Аудитория 7006

Действующие лица (на сентябрь 2018 года):

Бартош Домбровский (Бартек, Хонлон) (18 лет) – поляк, приехавший в университет на четырехгодичное обучение по гранту, волейболист, увлечен историей и культурой Азии.

Ханако Миямура  (19 лет) – японка, возлюбленная Бартоша, невеста Такахаши Кенты, приехала в Китай на языковые курсы, в настоящий момент мертва.

Такахаши Кента (23 года) – японец, жених Ханако Миямуры, приехал в Китай на языковые курсы.

Ван Хаожань (74 года) – китаец, преподаватель китайской грамматики в Университете Н.

Агата Хрусталёва (18 лет) – русская, увлечена загадочными историями, приехала в Китай на четырехгодичное обучение.

Мин Юн (29 лет) – кореец, приехал в Китай на курсы китайского языка.

Наото Миямура (101 год) – японец, отец Ханако и Ханао.

Ханао Миямура (15 лет) – японец, брат Ханако Миямуры.

Девятое сентября 2018 года.

Пояснение к инциденту №1:

Чтобы читателю осмыслить все дальнейшее повествование было немногим легче, поясню: все мои ученики (либо те, кто стал частью дальнейшего описанного инцидента) владеют китайским языком на хорошем уровне. Собственно, из-за этого этот инцидент и стал возможен.

ПРОЛОГ

Университет Н, Провинция Хэбей, недалеко от побережья Желтого моря. Университет Н расположен в курортной зоне, летом здесь обитают толпы туристов, как китайских, так и иностранных. К сентябрю активность не спадает, народ по-прежнему прибывает и кружится вокруг отелей, пляжей и местных ресторанчиков. В университет также прибывает множество иностранцев: по специальной международной программе, на годичные и полугодичные языковые курсы, неугодные дети, отправленные в своего рода ссылку.

Имя у университета не громкое, престижность невысокая, зато климат приятный, атмосфера спокойная, жизнь размеренная. Тут ведь можно и обмануться – вязкий белесый воздух всегда может донести запах крови. Так произошло и с японской студенткой Ханако Миямурой; весь её дух растворился в утреннем тяжелом тумане курортной зоны. Её родители – уважаемые люди; у них есть деньги, репутация в обществе и, конечно, доброе имя.

Но, несомненно, на территории Китайской народной республики никто не смог бы оценить потерю такой приличной и уважаемой семьи. Когда отклик потери дошел до Японии, её оплакали и похоронили родители и брат; остатки тела доставили в Японию самолетом; всё произошло очень быстро. В Китае же остался жених покойной – Такахаши Кента; её возлюбленный – Бартош Домбровский; её соседка по комнате – Агата Хрусталёва; ее добрый приятель – Мин Юн; её мудрый учитель – Ван Хаожань.

Волею одного или нескольких из них эти пятеро оказываются в аудитории 7006 главного корпуса. Каждый из них пока без сознания, до пробуждения остается совсем чуть-чуть. Но так просто после пробуждения они уйти не смогут…

05 часов 24 минуты

Первым просыпается поляк Бартош Домбровский, для своих просто Бартек, для китайцев и учителей он Хонлон (красный дракон) – это его китайское имя, под стать его увлечению Азией. Вообще-то его больше интересует Япония, с неё и пошла его страсть ко всему восточному. Бартек самостоятельно учил японский, даже сносно на нем общался – не шик, но для самоучки вполне удовлетворительно. Бартек – парень спортивный. Он играет в волейбол, оттого кажется очень сильным и выносливым. Картина, что открывается перед ним сейчас, просто удивительна: забытые в крепком сне на полу аккуратно разложены тела его знакомых, одногруппников и учителя…

Они лежат аккуратно, рядами, и, наверное, Бартека это удивляет даже больше, чем сам факт нахождения их всех в аудитории; кто же так постарался?

Поляк не представляет, кого будить первым, ведь нужно ли кого-то будить? Обсудить ситуацию и это странное происшествие? Он узнает аудиторию – да-да, точно, так самая, в которой велись уроки каллиграфии. Это был один из курсов по выбору. Студентам выдавался список и в нём указывались как обязательные занятия, так и те, которые можно было взять по своему усмотрению. Каллиграфию выбрали многие, преимущественно из-за того, что считали это легким, но передумали из-за суровости учителя и помещение сменили с просторного на маленькое. Поэтому занимался он в этой аудитории не так уж долго, но все равно вспомнил ее. Точно, та самая угловая и тесная аудитория 7006.

Как говорится, первая реакция – самая верная. Домбровский это знал по своим занятиям спортом – то движение, которое тело совершает даже без участия разума, наиболее рациональное; передумать в процессе, конечно, можно, но тогда прием, удар мяча будут неуверенными и смазанными. Исход выигрышного очка решает удача, а ты сам остаешься под неодобрительным взглядом тренера. На тренировках тело учится делать так, чтобы не ошибаться.

Так и в жизни. Собственно, поэтому Бартош и поверил в "Первую реакцию" – они здесь из-за Ханако. Уже два года как он учится в Китае, в университете Н по государственной программе; он отличник, и его учеба целиком оплачена. Летом, в июле, на языковые курсы приехала его будущая возлюбленная – Ханако Миямура; любовь получилась неожиданной и пылкой. Два летних месяца, пока не началась учеба, Бартек и Ханако играли в пляжный волейбол, гуляли по китайским садикам, ужинали с учителем Ваном в его учительской квартирке. Вторым просыпается Он – Ван Хаожань, а для своих учеников – учитель Ван.

– Учитель Ван? Вы в порядке? – уточняет Бартек.

Бартек помогает учителю встать – у того больная нога, в дождливые дни он даже хромает сильнее обычного. Ван Хаожань принимает помощь и садится за низкую небесно-голубую парту. Низкую, конечно, для китайцев, для Бартека эти столы словно детские.

– Учитель, вы что-нибудь понимаете? – вновь спрашивает Бартек. Но Ван Хаожань лишь смотрит на него с жалостью и сочувствием. Конечно, ведь убили Ханако – его любовь.

– Я ведь знаю, вы её тоже любили. Я это видел… – продолжает Бартек, его замечания будто совсем преждевременны…

"Что же, пусть Хонлон пока так и рассуждает" – учитель Ван улыбается легкой и ободряющей улыбкой. Его ученик пока не увидел всей картины. Всему свое время.

Третьим просыпается кореец Мин Юн – самый старший товарищ Бартека по учебе, ему 29 лет. Не заметить его идеальный китайский было трудно, и Бартек каждый раз удивлялся, отчего же он обучается здесь, а не в более престижном университете?

У Мин Юна привлекательная внешность – это тоже бросается в глаза. Он очень озабочен своим внешним видом, об этом свидетельствует идеальная укладка на профессионально окрашенных в рыжий волосы, отглаженная одежда, без единого пятнышка, стеклянные поверхности его очков и наручных часов. Ни дать ни взять – айдол. В более счастливые времена Бартек даже приглядывался, не пользуется ли он какой-нибудь декоративной косметикой, что очень удивляло Ханако.

– Даже если и пользуется, то что такого? – спрашивала возлюбленная.

– Да ничего, – отвечал Бартек.

Сейчас поляка волновал только один факт о его корейском товарище – предположительно, последние часы своей жизни Ханако провела с ним.

Мин Юн недоуменно оглядывает вокруг – нормальное поведение в подобной ситуации. Но взгляд его задерживается на учителе Ване, и одними только глазами он будто спрашивает: "Что вы затеяли?".

Русская девушка Агата Хрусталёва тоже проснулась, но притворяется, что спит. Тому есть две причины: первая заключается в том, что ей страшно, а вторая – в том, что ей хочется услышать, как можно больше информации прежде, чем она вступит в диалог с остальными. Ей просто необходимо услышать, как можно больше, и у неё на это есть свои причины.

Последним просыпается Такахаши Кента, японец. С ним связано очень многое. Сам факт его нахождения в аудитории лишь подтверждает первое предположение Бартека о том, что все здесь связано со смертью Ханако.

Из общей картины выбиваются лишь Агата и учитель Ван – так размышляет Бартек. Такахаши Кента был женихом Ханако. Между ними существовал некий долг, имя которому – брак по расчету. Две семьи, одна очень уважаемая, а вторая очень богатая, сговорились поженить детей. Бартек и не знал, что современное общество еще способно на подобную "жестокость", но вспомнив все те просмотренные о Японии фильмы и прочитанные книги, прибавив к этому свой опыт недолгого пребывания в Японии, он разрешил себе думать о том, что для японцев подобные браки в порядке вещей. И верно, поэтому Такахаши Кента будто и не замечал их любви, находясь где-то в своих мыслях. А Ханако это никак не комментировала, лишь однажды кратко ввела его в курс дела:

– Мы с Такахаши поженимся когда-нибудь, так решили мой и его отец. Но это будет не сейчас, поэтому пока я полностью твоя, – на этом моменте Ханако нежно улыбнулась.

"Да не будет никакого брака" – успокоил себя Домбровский.

Внешне Кента был симпатичным и хорошо сложенным: высокий и мускулистый. И Бартек невольно сравнивал его с самим собой.

Вот только характеры у них сильно разнились. Бартек – человек мягкий, но ему не чужда дисциплина, он умел заботиться об окружающих и налаживать контакты, учители его любили за его открытость. А Кента… Он сложно жил во сне, рассеянно за всем наблюдал, но ничего не видел на самом деле, как будто ему не давалась сама суть вещей.

Бывало, что на какие-то мгновения он приходил в себя, а взгляд его становился злобным и жестким. Однажды, во время большого перерыва, к нему подошел Бартек и постарался узнать, как он относится к его отношениям с Ханако. Это было в спортзале, так удобно примыкающем к общежитию иностранных студентов. Кента тягал железо с остервенелым взглядом. Так и мышечные ткани могут разорваться, подумал Бартек. А вслух сказал:

– Вы должны пожениться с Ханако, я так слышал… Но ты же видишь, что сейчас она влюбилась в меня, а я в неё. Ты разве не будешь бороться за неё? Или… Может, ты отказываешься от Ханако?

– Да мне все равно, – ответил Такахаши. – Не говори больше со мной.

В этот момент одна из мыслей Бартека обрела целостную форму – до этого были лишь смутные очертания – Ханако внешне походила на Томиэ из манги Дзюндзи Ито. У нее были длинные черные волосы, хорошенькое лицо, цепляющийся за все внимательный взгляд, относительно высокий рост для японки… Такахаши тоже был высоким для японца.

Внешне, вместе с Ханако, они смотрелись очень привлекательно – это готов был признать даже Бартек. Порой, когда он видел где-нибудь большое зеркало, ставил перед собой Ханако и смотрел на их отражение. И что он видел? Он – не в меру высокий, с коротко стриженными светлыми волосами, а лицо у него не мягкое, а будто угловатое и грубое, и она – красавица Томиэ.

Он хотел увидеть в отражении гармонию, но все не получалось… Чуть повиснув в своих мыслях, он увидел, что Кента на него уже не смотрит, весь погруженный в себя. Бартек ушёл, и на этом их общение закончилось. Но сейчас, в аудитории 7006, им придется взаимодействовать.

Это была аудитория с побеленными стенами и небесно-голубыми партами. В ней и зимой, и летом было прохладно – в общем, это особенность всех учебных классов в Китае.

Близко к узкой стене возвышалась кафедра, на ней ютился плохо работающий микрофон – излишество для столь маленькой аудитории. Еще одним излишеством были электронные замки на дверях. В обычное время они были отключены и не подавали никаких признаков жизни; двери спокойно открывались и закрывались в любое время. Аудитория находилась в главном учебном здании, которое было спроектировано так, что все угловые помещения были маленькими и тесными, а остальные, напротив, просторными.

Теснота усиливала трагичный эффект куда больше, чем могло бы показаться; запертые обретали контакт, к которому они вовсе не стремились. Седьмой этаж, на котором располагалась аудитория, тоже не добавлял надежды: во-первых, конструкция окна позволяла пролезть наружу только очень худому человеку (меры безопасности), а во-вторых, кто бы пошел прыгать с седьмого этажа? Уж лучше сосредоточиться на замке…

На замок ставился код во время собраний и экзаменов, когда не разрешалось входить никому постороннему. Код знали принимающие экзамен лица и при необходимости могли открыть аудиторию. Кроме главного учебного корпуса, имелись еще восточный и западный корпус; там учились только китайцы, и аудитории там были примерно такие же, как и в главном. Единственное отличие – мелодии, созывающие на лекции, звучали немногим раньше. Для иностранных студентов уроки начинались позже – некоторое послабление.

Одним словом, ничего особенного. Быть может, отчасти и поэтому данная аудитория была выбрана местом действия? Чтобы находившие здесь и в дальнейшем ждали подвох от простых вещей?

Вскоре в аудитории раздается недовольный крик.

– Кто это сделал? – кричит Кента. – Кто, мать вашу? Кто меня усыпил и притащил в это чертово место? Ты? Или ты?

Такахаши без разбора указывает пальцами на тех, кто попался ему на глаза. Очень скоро ему перестает быть интересна причина нахождения в аудитории 7006, и он идет к выходу, но дверь не поддается. Некто поставил код на замок. Он ругается, эта ругань идет на японском.

– Успокойся, будь потише, – осаждает его учитель Ван. – Проверь замок на двери.

Кента подозрительно смотрит на электронный замок, ему одновременно подмигивают четыре синих светодиода – это приводит его в бешенство. Он, не слыша учителя Вана, вновь резко толкает дверь. Тогда он распаляется и пинает дверь ногой, но та героически выдерживает эту яростную атаку. Японец снимает с себя толстовку и готовится бить по замку, но его вновь останавливает учитель Ван:

– Отойди! Сломаешь электронный, так вообще не выйдем. У нас нет инструментов, чтобы ломать дверь, а тебе силенок не хватает. Мы подберем код, – размышляет вслух учитель. – Попробуй 1234 или 1111, а если не получится, то пробуй 2222, 3333 и так далее. Справишься? Хорошо.

Кента пробует, но замок в ответ горит красным. Он, ругаясь, отходит от двери.

Многие запомнили Такахаши Кенту "мечтательным", и тому, конечно, были причины; человеку так свойственно закрепить за кем-нибудь простую характеристику и в ходе взаимодействия опираться на неё.

В таком случае, как следует рассуждать: Такахаши Кента обманул наши ожидания и оказался не таким, каким его представляли или же человек сам себя обманул в своих ожиданиях? Ван Хаожаню было тяжело ответить на подобный вопрос, причиной отчасти была принадлежность к китайскому народу и образу мышления. Разве не мог он, столько проживший на этой земле, не видеть нутро человека? Велика ли здесь его ошибка, его огрех? Или же значение здесь имеет только обман японца, его безжалостное притворство? В мыслях старого учителя совсем не было высокомерия, просто он верит в опыт и мудрость.

Раздумывая о том, почему ошибочное представление о Кенте могло ему дорого стоить, Ван Хаожань в упор пялился на японца. А то, что он получил в ответ на этот взгляд, его просто шокировало.

Такахаши сказал:

– Это ты нас сюда притащил!

– Я? Я – немощный человек, старый инвалид. Как бы я тебя поднял сюда? Ай-я! – спокойно останавливает его Ван Хаожань, где-то в его голосе проскакивает злая ирония. – Да и зачем мне это? Скажи-ка мне!

И действительно, заключил Такахаши, как пожилой учитель один всех сюда поднял? Определенно, тут замешан не один человек. Их заточение походило на систему: придумать план, достать вещества для усыпления, всех усыпить, затащить в аудиторию на седьмой этаж и, наконец, разыгрывать спектакль.

Это надо учитывать и работу местных охранников, в чьи обязанности входили обходы территорий, запирание на ночь общежитий и учебных зданий. Кто знал их расписание, если не учитель, преподавший здесь продолжительное время?

Да, старик замешан, но действовал он точно не самостоятельно, решил Кента.

– Может, ты – псих.

– А ты, Кента? Кто ты сам?

Такахаши Кента сел за парту, словно отыграв роль в театре, лишился эмоций и глядел в пустоту.

– Кто-нибудь ещё хочет высказаться? – спрашивает учитель Ван. – Быть может, кто-то знает код на замке?

Все ненадолго замолкли. А через некоторое время неуверенно и неумело высказался Бартек:

– Думаю, что учитель Ван не при чем, я не понимаю причины, по которой он мог бы находиться здесь. Но это только, если мы все согласны, что пребывание здесь связано со смертью Ханако.

– Ещё я считаю, что притащивший нас сюда человек находится в этой учебной аудитории. Выбора места я, к сожалению, не понимаю. Ведь тут должно быть столько народу!

– А учеников… – догадывается Мин Юн.

– Правильно, никого нет, мы одни, если не в учебном здании, то на этаже. Но я говорил о другом – сюда нас дотащить могли люди физически сильные и выносливые. Каждого из вас мог бы дотащить я и, наверное, Такахаши.

– Но почему ты думаешь о том, что человек, принесший нас сюда, находится среди нас? – спрашивает Мин Юн. – Я не против, если это окажешься ты или Такахаши, в таком случае просто откройте замок и посчитаем все за проявление "траура" по той японской студентке, – добавил он.

Мин Юн, вдобавок к Бартеку, упоминает Ханако.

– Думаю, этому человеку важно видеть и слышать нас, поэтому он и среди нас. Юн, у меня к тебе вопрос.

– И какой у тебя ко мне вопрос, молодая звезда спорта? – язвительно процедил Мин Юн.

– Из очевидных вопросов, которыми и по сей день задается следствие…

– Ого! Тебя извещают о ходе следствия? – перебил Бартека Юн.

– Тебя видели с Ханако. А потом её находят мертвой, без органов.

"Тело Ханако Миямуры обнаружили в Пекине подле ночного клуба. Делом убийства иностранной студентки занялась столичная полиция, под натиском журналистов на интернет-страницах появилась статья-расследование: тело студентки разобрали на запчасти, случайное убийство и убийство из мести исключаются, студентку опоили наркотиками, подозревается иностранный студент-кореец, мотив не ясен, доказательств не найдено, появился новый подозреваемый – студентка изменяла жениху со студентом-поляком, доказательств не найдено, задержан не был, кому ушли вырезанные органы, не ясно, ведётся следствие относительно людей, недавно получивших новое сердце, печень, почки, легкие… Подозреваемых не осталось. Тело студентки было оправлено на родину, в Японию" – вот что писалось на интернет-страницах, упоминалось в блогах любителей тру-крайма…

– Это из очевидного, – продолжает Бартек. – А не из очевидного: я не понимаю, зачем тебе эти курсы китайского языка? Они тебе просто без надобности. Твой китайский, если не идеален, то близок к этому, разве нет? Так расскажи мне, зачем ты приехал? Или даже не так: почему ты выбрал провинцию, а не города первой линии?

Мин Юн громко рассмеялся, весь его вид излучал насмешку. Наигранным жестом он поправил сначала очки, а затем волосы. Были ли эти движения признаком превосходства и неуязвимости?

– Отвечаю на твой бездарный вопрос – мой отец, хоть по мне и не скажешь, китаец. Однако он человек уже пожилой, перед смертью велел сыну хоть раз в жизни посетить эту замечательную страну, эту самую провинцию, откуда он сам родом. Ну как, доволен?

– Нет. На курсы тебе зачем? – настаивал Бартек.

– А! Это… Папаня считал, что у меня ужасный китайский.

– Долго сочинял? – озлобился Бартек.

– Ха-ха! Расспроси теперь девчонку, вон лежит, подслушивает…

– А у тебя самого нет вопросов? – спросил Бартек, а Мин Юн махнул рукой, мол, неинтересно…

Несмотря на абсурдность заявления корейца, Домбровский ему поверил. Его подкупило, что Юн все-таки ответил на вопрос, хоть и в свойственной ему грубой манере.

"Может, он и не при чем. Видеть человека последним перед его смертью и самому убить – вещи совершенно разные", – подумал Бартек. И тем не менее, разве у того, кто затеял сей "перфоманс" в аудитории 7006, не было более веских причин запереть их здесь? Мин Юн что-то знает – это факт.

А что знает он – Бартош Домбровский?

А Агата Хрусталёва, которую "разоблачили", поймали на том, что она давным-давно уже не спит. Если бы Агату сюда не затащили, то она бы пришла сама. Любая трагедия рассыпалась перед искушением решить сложную головоломку. Родные и друзья Агаты Хрусталёвой приписывали ее характеру и образу мышления некую "маниакальность". Ханако Миямура выразилась так:

– Твое поведение не соответствует твоей внешности. Ты по-нежному красива, твой образ такой мягкий… Вот, например, я, когда читаю русскую литературу, то некоторых героинь представляю себе, знаешь, деревенскими девушками с румянцем и светлой косой, – а ты как раз такая! Вот думаешь, у неё парень есть, и она такая заботливая с ним, – но нет! – тебя интересуют всякие "черные" истории… Меня это даже немного разочаровывает…

Пройдет какое-то время, и из всех слов, сказанных в аудитории, Агата составит одну большую историю и наконец сумеет увидеть скрытый смысл в словах своей приятельницы Ханако.

05 часов 48 минут

Как правило, никто из учеников не задумывался, во сколько встаёт солнце. Чтобы отследить этот момент, нужно проснуться, пока еще темно, а солнцу только предстоит выплыть из-под горизонта и осветить эту курортную зону. Электронные часы в аудитории 7006 показывают на своем циферблате 8:48 утра, четверг – учебный день. Через двенадцать минут, ровно в 09:00 утра, мелодия будет созывать студентов на лекции, а пока логика запертых в аудитории 7006 столкнулась с практически неразрешимой задачей – где же остальные ученики, занятия, бурная деятельность? Тихие коридоры пугали, тревожили. Бартек стоял у окна и удивлялся: на улице он не разглядел ни одного прохожего, кто мог бы просто прогуливаться подле главного учебного здания. Он еще раз обратил на это внимание остальных, но информация рассеялась в воздухе.

Внутренний мир Агаты переживал определенные потрясения. Пока она лежала, то отчетливо ощущала, что ее телефон более не оттягивает карман; совсем непривычное ощущение. Конечно, отсутствие телефона – часть плана. Но остальные словно и не обратили на это внимания, будто оценив вводные данные, сразу поняли, что ни связи, ни интернета не предвидится.

Агате невыносима тишина, она знает, что её задача здесь, с одной стороны – говорить, с другой стороны – слушать. Чуть подумав, девушка решила, что вполне может использовать образ напуганной дурочки и нести откровенную околесицу. Так и не заподозрить, что она знает немного больше, чем остальные… А ещё… Агате и впрямь было страшно. Чем закончится это заточение? Пойдет ли все по плану?…

– Это спецслужбы, – высказывается Агата.

На неё смотрят несколько пар удивленных глаз.

– Девочка моя, когда тобой заинтересуются спецслужбы, то устроят для тебя открытую конфронтацию, иначе говоря, ты не будешь гадать и предполагать, спецслужбы это или не спецслужбы, ты сразу будешь знать. А сейчас, – грустно посмеялся над Агатой учитель Ван, – мы должны выяснить причину сами, самим понять, для чего мы здесь. Почему именно мы – пятеро?

"Да-да, отлично", – думает девушка. Над ней откровенно посмеялись, но она только рада и дальше готова отыгрывать свою роль. И спустя несколько мгновений Агата вновь говорит:

– Как ваша нога, учитель Ван? С виду вам намного тяжелее с ней управляться?

Ван Хаожань не любил, когда с ним возились и помогали ему.

– Спасибо за твою заботу, спасибо. Ты даже в такой ситуации обратила внимание на мою ногу, для меня это очень важно. А нога… еще с войны, я тогда жил в деревне близ Шанхая. – Учитель мгновенно погрустнел. – Кто-нибудь бывал там, в тех краях? Я имею в виду не Шанхай, а деревеньки подле него?

– Нет, – отвечает Агата.

«Сколько ему уже лет? Он просто ударился в воспоминания или сходит с ума? Или что стоит за этими словами?», – мысленно рассуждает Агата. Будет плохо, если учитель впадет в забвение, понимает Агата. И это в такой ответственный момент!

– А ты, Мин Юн, бывал? В те времена я знал очень многих корейцев, может, кто-нибудь из твоей семьи разделил со мной место рождения? – участливо продолжает учитель Ван. Мин Юн молчит, активно размышляет; он уверен – на этот вопрос существует правильный и неправильный ответ; он чувствует, что это не просто праздный разговор. Чуть погодя кореец решает не менять своих слов, он отвечает:

– Мой отец – уроженец здешней провинции. Ни он, ни я не бывали в деревнях рядом с Шанхаем, откуда вы родом.

– Конечно-конечно, я понимаю, – быстро говорит учитель Ван. – Я любил пейзажи того края. Однако судьба у меня сложилась так, что в те места я уже не вернулся. И вряд ли вернусь.