Пустоши: Пепел и тени

Золотистый песок сверкал под белым солнцем. В его лучах раскаленная пыль пустыни казалась россыпью золотого снега. Воздух над землей дрожал от зноя. Поселение выглядело так, словно с трудом выросло из самой этой растрескавшейся земли — низенькие, слепленные из глины и ржавых остовов старых фургонов дома топорщились во все стороны хаосом труб, торчащих антенн и гниющих проводов. Но для детей, сидевших в пыли, это было лучшее место на земле.

Детские руки увлеченно выкапывали из трещины крупный корень со множеством отростков. Мальчик с горящими золотом на солнце темными волосами выглядел куда старше своих семи лет: долговязый и худой, с крупными руками и странной, чуждой выживающему миру безмятежностью во взгляде. На его шее, поверх потрёпанной одежды, болтались веревочки с нанизанными косточками, острыми камушками и парой пустых склянок с жестяными крышками. Склянки тихо позвякивали при каждом движении, словно отсчитывая время.

Рядом, затаив дыхание, сидела его младшая сестра. Ей было около трех лет, и на ее детском личике уже проступали признаки наследственной болезни: темное пятно омертвевшей кожи вокруг правого глаза, который сиял неестественным ярко-голубым светом, резко контрастируя с обычным серым цветом левого…

— Братик… зачем ты копаешь корешок? — спросила девочка. — Это для мамы, — серьезно ответил мальчик. Девочка наклонилась ближе. — Оооо! Какой большой! И волосатый! — с восторгом захихикала она, замахав ручками. — Живорост, — светло-голубые глаза мальчишки вспыхнули азартом.. — я раздавлю его. Вот так! — он пару раз ударил кулаком о ладонь и с заговорщической улыбкой подмигнул сестре. — Мы принесем маме кислый сок, и она поправится!

Он с блаженным вздохом откинулся назад и сел рядом с сестрой прямо на песок, вытягивая гудящие ноги и шевеля пальцами. — Ууфф… как же ноги устали… — пробормотал он.

Ветер ласково растрепал волосы мальчика и девочки. Когда Суорн открыл глаза и посмотрел вдаль, на барханы, он увидел знакомую фигуру. Это был их отец, потомственный глава местных рейдеров. Высокий, массивный мужчина, увешанный оружием, медленно брел к их хибаре. Он шел, опустив голову и странно шатаясь…. Его лицо было густо-красным, а глубоко посаженные мрачные глаза смотрели вперед невидящим взглядом. В руке он крепко сжимал горлышко бутылки.

— … папа какой-то грустный… — растерянно заметила девочка.

Суорн встревоженно обернулся к ней. Глухое, унаследованное от отца чутье на мгновение заставило его напрячься, — Ати, — велел он, — дуй домой. Я скоро вернусь. Девочка послушно встала и потопала прочь, шаг за шагом неуверенно оборачиваясь назад. Суорн ободряюще помахал ей рукой. — Я скоро, — повторил он.

Отец так устал. Маме было хуже последнее время.. но сок живороста точно поможет ей. Так старый Вэн говорил. Еще бы пару корешков……

Суорн с увлечением выкопал еще пару крупных, узловатых корней живороста, которые в его воображении уже превратились в спасительный кислый сок. Торопливо скидав добычу в тощий мешок, он закинул его через плечо. Стеклянные пустые склянки на его шее тихо и умиротворяюще звякнули. Мальчик зашагал в сторону дома.

Их дом — массивная глинобитная хибара, скорее похожая на уродливую крепость, — возвышался над остальными постройками поселения. Двор был широким и пугающим для чужаков, но совершенно привычным для Суорна. На вкопанных столбах, болтались многочисленные трофеи: искореженная техника, ссохшиеся отрубленные головы, по которым было невозможно понять, чьи они, чье-то ржавое оружие и даже потрепанное, выцветшее на солнце светлое женское платье неведомого кроя, трепещущее на ветру, словно призрак из другой жизни. А прямо посреди двора тяжело осел в пыль броневик. На его крыше тускло щерился ствол пулемета. Это значило только одно: отец дома.

У самого входа Суорн замер. Воздух здесь был другим. Мальчик услышал приглушенное, захлебывающееся хныканье. Глухой, влажный стук. А затем в его чуткие ноздри ударил густой, тяжелый запах ржавчины и сырой меди. Запахкрови. Он стремительно переступив порог, шагнув в полумрак, и его мир рухнул.

Мама.

Она лежала на полу, пугающе неподвижная, раскинув руки. Ее когда-то красивое, а теперь изуродованное черной болезнью лицо было запрокинуто навзничь, а бывшие всегда ласковыми глаза смотрели на Суорна заплывшим остекленевшим взглядом. Под ней расползалась черная в полумраке лужа. Рядом валялась разбитая бутылка, густо вымазанная алым.

— Братииииик! Истошный, режущий барабанные перепонки визг разорвал тишину. Суорн вскинул голову. Крупная, волосатая ручища держала его трехлетнюю сестренку за одну маленькую ножку. Девочка болталась в воздухе вверх тормашками, а над ней, покачиваясь, нависала гора мускулов. Огромный, потный мужчина с налитыми кровью глазами. В его свободной руке тускло блеснуло лезвие ножа, уже занесенного для удара. В мозгу Суорна что-то с оглушительным звоном оборвалось. От животного, парализующего ужаса за сестрёнку разум в момент отключился: он даже не осознал, что перед ним — отец. Рассудок семилетнего ребенка отказался узнать в этом мяснике родного человека. Перед ним был монстр. Воплощенная смерть, пришедшая за Ати.

На смену детскому страху пришла тьма. В крови Суорна проснулся первобытный, унаследованный звериный гнев и безошибочное «чутье на смерть». Из его горла вырвался пронзительный, почти нечеловеческий крик.

Суорн был неуклюж — тощий семилетний мальчишка с непропорционально длинными руками и ногами, — но действовал он с точной, молниеносной быстротой. С цепкостью разъяренной обезьянки он взвился в воздух и вскочил на плечи нагнувшегося пьяного гиганта.

Монстр качнулся, дико пытаясь сбросить неожиданную тяжесть, но Суорн был быстрее. В его кулачках уже были зажаты две заострённые косточки — его смешные, нелепые игрушечные «медицинские инструменты», висевшие на шее, которыми он так хотел вылечить всех. Ведомый звериным инстинктом и слепой яростью, мальчишка выбросил руки вперед и с хирургической точностью вонзил оба продолговатых предмета прямо в налитые кровью глаза чудовища.

Время замедлилось. Мужчина взревел — это был вой животного, обезумевшего от шока и разрывающей мозг боли. Его пальцы разжались, выронив плачущую малышку. Ослепленный гигант дико рванулся вверх, теряя равновесие. Его огромная туша полетела вниз, и затылок с тошнотворным, влажным хрустом впечатался в край тяжелого деревянного стола. Удар пробил висок и сломал основание черепа. Хруст кости прозвучал в хибаре громче пулеметной очереди. Чудовище рухнуло на пол и замерло навсегда.

Суорн тяжело дышал, глядя на свои окровавленные руки. Он еще не понимал, что только что убил своего отца, но в этот момент что-то непоправимо умерло вместе с ним.

…

При падении Суорн больно ударился, отделавшись то ли сильным ушибом, то ли подвывихом левой ноги. Боли он почти не почувствовал. В ту самую секунду, когда его отец рухнул замертво, в голове семилетнего ребенка с оглушительным щелчком опустился невидимый рубильник, наглухо отключив все эмоции.

Кровь. Слишком много чужой крови. Суорн зачерпнул жесткими пальцами горсть пыли и принялся методично замазывать красные пятна на своей коже и на одежде сестренки, превращая их в обычную дворовую грязь. Ати не сопротивлялась. Она застыла в глубоком, парализующем шоке.

Суорн взял ее за маленькую, ледяную ручку. — Топ-топ, Ати, — ровным, гипнотическим шепотом произнес он, инстинктивно выбирая самые простые слова, чтобы не дать ей расплакаться и осознать реальность. — Мама спит. Папа спит. А мы идем гулять. Топ-топ.

И она послушалась. Малышке было не до своеволия. Словно заведенная кукла, она механически переставляла ноги, одну за другой, следуя за братом.

Они шли через территорию банды. Суорн слегка прихрамывал, но шаг его был обманчиво спокоен. Двор уже был полон отцовских людей. Суровые, вооруженные головорезы лениво провожали взглядами долговязого мальчишку и крошечную девочку, но никто не решился окликнуть их. Отец Суорна был слишком деспотичным, чтобы кто-то рискнул лезть в его семейные дела, да и что, в сущности, особенного в двух детях, идущих к воротам?

— Мелкие главаря что-то далекооо намылились, — задумчиво протянул один из бандитов, провожая их тяжелым взглядом.

— И хрен с ними, — пожал плечами его приятель, даже не сдвинувшись с места. — Пусть сам ищет щенков. Я к нему не сунусь. С тех пор, как его баба гниет, босс совсем ку-ку. — выразительно покрутил он пальцем у виска. — Да уж… — хмыкнул первый. — Так любить телари… вона, смотри! — толстый палец его указал на изорванное платье на столбе, полощущееся в воздухе, как флаг побежденного.

— Со следами первой брачной ночи! — гоготнул второй и вдруг осекся. — Погодь. Щенята совсем ушли…

Старый, битый жизнью мародер, сидевший чуть поодаль, сплюнул в пыль и сощурился вслед удаляющимся детским фигуркам. — Они от крови ангела и зверя. — хрипло произнес он с неожиданной уверенностью. — Они не пропадут. Спустя пару сотен шагов Ати начала спотыкаться, и Суорн молча подхватил ее на руки, продолжая свой упрямый путь. Вскоре впереди показалось облако пыли. Это был караван, медленно бредущий в другой город, расположенный неподалеку. Суорн с сестренкой прибился к замыкающим повозкам на этот короткий момент перехода. Никто из погонщиков даже не обернулся. В жестоком мире Пустынь высоко ценили свободный выбор, и никто не собирался спрашивать двух грязных детей, откуда они взялись.

Мама спит. Папа спит… Теперь они по-настоящему свободны…

С тех пор Ати молчала. Ни единого слова, ни плача, ни даже шепота. Лишь широко распахнутые глаза, в которых навсегда застыл тот самый момент, когда оборвалась их прежняя жизнь.

Они прятались в заброшенном сарае на окраине чужого, равнодушного города. Это было жалкое укрытие: косые стены из гниющего дерева, крыша, сквозь которую безжалостно палило дневное солнце и сочился ночной холод. Суорн, как мог, по-нищенски обустроил для сестренки гнездо из найденного тряпья и какого-то старого брезента. За эти пару дней он научился выживать с пугающей, звериной ловкостью. Он воровал еду. Выжидал в пыльной тени, а затем молниеносно выхватывал лепешки у зазевавшихся прохожих. Он рыл землю голыми, сбитыми в кровь руками, добывая бурую влагу, и по капле цедил ее сестренке сквозь грязные фильтры-тряпки.

Но от реальности нельзя было спрятаться в сарае. Ужас пережитого, изматывающая дорога и ледяные ночи Пустынь сделали то, чего не смог сделать нож их отца. Ати заболела.

Это случилось стремительно, как налетает песчаная буря. Еще утром она просто сидела, глядя в стену, а к вечеру ее маленькое тельце начало гореть. Жар был таким сильным, что, казалось, от ее кожи исходит пар. Суорн сидел рядом на коленях, с нарастающим ужасом вслушиваясь в ее тяжелое, свистящее дыхание. — Мама… — вдруг нечленораздельно, сухо простонала Ати, метаясь в бреду. — Папа…

Каждое слово было как удар ржавым гвоздем в висок. Суорн в отчаянии мерил шагами тесный земляной пол сарая. Ему было всего семь. Семь лет, но внутри него билось огромное, разрывающее грудь желание вылечить, спасти, не отдать ее смерти. Но он не знал, как. Его глупые, детские корешки больше не помогали. Вода не сбивала жар. Сестренка угасала прямо на глазах.

Он выскользнул из сарая на улицу, жадно глотая пыльный воздух, пытаясь унять панику. Не останавливаясь, прошел несколько кварталов вперед. И тогда он увидел ее.

На другой стороне улицы, словно издевательская насмешка над их грязью и нищетой, сверкала чистыми стеклами богатая аптека. Там, за витриной, рядами стояли пузатые флаконы, чистые бинты и склянки с прозрачными жидкостями. Там была жизнь. Там было спасение для Ати.

Суорн сделал шаг вперед, собираясь броситься к дверям, упасть на колени перед аптекарем и умолять о помощи. Но тут в его памяти, темный и тяжелый, всплыл голос отца. Тот самый густой хриплый бас, которым папаша поучал свою банду рейдеров. «В Пустынях каждый сам за себя, щенок. Просишь — значит слаб. А слабых здесь жрут».

Суорн остановился. Его детская вера в то, что взрослые могут быть добрыми, умерла там, в луже крови на полу их старой хибары. Больше он не будет просить. И не будет никому доверять. Если ему что-то нужно для сестренки — он это возьмёт. Как делал его отец.

Мальчик сунул руку за пазуху своей оборванной рубашки и нащупал острый, зазубренный камень, висевший на верёвочке. Его тонкие пальцы сжались на самодельном оружии до побеления костяшек. В его светлых глазах исчез испуганный семилетний ребенок. Там остался только загнанный в угол хищный зверек, готовый перегрызть глотку любому, кто встанет между ним и спасением его сестры.

Он не пойдет просить. Он отнимет.

…

Дверной колокольчик звякнул над головой пронзительно и тонко, словно вскрикнула испуганная птица. Внутри аптеки пахло чуждой для Пустынь магией: спиртом, сухими травами, чистым стеклом и надеждой. Для Суорна, чьи легкие привыкли к запаху пыли, пота и ржавой крови, этот стерильный воздух показался обжигающим.

Он не стал красться. Времени не было. Мальчик бросился к стеллажам с грацией изголодавшегося дикого кота. Его грязные, сбитые в кровь пальцы замелькали над полками. Удивительно, но он не хватал яркие флаконы с популярным дурманом или сладким сиропом, на которые обычно зарилась уличная шпана. Ведомый крохами знаний и чутьем, Суорн безошибочно выхватывал именно то, что требовалось для борьбы со смертью: тяжелые стеклянные ампулы с антибиотиками широкого спектра, настойки, порошки и бинты. Он лихорадочно запихивал их за пазуху своей оборванной рубашки, когда чья-то огромная, мясистая рука сомкнулась на его шее.

Его буквально оторвали от пола.

— Попался, поганец. — хмыкнул кто-то.

Удар под дых был страшным. Из легких мальчика со свистом выбило весь воздух, и он кулем рухнул на чисто выметенные доски пола. Пару склянок с жалобным звоном разлетелись вдребезги. Над ним нависли двое — сыновья аптекаря, рослые, откормленные парни с потными, красными от жестокого азарта лицами.

А затем они начали его бить.

Они били методично и безжалостно, тяжелыми подкованными ботинками. Вспышка слепящей белой боли разорвала сознание Суорна, когда носок сапога впечатался ему под ребра, заставив их зловеще хрустнуть. Но он не кричал. Лишь свернулся в тугой клубок, инстинктивно закрывая своим худым, покрытым синяками телом не голову, а те несколько заветных ампул, что остались целы за пазухой. В его голове, заглушая хруст собственных костей, громко и неотвратимо тикало время. Каждая секунда, проведенная на этом полу под ударами сапог, была секундой, украденной у умирающей в темном сарае Ати.

— Хватит стараться, Марк, — тяжело дыша, бросил один из братьев, брезгливо вытирая ботинок о штанину Суорна. — Вызывай патруль. Сдадим этого отброса кому надо. На площади пустует петля, там ему самое место.

Петля. Это значило, что он никогда не вернется. Это значило, что Ати останется одна в темноте. Суорн зарычал — тонко, по-звериному, пытаясь отползти, но тяжелый сапог придавил его к полу.

— Оставьте его.

Голос был старческим, надтреснутым, но непререкаемым, как сухая ветка, сломавшаяся в тишине. Из подсобки вышел сам аптекарь — сгорбленный седой человек в чистом фартуке. Он подошел ближе, отстранив опешивших сыновей, и опустил взгляд на скорчившегося в луже крови Суорна.

Старик не смотрел на разбитое лицо мальчика. Он смотрел на осколки на полу и на те пакетики и ампулы, которые Суорн судорожно прижимал к груди.

Аптекарь нахмурился. Его выцветшие глаза профессионала мгновенно оценили выбор. Никакой дурманящей дряни. Никаких сладких леденцов. Только мощнейшие препараты, останавливающие сепсис и сбивающие смертельный жар. Выбор врача. Выбор того, кто отчаянно и осознанно борется с костлявой старухой-смертью.

— Папа, это поганый вор! Мы его сдадим! — возмутился старший сын. — Заткнись, — тихо велел старик.

Он медленно опустился на колени перед мальчиком. Суорн зажмурился, ожидая последнего, смертельного удара, но вместо этого почувствовал, как сухая, пахнущая лекарственными травами рука мягко легла ему на плечо.

Впервые с того момента, как нож отца опустился над Ати, взрослый прикоснулся к Суорну не для того, чтобы убить или причинить боль.

— Забирай то, что спрятал за пазухой, сынок, — прошептал старик так, чтобы слышал только он. — И беги. Беги к тому, ради кого ты здесь. Беги так быстро, как только могут твои ноги.

Суорн распахнул свои удивительно светлые глаза, уставившись на аптекаря. В его простреленном болью сознании забилась отчаянная, болезненная благодарность. Он не сказал ни слова. Он просто вскочил, чуть не поскользнувшись на собственной крови, и рванулся в открытую дверь, навстречу раскаленному ветру Пустыни, крепко прижимая к груди украденную жизнь.

…Он бежал так, как не бегал еще никогда в жизни. Легкие горели огнем, сломанные ребра при каждом вдохе вонзались в плоть тупыми осколками, но он не обращал внимания на боль. Главное было там, под грязной, пропитанной кровью рубашкой. Стеклянные ампулы, холодящие кожу. Жизнь. Он нес жизнь.

Когда Суорн ворвался в полумрак заброшенного сарая, первым, что на него обрушилось, был не запах пыли и сухой гнили. Это была тишина. Больше не было тяжелого, свистящего дыхания. Не было нечленораздельного детского бреда. Только глухая, звенящая пустота, в которой было слышно лишь его собственное загнанное сердцебиение.

— Ати? — позвал он пересохшим шепотом, лихорадочно вытаскивая из-за пазухи заветные лекарства. Его дрожащие пальцы легли на край грязного брезента. — Я принес, Ати. Смотри. Я принес…

Девочка не шевельнулась. Суорн опустился на колени. Его рука коснулась ее плеча, затем спустилась к худенькой шее. Под пальцами была лишь пугающая, стылая неподвижность. Холод, которому не место в раскаленной Пустыне. Болезнь, усиленная пережитым ужасом и изматывающей дорогой, сожгла ее маленькое тельце дотла, пока он корчился на полу аптеки под тяжелыми сапогами. Стеклянные ампулы — его чудо, его вырванная зубами победа — с тихим стуком выкатились из ослабевших рук на земляной пол. Они больше не имели смысла. Все его знания, все инстинкты, все его отчаянное желание спасти разбились о ледяную реальность. Он опоздал.

В этот момент, где-то глубоко внутри него что-то с сухим треском лопнуло, как гнилая ветка под каблуком. Он не кричал, как тогда, над залитым кровью телом матери. У него не осталось крика. Суорн молча скорчился рядом с сестренкой, неловко обхватил ее остывающее тельце своими неестественно длинными руками и уткнулся лицом в спутанные волосики.

«Все ушли, — медленно и тяжело, как мельничный жернов, ворочалась в голове мысль. — Мама спит. Папа спит. Ати спит. Теперь моя очередь».

Он крепко зажмурился и приготовился умереть. Он искренне хотел этого. Желал, чтобы голод, жажда или его собственные раны просто выключили свет, позволив ему уйти за ними во тьму.

Но свет не выключался.

Прошел день. Потом еще один. Сменялись обжигающе жаркие дни и пробирающие до костей ледяные ночи Пустынь. Суорн лежал в полузабытьи, прижимая к себе мертвую сестру, ожидая конца. Но смерть, так легко и несправедливо забравшая его семью, отказывалась забирать его самого. Его организм оказался пугающе, проклято сильным. Наследие убитой матери-телари — та самая «райская кровь», дающая высокую температуру тела, физическую выносливость и быструю регенерацию — превратило его желание умереть в затяжную, мучительную пытку. Сломанные ребра мучительно, но упрямо срастались. Избитый организм цеплялся за жизнь, заставляя сердце биться ровно и гулко. Он не мог умереть, как бы сильно этого ни хотел. Собственное тело стало для него такой же безжалостной клеткой, как этот сарай.

На исходе второго дня, когда грань между реальностью и вязкими галлюцинациями окончательно стерлась, дверь сарая со скрипом отворилась, впуская внутрь слепящий клин пыльного солнечного света. Суорн не открыл глаз. Он лишь инстинктивно, по-звериному сжался, еще крепче прикрывая собой сестру от вторжения.

Послышались медленные шаги. Кто-то с тяжелым вздохом опустился рядом с ним на колени. Воздух наполнился едва уловимым, до боли знакомым запахом спирта, чистых бинтов и сушеных трав. Старик-аптекарь, чье неожиданное милосердие не смогло спасти Ати, все-таки пришел. Он отыскал его — грязного, избитого его же сыновьями, полумертвого от горя мальчишку, который упрямо сжимал в объятиях труп, а вокруг в пыли валялись так и не открытые драгоценные ампулы.

Старик протянул сухую морщинистую руку и осторожно коснулся спутанных, слипшихся от крови волос мальчика. Смерть снова отступила, неохотно уступая место чему-то другому…

…

Харлан Штопальщик, старый аптекарь с узловатыми, пропахшими травами и йодом пальцами, и правда не ушел. Он поднял мальчика на руки и пошел прочь из того пропитанного смертью и отчаянием сарая.

Когда руки старика бережно, но настойчиво разнимали окоченевшие объятия скорчившегося рядом с трупом мальчишки, тот не сопротивлялся. Харлан поднял обмякшее тело ребенка на руки и едва не споткнулся от неожиданности. Несмотря на крупный рост, длинные конечности и мощный, неестественно крепкий костяк, исхудавший мальчишка оказался пушинкой. Лишь кожа да кости… да упрямо бьющееся сердце. Но было и еще кое-что, заставившее старого лекаря вздрогнуть. Сквозь грязные лохмотья тело ребенка пылало таким жаром, словно внутри у него работала плавильная печь. Обычный человек сгорел бы от такой температуры за сутки. Харлан осторожно ощупал грудную клетку мальчишки, и его выцветшие глаза расширились: ребра, превращенные сапогами его сыновей в крошево, неумолимо срастались, и Харлан чувствовал это буквально под пальцами…

«Телари, — вдруг понял Харлан, прижимая к себе обжигающе горячее тело.

Этот жар и пугающая регенерация были визитной карточкой тех, кого в Пустынях поминали лишь шепотом. Харлан был лекарем среднего порядка. Он повидал многое, но сейчас, глядя в недвижное лицо полумертвого оборвыша, он испытал жадную, почти суеверную уверенность. Этот мальчишка с теларийской кровью не просто выживет. С такими то подарками — генами и инстинктом, заставившим его безошибочно выбрать антибиотики — он смог бы стать тем… кем сам Харлан стать так и не сумел.

Он принес его в аптеку и положил в подсобке. Ночами, когда стылый ветер Пустынь скребся в ставни старой аптеки, Харлан Штопальщик говорил. Он втирал вонючую мазь в тощую спину Суорна, под пальцами ощущая неестественный жар тела мальчика — жар, который не убивал, а исцелял, выдавая с головой скрытое наследие древней теларийской крови. И под этот монотонный шорох песчинок за окном старик рассказывал о Городе 12.

— Представь себе гигантские часы, зависшие прямо в небесах, сынок, — хрипел Харлан, и в его выцветших глазах зажигался фанатичный, почти религиозный огонь. — Двенадцать парящих Цитаделей. Это не просто базы, это безупречный механизм, щит, который Технократы держат между нашим радиоактивным пеклом и чистыми облаками Телариса. Каждый город — как шестеренка, выполняющая свою задачу. Город 3 — кузница металла и оружия. Город 8 — генератор энергии. А на самой вершине этого невидимого циферблата, там, где стрелки сходятся на полуночи, висит Город 12. Венец науки. Место, где скальпель и провод спорят с самой Смертью.

Харлан говорил об этом с замиранием сердца, как о потерянном рае для любого врача. Он не знал правды.

— Я…я хотел пробиться туда, сынок. У меня не вышло. А ты… как знать…

Но Суорн не слушал. Для него мир закончился в тот момент, когда остыла его сестра. Внутри него осталась лишь выжженная, серая пустошь.