», которые улюлюкают и воют волками. Еще четверо – контрабасы, в смысле контрактники. И один чеченец-проводник. Либо у него счёты с ичкерийцами (*чеченские сепаратисты, сторонники создания независимой от России Республики Ичкерия), либо хорошо заплатили в ГРУ. Он должен навести нас на след Хоттаба (*бывший глава ваххабитского формирования в Чечне), который поехал расслабиться к новой молодой жене.

Я тоже отлетаю. Перед глазами она, про себя я зову её Незабудкой. Я стою на перроне метро. Подходит: белые джинсы в обтяг, черная туника. Пупок наружу – мода.

Вхожу следом в вагон. Она встает напротив, открывает книгу на английском языке. Вижу, только делает вид, что читает. А я только делаю вид, что смотрю в другую сторону. Сам украдкой разглядываю. Блин, какая длинная, тонкая шея, какой зачес, какие завитки. А фигура! И кто сейчас книги в метро читает на английском языке? «Не упускай случая!», – говорю я себе. А в голове мамин голос: «Порядочные девушки на улице не знакомятся».

Пока спорил с мамой, проехали две остановки. Незабудка вышла из вагона, глянула насмешливо, давала последний шанс. А я стоял, как дерево. Нет, чтобы выйти следом: «Познакомимся?» Коротко и просто! И теперь было бы, кому писать письма, и было бы от кого получать. Переписка с мамой – не совсем то, чего требует солдатская душа.

А мама меня все-таки вычислила. Я написал для прикола, что служу в Санаторно-Курортном военном округе, хлеборезом. Мама позвонила в Минобороны, и ей объяснили, что так называют Северо-Кавказский округ.

Я помню мамино письмо наизусть, но всё же достаю из кармана, перечитываю. «Ванечка, я все знаю. Наверно, ты поступил правильно, но по отношению ко мне всё-таки жестоко…»

Эх, мама, а как я должен был поступить после учебки? Сказать ребятам, что я один у мамы, и мне по закону можно откосить от войны? Так ведь, таких, как я, пацанов-безотцовщины, было не меньше четверти. И никто не отказался.

«Нет, сынок, я тебя не осуждаю, просто больно. Молю Бога, чтобы ты вернулся целым…»

– Быстро порвал! – рычит капитан!

Подчиняюсь. Капитан прав. Если нарвёмся на засаду и угодим в плен… Бывали случаи, когда матерям высылали видеозаписи. «Духи» во всех подробностях снимали, что вытворяли с пленными. Нет, нельзя давать им своего адреса.

Все молчат, наверно, потому что понимают – задание практически невыполнимо. Возможно, мы просто должны отвлечь на себя внимание охраны Хоттаба, а захватить его должна какая-то другая группа.

Подавляю глубокий вздох. Ну, умру и умру. Мне последнее время что-то противно жить. Странно, но даже маму не жалко. Когда едешь умирать, всё параллельно.

В Москву я приехала с Элькой. В тот день подружка поехала сдавать документы в театральные училища, а я гуляла одна. Познакомилась с молодым новым русским. Мы с ним были в контрасте. На мне-то все чиповое, китайско-турецкое. Дорогая одежда, говорят, старит.

Зашли в кафе на Тверской. Цены в этой Москве – полный обдирон. Чашка чаю – стольник, бокал минералки – 250 рэ. Посидели тысячи на три. Половина моей зарплаты.

Присмотрелась: а лицо–то у богатенького буратино пустое! И нутро пустое до тошнотиков. Хорошо, что я наблюдательная. Иначе бы влюбилась. Обменялись телефонами. Но я уверена – не позвонит. Как только узнал, что я не москвичка, сразу привял.

Он уехал на своей тачке размером с сарай, а я пошла дальше. Думаю, кого бы еще зацепить? Снова били клинья всякие моральные уроды. Пришлось разориться на английскую книжку. Но это отпугивало теперь не только уродов. Один чувак вроде хотел познакомиться в метро. Но так и не решился подойти. Наверно, не понравилось, что у меня пуп виден. А может, просто не шустрый.

Короче, когда Эльки рядом нет, у меня проблемы. Надо покопаться в себе, понять, в чем дело. Мама говорит, что я не живу, а играю в жизнь. Тут она, наверное, права. Зато я не такая самовлюбленная, как Элька. Хотя это качество ей, будущей актрисе, точно пригодится.

У Эльки полный кобзон. Все разузнала, на следующий год приедет поступать. Я тоже, наверное, прикачу. Сколько можно протухать в нашем Свидлове. Где-то в Москве живет мой драгоценный папочка. Пора ему познакомиться с доченькой. Бог даст, поступлю на юрфак, а жить буду у него. Мама говорит, он пожизненный холостяк. Значит, не буду мешать его семейному счастью. Если только мама откроет секрет, где его найти. Я-то даже фамилии не знаю

Черт меня дернул зайти в салон «TATOO». Заглянула ради любопытства. Меня усадили в кресло, подали кофе, показали глянцевые журналы с образцами татуировок.

– Дорого, наверно?

– Дешевле, чем у нас, не бывает. Всего три доллара за квадратный сантиметр тела. Можно нарисовать орхидею, можно бабочку. Где рисуем? На ягодице? На бедре?

Положили на топчан, покрытый белой простыней. Мастер показал сингапурскую машинку с длинными иглами.

– Она на вид только страшная. Больно не будет. Ну, совсем чуть-чуть.

Страшнее боли оказалось противное жужжание моторчика

Мама заметила у меня татку и устроила жуткий скандал. Припомнила всё: и то, что курю, и то, что люблю пиво, и то, что иногда выражаюсь.

– Ты бы уж тогда лилию себе выколола. Если девушка курит, с ней можно всё! – обобщила она.

Меня это задело.

– Откуда такие выводы?

– Из жизни, доченька. Девушка не может быть распущенной в чем-то одном и чистой в остальном. Хотя я сейчас даже не о тебе забочусь. Что ты скажешь своей внучке, когда она увидит у тебя эту, как ты говоришь, татку?

С этим трудно было поспорить, но я не сдавалась:

– А может, к тому времени мода еще круче будет?

Мама часто заморгала.

– Вот-вот, – пробормотала она. – Господи, куда мы катимся?

Я снова возразила:

– Мама, между прочим, мы начали катиться не сейчас, а в ваше время.

Мама сказала трагическим голосом:

– Ты знала, что мне это не нравится. Мы это с тобой обсуждали. И все-таки сделала! Это о чем говорит? Тебе наплевать на меня – вот о чем это говорит! Ты сделала то, чего уже не поправить. Ты поставила на себе клеймо!

У меня защипало в носу. Честно говоря, меня задело не слово «клеймо», а то, что со мной теперь, по её мнению, можно всё. Что поделаешь, больное место. Я хочу заиметь парня или мужчину, от которого бы мурашки бегали по телу, который сделал бы со мной всё. Даже когда сплю, мне снится только это. С мамой, естественно, я не могу поделиться. Мама ведет себя так, будто с ней никогда ничего подобного не происходило. Нет, она не святоша. Просто у нее такая память. -

– Ты определенно катишься, – подытожила мама. – У тебя виктивное поведение. Это…

– Господи, – перебила я, – не надо мне объяснять, что такое виктивное поведение. Но объясни мне, пожалуйста, в кого же мне быть другой?

Мама онемела. Такой наглости она от меня еще не слышала.

– Как ты смеешь?

Я тонко улыбнулась:

– Мама, почему ты сразу подумала о себе? У меня, по-моему, есть отец. Может, мне от него что-то передалось?

Я знала все недостатки, которые передались мне от мамы. Но были еще кое-какие. Значит, эти от отца. Откуда ещё им взяться?

–Мама, почему ты никогда не говоришь о нем?

Единственное, что я знала об отце, это то, что он когда-то жил у нас в Свидлове, а потом уехал в Москву и с тех пор живет там.

– Мама, – напирала я, – давай колись. Чем занимается мой драгоценный предок? Как его найти? У него есть другие дети? Может, я – единственная наследница? Кстати, самое главное: а он знает о моем существовании?

Мама молчала.

– У тебя, кажется, в Москве и бывшая подружка живет? Что у вас с ней произошло? Вы не поделили какого-то чувака? Она отбила у тебя моего папу? Или ты у нее?

– Ты действительно вся в него уродилась, – коротко ответила мама и ушла в свою комнату.

А я стала перекрашиваться в брюнетку. Надоело быть блондинкой. Это, конечно, не понравится моей начальнице Надежде Егоровне. Ничего, стерпит. Где еще она найдет себе такую помощницу? Кстати, я еще не сказала, где работаю. Я – секретарь судебного заседания. Вот так!

Как только Ванечку призвали, я почувствовала, что добром это не кончится. А потом узнала, что он меня обманывает относительно места службы. Служит, оказывается, в 136-й мотострелковой бригаде.

Мог не попасть в Чечню, и все же оказался там. Прошу прощения за пафос, из двух матерей выбрал не меня, а Родину-мать. Что ж, если вы воспитываете своего ребенка правильно, приготовьтесь к тому, что за это придется заплатить.

5 сентября давление поднялось у меня рано утром. Такого еще не было. Приняла таблетки, легче не стало. Снова приладила к руке тонометр. Те же цифры. Включила телевизор. На экране ажиотаж: чеченские боевики вторглись в Дагестан, идут ожесточенные бои. 136-я бригада в самом пекле.

Первая мысль – позвонить Саше. У него кругом связи. Он вытащит нашего сына из этой мясорубки. Сидела перед телефоном, ругая себя. Что у меня с мозгами? Господин Волнухин даже не знает, что в Москве живет мальчик с его лицом, с его фигурой и с его характером. Не знает и не должен знать.

Вечером он сам появился на экране. Ну, как можно обсуждать без него такое событие? Конечно, выступал за то, чтобы ваххабиты получили решительный отпор. Говорил, как всегда умно, патриотично. А я думала: так бы ты выступал, если бы знал, где сейчас твой сын?

Еще мелькнуло: а может, позвонить Наташке в Свидлов, поделиться горем? Уже потянулась к трубке. И снова мысль: что это со мной? Мы же с лучшей подружкой не общаемся уже … дай бог памяти… четырнадцать лет. Бывшие друзья – далеко не всегда враги. А вот бывшие подруги…

Всю ночь вспоминала. Я была для него не только матерью. «Проснулся? Вставай, не нежься!» Приучила носить только два вида одежды. Приохотила к простой еде. Заставила прыгать со скалы в море. Единственное, чему не могла научить – это драться. Отдала в секцию восточных единоборств. Но мне не хватало мужской справедливости. Мужчина редко наказывает по пустякам, меньше пилит. А я… Ваня даже шутил, что он просто мечтает, чтобы его наказывал отец, пусть даже ремнем.

Всё произошло в считанные секунды. Первый джип затормозил перед грудой камней. То ли обвал, то ли кто-то перегородил горную дорогу. Мы повыскакивали из машин. В этот момент послышались одиночные выстрелы. Мне обожгло бедро, правда, задело по касательной. Остальные были ранены тоже не смертельно. «Духи» хотели взять нас живыми.

С крутого склона послышался голос с характерным чеченским акцентом:

– Добро пожаловать в ад!

Нас поливали свинцом, не давая поднять головы. Рядом с дорогой не было ни одной скалы, за который можно было бы укрыться.

– Бросаем игрушки, поднимаем лапы, псы неверные! – скомандовал тот же голос.

Капитан сует руку под бронежилет, где у него лежит граната для самоподрыва. Но не успевает выдернуть чеку – снайпер простреливает ему правую руку. Один за другим раздается два взрыва – это подрывают себя контрабасы. Им особенно нечего было рассчитывать на снисхождение. Осколки достаются капитану и другим грушникам.

У меня голова кругом. «Делай!» – орёт капитан. Он надеется, что вместе с собой я подорву и его. Я хватаюсь за чеку, но … Правильно говорят, своей пули не услышишь. Правая рука повисает плетью.

Капитан лежал дороге, силясь подняться, у него были перебиты ноги. Старший «духов» Султан, огромный, бородатый, в тюбетейке, подошел к нему.

– Выше голову, кафир! Вступишь в нашу веру, бороду отрастишь, повязку джихада наденешь. Капитан – разве чин? Амиром станешь!

Капитан лежал, не меняя позы, молчал.

– Думай, – взгляд Султана остановился на мне. – А этот как среди вас оказался?

Среди волчар-спецназовцев я выглядел ягненком.

– Это переводчик, прикомандированный, – хрипло проговорил капитан. – Его только что призвали.

Он давал мне понять, что про 136-ю бригаду лучше молчать.

– Только призвали и сразу в спецназ? – насмешливо спросил Султан. – Каким языком владеешь?

– Английским, немного арабским, – ответил я.

Султан оскалился:

– Тогда и чеченский освоишь. Знаешь, что такое хазки? Говно молоденького поросенка. Вот ты будешь Хазки. Примешь нашу веру?

Один из подручных Султана, его младший брат, вытащил из-за пояса длинный тесак и многозначительно потрогал кончиком пальца лезвие. Потом сорвал с меня нательный крестик. Я чувствовал, как слабеют колени.

– Не в бороде честь, Султан, – неожиданно сказал капитан, – борода и у козла есть.

«Духи» переглянулись. Удивились дерзости капитана. А я сразу понял: он на себя переключает их ненависть.

Я думал, Султан пристрелит капитана, а он только усмехнулся:

– Хочешь легкой смерти, кафир? Ваха, – Султан обратился к брату, – давай сюда скотовозку!

Ваха махнул кому-то рукой. Из-за скалы показалась старенькая санитарная «буханка». Движок тарахтел неровно и громко. «Духи» открыли заднюю дверцу, покидали вовнутрь тела спецназовцев.

– Ты откуда, хазки? – спросил меня Султан.

– Меня зовут Иван, – ответил я.

– Я уже сказал, как тебя теперь зовут, – нехорошо произнес Султан. – Я спрашиваю, откуда ты, из какого города, кто твои родители?

– Меня не выкупят, – сказал я, чтобы сразу внести ясность.

– У каждой семьи есть квартира, ее можно продать, – возразил Султан.

– У нас комната. Она нам не принадлежит.

– Москвич?

Я кивнул.

– Лимита, что ли?

Я снова кивнул.

«Буханка» перестала тарахтеть, мотор заглох. Султан недовольно посмотрел на водителя. Тот вышел из кабины, зло пнул колесо.

Я слышал по звуку мотора – все дело в клапанах. Сосед по двору работал на «буханке», показал, как это делается.

– Клапана отрегулируй, – сказал я водителю.

Тот смерил меня уничтожающим взглядом. Но Султана я зацепил. Кивком головы он велел мне заняться клапанами.

Я полез в мотор. Через полчаса «буханка» работала как часики.

Султан теперь смотрел на меня как-то иначе, помягче:

– Переводчик, автомеханик… А за скотиной ухаживать умеешь? Хе-хе-хе.

Я молчал.

Из капитана на другой день сделали «самовар». Собралось почти все население аула. Пришли даже дети и беременные женщины. Султан что-то сказал по-чеченски. Толпа загалдела, слышались какие-то призывы.

Ваха вколол капитану наркотик. Потом перетянул ему жгутом руки и ноги, и начал отсекать их топором. Не только взрослые, даже дети смотрели, не отрываясь. Никого не тошнило, никто не уходил. Наверное, те, кто мог бы не выдержать, вообще не пришли. А меня всего выворачивало, я не мог этого видеть, но Султан меня заставил. Я не понимал, зачем ему это надо. Я ещё не знал, что он – бывший школьный учитель. Он меня воспитывал на свой манер.

Пожилой чеченец, с дочерна загорелым лицом, по виду пастух, вызвался пристрелить капитана, Уже наставил на него старую берданку, но Султан не позволил.

– Пусть мучается, – сказал он по-русски.

– Надень на него форму, – приказал мне Ваха.

Я кое-как надел на тело капитана его форму. На то, что осталось от его тела…

В таком виде капитана выставили на горной дороге, по которой наши выдвигались на выручку к дагестанцам.

Потом в аул пришло известие, что федералы в отместку зашили какого-то полевого командира в свиную шкуру. Ваха чуть не перерезал мне горло. Не дал Султан после того, как я спросил, оттуда в Чечне или Дагестане могли взять свинью?

Хочу влюбиться… Влюбиться до крика, до боли. Только не до той боли, которая была… Так, чтобы останавливалось дыхание. Я так давно не любила.

Точнее, никогда. Любила только по воображению: артистов кино и эстрады.

Любовь, как я понимаю, такая же естественная потребность человека, как

дышать, пить и есть. Не дышать и не есть – это смерть. А не любить? Это тоже смертельно.

У меня сейчас в жизни, вроде, все нормально, но я – в постоянном ожидании катастрофы. Такое ощущение, будто иду под куполом цирка без страховки. А внутри – музыка из фильма «Челюсти»…

Я не по годам взрослая. Говорят, люди взрослеют очень быстро на войне. Я тоже, считай, побывала на войне. Но это – глубоко моё, этим я не делюсь даже с мамой.

Я стала ненавидеть мудрость, которая возникла во мне. Я устала по словам ифразам видеть, что будет дальше. Мне надоело понимать каждый ход человека.

Верните мне розовые очки, с ними так круто…

Я повесила его портрет на стену. Я нутром чую, что народ наш он не любит. И в этом я его отчасти понимаю – народ наш любить трудно. Но в этом случае правитель должен любить государство. Но он и государство не любит, вот в чем дело! В смысле, не умеет сделать так, чтобы государство было сильным. Он любит только себя, свою пьяную, вороватую власть. При нем мы ослабли дальше некуда. А он все пыжится, щеки надувает, величественный шарлатан. Вы понимаете, о ком я? Конечно, понимаете.

Собственно, что я хочу сказать. Это он виноват в том, что Ваня пропал.

Я бы поехала в Чечню, не задумываясь. Но я даже приблизительно не знаю, где может быть Ваня. Командование бригады отвечает, что пропал без вести. Если бы был жив, наверно, дал бы о себе знать. Но – ни письма, ни звонка.

Стараюсь не смотреть на себя в зеркало. Мне сорок четыре. А на вид – все пятьдесят. Давление – ниже некуда, еле ноги таскаю. Была гипертоником, стала гипотоником. Говорят, это еще хуже.

В комитете солдатских матерей сказали, что есть спецгруппы по розыску сотрудников МВД и военнослужащих, пропавших без вести. С невероятным трудом встретилась с одним таким розыскником. Знакомое лицо. Оказывается, работал в нашем районном УВД. Майор Пряхин Виктор Петрович.

Выслушал, вгляделся в фотографию, посочувствовал, записал все данные, обещал помочь, но как-то вяло, будто это у него гипотония. Предложила деньги, у меня лежит приличная сумма, хотела в Чехию съездить. Отказался, даже как бы обиделся. Не знаю даже, что и думать. В общем, появилась слабенькая надежда. А вдруг? А вдруг?

В ауле не стихает погребальный бой барабанов. Кто-то убил отца Вахи, жившего в Москве. Чем он там занимался, неизвестно. Не думаю, что скрывался от ичкерийцев. Наверняка крутил какой-то криминальный бизнес, а виноваты теперь мы, кавказские пленники.

Ваха лютует. Склоняется над зинданом, приставляет ствол Стечкина к моему лбу.

– Ну, что, собака, выбить тебе мозги? Пусть тебе твой бог обратно вправит.

Меня Ваха особенно ненавидит. Я закончил десятилетку, а он остановился на пятом классе. Я читал книги, а он смотрел только видео. Он даже «Три мушкетёра не читал». В принципе, чечи любят и умеют учиться. Образование у них в почете. Способный народ. Но сейчас им не до этого. Война у них в еще большем почете. На войне можно заработать и быстрее и намного больше.

Ваха выбивает мне не мозги, а передние зубы. Удар рукояткой Стечкина… и я плачу. Я выплевываю в ладонь зубы и плачу. Никогда мне не было так жалко себя, как в этот момент.

Кто-то окликает Ваху. Он резко поднимается. Из его кармана что-то вываливается, падает мне в лицо. Это сигнальная ракета, патрон с короткой петлей. Чтобы патрон выстрелил, надо эту петлю резко потянуть на себя. Я прячу патрон. Вдруг пригодится.

Я боялся, что Ваха хватится и устроит в зиндане шмон. Но ему было не до того. Или он вообще не заметил пропажу патрона. Назавтра он срочно выезжал в Москву с удостоверением представителя президента Ичкерии.

После отъезда брата Султан стал чаще разговаривать со мной. Я вожусь с машиной, а он уродует мне мозг. Оказывается, он был раньше учителем истории.

– Знаешь, что такое лай? – спрашивает меня.

Я пожимаю плечами. Ясно, что он имеет в виду не обычный собачий лай.

– Лай – по-нашему раб, – объясняет Султан. – Раньше, до советской власти, у нас было целое сословие лаев. Если чеченец не чей-то господин, то какой он чеченец? Это время возвращается, Ванёк. Сейчас мы строим дома с капитальными зинданами. Заваруха с Дагестаном кончится, я тоже себе построю. Вы должны отвечать за то, что пришли в наши горы. Запомни, Ванёк, вы всегда будете у нас виноваты. Мы никогда не простим вам даже десятой доли того, что вы прощаете нам. Наша месть всегда будет страшнее вашей мести. А наши законы всегда были и всегда будут выше ваших законов. Потому, что мы сделаны лучше вас.

Султан показывает мне старинный орден с арабской вязью.

– Ну-ка, прочти, что написано.

– Кто думает о последствиях, в том нет храбрости, – читаю я.

– Правильно, – Султан оживляется. – Вы думаете, а мы не думаем. А пословицу нашу знаешь? Выше чеченца только Бог. А что поется в нашей лучшей песне, знаешь? «Один раз родились, один раз и умрем, зато какие песни будут петь о нас!»

– Наверно, Жилин и Костылин сидели в зиндане не у чеченцев, – говорю я.

– Правильно! – еще больше оживляется Султан. – Я тоже так считаю. Толстой – великий писатель.

Я очень его развеселил. Но я все равно избегаю смотреть ему в глаза. Он этого очень не любит.

– Вы нас за 200 лет так и не переделали, – говорит он. – А для вас общение с нами не пройдет бесследно. Вот увидишь, рабство пойдет по России.

У Султана звонит мобильник. Он включает аппарат, лицо его искажается злобой. Он говорит по-русски, и я понимаю, что Ваха схвачен в Москве.

Когда мне предложили возглавить спецгруппу МВД по розыску без вести пропавших сотрудников и военнослужащих, я согласился, не задумываясь. Хотя знал, что дело это опасное. Может быть, опаснее, чем любое другое на этой войне. Но я стараюсь об этом не думать. Я стараюсь вообще ни о чем всерьез не задумываться. Это мешает делу. Моя задача – привезти в семью денег и купить «форд-мондео». Это единственный смысл моего пребывания в Чечне-Ичкерии. Все остальное – демагогия.

Спецгруппа – одно название. Входит в нее, кроме меня, только мой помощник. Гера Рытиков, мой напарник по работе в УВД. Гера согласился по тем же мотивам. Бабки правят сегодня миром, бабки…

Говорят, дипломатия – искусство возможного. То же можно сказать и о нашей работе. Только, в отличие от дипломатов, тут каждую минуту рискуешь головой. На дороге можешь налететь на фугас. Или на засаду. Нарвешься на отморозков, они тебя самого в зиндан посадят. А если только что кого-то из их банды убили, просто перережут горло.

Если кто-то думает, что мы меняем всех на всех, тот очень сильно ошибается. Обмен иногда не происходит, даже если в нем заинтересованы сразу обе стороны. Всегда что-то мешает. То ли их цена не устраивает, то ли мы не можем отдать им того, кого они требуют. В последнем случае они становятся злыми и особенно непредсказуемыми. Поэтому приходится идти на явное нарушение законности. Вот как с Вахой.

Сегодня едем по телефонной договоренности с Султаном. Законный обмен Вахи не получается. Слишком много на нем крови. Но я переговорил с людьми, от которых зависит его освобождение. Мне сказали, что разговор возможен, если Султан выложит миллион долларов.

Миллион для Султана не проблема, у него станок работает. А вот настоящих зеленых у него, конечно, столько не найдется. Представляю, как начнет психовать и угрожать. В таком состоянии от него можно ожидать чего угодно. Даже Гера, который никогда его не видел, что-то чувствует:

– Шлепнут нас здесь за милую душу, – беспокойно говорит Гера, посматривая по обеим сторонам узкой дороги.

Н-да, чеченский серпантин – это засада.

– Расслабься, – успокаиваю Геру, – может, и шлепнут, но не здесь и не сейчас.

Мы едем на «таблетке» с красным крестом на боках и крыше, чтобы было видно сверху. Машина старая, местами пробитая пулями, с изношенным мотором. Единственное ее достоинство – можно возить больше людей, чем в обычной пятиместной легковушке.

У подъема к аулу «таблетка» чихнула и встала.

Нас давно уже увидели, по крутому склону спускается джип, выходят бородачи, цепляют нашу колымагу на прицеп и поднимают к дому Султана.