- -
- 100%
- +
I
Туман в долине Грохота никогда не поднимался.
Он лежал здесь всегда – серой, тяжелой ватой, заполняя щели между покосившимися избами, стелясь по грязным улицам и окутывая мир такой плотной пеленой, что даже в полдень приходилось зажигать свечи. Старики говорили, что туман этот – проклятье, насланное на деревню за грехи предков. Элиас знал точно: туман – просто туман. Водяная взвесь с известной плотностью и температурой. Никакого проклятья. Просто физика.
Но физику в деревне Грохот не любили. Как не любили и всё, что нельзя было пощупать, выпить или зарезать.
Элиас сидел на скрипучем полу своего чердака, прислонившись лбом к холодному, запотевшему стеклу единственного окошка. Снаружи, в серой мгле, угадывались смутные очертания соседних домов – кривых, убогих, таких же унылых, как и всё в этой деревне. Внизу, под половицами, гудел голос отца. Элиас не вслушивался в слова – он и так знал их наизусть.
Перед ним, на грязной доске, лежала его главная ценность. Книга.
Точнее, не книга даже – потрепанный, рассыпающийся томик «Основ механики и принципов равновесия», который он полгода назад украл у заснувшего на ярмарке писаря. Элиас знал, что воровать грешно. Но ещё он знал, что если бы не украл, то никогда не узнал бы, как работают жернова, почему телега не переворачивается на крутом повороте и откуда берутся звезды. А не знать этого было страшнее любого греха.
Он провел пальцем по странице, испещренной формулами. Здесь, в этом мире цифр и линий, всё было просто и понятно. У каждой силы была точка приложения. У каждого действия – противодействие. Мир подчинялся строгим законам, и если их знать – можно было предсказать всё. Траекторию полета камня. Скорость падения дождевой капли. Даже то, когда отец в очередной раз напьется и полезет бить.
Последнее, впрочем, не требовало формул. Достаточно было посмотреть на небо: если солнце садилось в тучу – жди беды. Алрик, отец Элиаса, всегда пил в непогоду.
– …а он, стервец, опять! – голос отца прорвался сквозь доски, густой, как смола, и такой же липкий. – Опять с этими цифрами в голове! Чинит то, что не ломал! Показывает всем, какой он умный!
Голос матери, Марты, был жидким и усталым, как прошлогодняя похлебка:
– Успокойся, Алрик. Он же не со зла…
– Молчать! – рявкнул отец. – Из-за него мы все в деревне посмешище! «Вон идет сын пьяницы Алрика, всезнайка». Я ему покажу всезнайство!
Элиас вздохнул и прикрыл глаза. Он не «чинил». Он *оптимизировал*. Старые жернова у мельницы Крома скрипели, потому что ось была смещена на три градуса от идеальной вертикали. Он просто поправил её, подсунув под основание плоский речной камень точной толщины. Мельник, конечно, не сказал спасибо. Он перекрестился и пробормотал что-то о «нечистой силе» в пальцах мальчишки.
Три градуса. Всего три маленьких градуса, а люди готовы были сжечь его на костре.
Элиас открыл глаза и посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами – не такие, как у деревенских парней, мозолистые и грубые. На правой ладони, чуть ниже большого пальца, темнел странный шрам – спираль, похожая на свернувшуюся змею. Мать говорила, он упал в костер, когда был младенцем. Элиас не помнил. Но иногда, в тишине, ему казалось, что под кожей этот узор слабо светится.
Глупости. Просто воображение.
Он выдохнул на стекло, и его дыхание нарисовало на холодной поверхности мутный круг. Элиас пальцем вывел внутри круга формулу расчета кинетической энергии падающего тела. *Если бы туман был не водяной пылью, а частицами с известной массой и скоростью ветра, можно было бы рассчитать силу давления на стену дома…*
Дверь на чердак с треском распахнулась, вырвав его из мира чисел.
В проеме, залитый тусклым светом из комнаты внизу, стоял Алрик. Его крупная фигура заполняла собой весь проход – плечистый, с налитыми кровью глазами и руками, которые умели только сжиматься в кулаки. От него несло дешевым зерновым самогоном – Элиас мог бы рассчитать концентрацию перегара в воздухе, если бы очень захотел, но не хотел.
– Ты! – прохрипел отец. – Слезай. Сейчас же.
Элиас медленно встал, инстинктивно прижимая книгу к груди. Семь шагов до лестницы. Угол наклона ступеней – сорок пять градусов. Риск падения при быстром спуске – тридцать два процента. Он спускался медленно, держась за скользкие перила, каждым мускулом чувствуя тяжелый взгляд отца в спину.
В главной комнате было грязно и бедно. Обшарпанные стены, покосившийся стол, продавленная лавка. Марта, худая, как тень, жала в углу, пряча руки в выцветшем переднике. На столе стояла почти пустая бутыль и две глиняные кружки с засохшими на донышках остатками пойла.
Но посреди этого запустения лежал предмет, от которого у Элиаса похолодело внутри.
Старый медный медальон.
Он был единственной ценностью в доме – память о деде, которого Элиас никогда не знал. Круглый, с выгравированным на крышке странным узором, очень похожим на тот, что украшал его ладонь. Медальон лежал рядом с пустой кожаной мошной, и у Элиаса упало сердце.
Он знал, что это значит.
– Где деньги? – спросил Алрик тихо. Эта тишина была страшнее любого крика.
– Какие деньги? – голос Элиаса прозвучал тоньше, чем ему хотелось бы.
– От медальона. Его не было утром. Тебя видели, как ты шёл к старосте. Старый хрыч дал за него серебро. Где оно, я спрашиваю?
Расчеты в голове Элиаса завертелись с бешеной скоростью. Да, он взял медальон. Да, отнес его старосте, который иногда скупал старье у проезжих торговцев. Тот дал немного – всего пять медяков, но для Элиаса это было целое состояние. Он не купил еды. Он не купил обновку. Он пошел к торговцу Сэму, в его драгоценную палатку с книгами, и положил эти монеты на прилавок, попросив отложить для него тяжелый фолиант по корабельной архитектуре – с гравюрами, чертежами и схемами, от которых захватывало дух.
Книга стоила втрое дороже. Но Сэм согласился подождать. Он знал, что Элиас умный – такой обязательно найдет способ достать остальное.
Врать сейчас было бесполезно. Алрик видел его насквозь, когда дело касалось денег. Правда – означала немедленную агрессию. Но и ложь имела высокий процент раскрытия.
Элиас выбрал полуправду:
– Я купил еды. Хлеб, сыр. Вон, на полке.
– Врёшь! – Алрик ударил кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули и одна опрокинулась, расплескав остатки самогона по грязным доскам. – Торгаш Сэм говорил, ты у него вчера торчал, у книжной палатки! Глаза свои сжег, читал! Где серебро?!
Процент успеха упал до нуля.
Элиас закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встала та книга – тяжелая, пахнущая кожей и типографской краской, с гравюрами кораблей, рассекающих волны. Ему так хотелось узнать, как они устроены. Как распределяется нагрузка на корпус. Как ветер давит в паруса. Какой угол наклона мачты позволяет выжать максимум скорости.
Книга, которая стоила втрое дороже, чем дали за медальон.
– Я хотел купить книгу, – выдохнул он.
Слова повисли в воздухе, глупые, безнадежные, детские.
Наступила тишина. Марта замерла в своем углу, став похожей на восковую фигуру. Алрик смотрел на сына – и в его глазах разгоралось что-то страшное.
Потом он засмеялся. Коротко, сухо, как треск ломающейся кости.
– Книгу. – Он перевел взгляд с сына на жену. – Слышишь, Марта? Он продал память о моем отце за бумагу с закорючками.
– Алрик, прошу тебя… – начала было мать, делая шаг вперед.
– Молчать!
Отец шагнул к Элиасу. Мальчик отступил, наткнулся спиной на стену. Все расчеты рассыпались в прах. Оставался только животный страх, горячий и липкий.
– Ты думаешь, ты лучше нас? – Алрик навис над ним, закрывая собой весь свет. Его дыхание обжигало лицо, пахло перегаром и гнилью. – Умнее? Ты – ошибка. Пятно на нашей жизни. И я сейчас научу тебя настоящей науке.
Первый удар, открытой ладонью по голове, был оглушающим. Звон в ушах заглушил крик матери. Второй, кулаком в живот, выгнал весь воздух из легких. Элиас согнулся пополам, книга выпала из его рук и шлепнулась в лужу пролитого самогона, жадно впитывая в себя грязную жижу.
– Будешь знать… как считать… чужое! – рычал отец, и удары сыпались градом – по плечам, по спине, по голове. Элиас уже не считал их. Мир сузился до боли и до хриплого, пьяного голоса над ухом.
Где-то далеко, сквозь пелену, он слышал, как мать плачет и просит остановиться. Но она не подходила. Никогда не подходила. Только плакала и просила.
Потом всё стихло.
Элиас лежал на грязном полу, уткнувшись лицом в доски, каждым ребром чувствуя боль. Он слышал тяжелое дыхание отца, его шаги по комнате. Сквозь заплывший глаз увидел, как сапоги Алрика подошли к двери.
– Куда ты? – испуганно спросила Марта.
– Туда, где этого дармоеда оценят по достоинству, – прорычал Алрик. – Слышал я, в порту на «Хамелеоне» людей в дальний путь набирают. Платят серебром на руки. За крепких берут немного, но он… – отец пнул ногой лежащего Элиаса, – он у нас умный. Пусть его ум покупают. Может, хоть там он пригодится.
Марта вскрикнула, но не сделала ни шага. Только прижала руки к груди и смотрела на сына широко раскрытыми глазами.
Элиас попытался встать, но тело не слушалось. Руки и ноги были ватными, перед глазами плыли круги. Грубые пальцы вцепились в его куртку, рванули вверх, оторвали от пола и потащили к выходу.
На пороге, в клубах въедливого тумана, Элиас обернулся.
Мать стояла в дверях, глядя ему вслед. В её глазах не было ужаса. Не было боли. Не было даже слез. Только усталое, безмерное, бесконечное облегчение.
И в этом взгляде Элиас прочитал всё то, что она не говорила ему никогда. Что он был обузой. Что она мечтала об этом дне. Что её молчание все эти годы было не слабостью, а ожиданием.
Она хотела, чтобы его забрали.
Отец вышвырнул его в холодную ночь. Элиас упал лицом в грязь, но даже не почувствовал этого. Он смотрел сквозь мутную пелену тумана на дверь, за которой осталась его жизнь.
Последнее, что он увидел перед тем, как Алрик поволок его прочь, был его учебник механики, оставшийся лежать на полу. Страницы намокли, переплет треснул, буквы расплывались в грязной жиже.
*Прощай,* – подумал Элиас. – *Прощай, мой единственный друг.*
Его вели по спящей деревне. Туман проглатывал звуки их шагов, делая мир ватным и нереальным. Алрик молчал, только тяжело дышал. Элиас тоже молчал. Боль постепенно отпускала, уступая место странному, ледяному спокойствию.
Он смотрел на проплывающие мимо избы – такие знакомые, такие чужие. Вот дом мельника, где он починил жернова. Вот колодец, у которого он объяснял соседским мальчишкам, почему вода поднимается, если крутить ворот. Вот церковь, куда его не пускали – боялись, что сглазит иконы.
Никто не вышел проститься. Никто не крикнул вслед. Словно его уже не существовало.
Когда они вышли на пустынную, заросшую бурьяном пристань, Элиас увидел корабль.
Он стоял у старого пирса – огромный, черный, с высокой мачтой, на которой горел одинокий фонарь, похожий на зловещий желтый глаз. На борту, едва различимые в темноте, виднелись буквы: «Хамелеон».
Алрик подтолкнул его к сходням. С корабля спустился человек – широкоплечий, с лицом, исполосованным шрамами. Боцман, судя по плети, висевшей на поясе.
– Этот? – коротко спросил он, окинув Элиаса оценивающим взглядом.
– Этот, – Алрик сплюнул под ноги. – Говорят, умный. Считать умеет, читать. Может, сгодится.
Боцман хмыкнул, но ничего не сказал. Достал из-за пазухи кошель, отсчитал несколько монет. Алрик жадно схватил их, пересчитал, сунул за пазуху.
– Бывай, – бросил он, даже не взглянув на сына, и зашагал обратно в туман.
Элиас смотрел ему вслед, пока спина отца не растворилась в серой мгле. Смотрел и ждал. Ждал, что тот обернется. Хоть раз. Хоть на миг.
Алрик не обернулся.
Боцман положил тяжелую руку Элиасу на плечо и подтолкнул к сходням.
– Шевелись, малец. Время – деньги.
Элиас сделал шаг. Потом другой. Доски скрипели под ногами, пахло смолой и рыбой, где-то в трюме плакал ребенок.
В голове, привыкшей всё раскладывать по полочкам и находить ответы на любые вопросы, крутилась одна-единственная, бессмысленная теперь формула. Задача, которую он не мог решить.
*Если отец – это X, а сын – это Y, и их сумма равна нулю, то чему равно Y?*
Он перебирал переменные, менял знаки, подставлял значения. Ничего не сходилось.
Боцман подтолкнул его в спину, и Элиас провалился в темноту трюма.
Там, внизу, было холодно, сыро и воняло гнилью. Кто-то застонал во сне. Кто-то забормотал молитву. Элиас нащупал руками доски, присел, прижался спиной к стене и закрыл глаза.
*Если отец – это X, а сын – это Y…*
Ответ пришел сам. Простой, как дважды два. Страшный, как правда.
*Y = раб.*
Элиас открыл глаза и посмотрел в темноту.
Где-то там, в мире формул и чисел, остались звезды, которые можно было сосчитать, и ветер, скорость которого можно было измерить. А здесь, в трюме «Хамелеона», начиналась другая жизнь.
Жизнь, в которой не было уравнений.
Только выживание.
II
Он очнулся от того, что кто-то наступил ему на руку.
Грязный сапог проехался по пальцам, и Элиас зашипел сквозь зубы, мгновенно приходя в себя. Резкая боль в боку, пульсирующая боль в голове, тошнота – тело услужливо составило полный каталог страданий за доли секунды.
Темнота была абсолютной.
Ни звезд, ни тумана, ни даже щели света. Только тяжелый, спертый воздух, пропитанный запахами пота, гнилой соломы и чего-то кислого, похожего на рвоту. Под спиной – доски, мерно покачивающиеся в такт глухому, ритмичному скрипу. Где-то рядом всхлипывал ребенок, кто-то кашлял надрывно, по-стариковски, хотя стариков здесь быть не могло – только дети.
*Корабль.*
Память вернулась ударом, не слабее отцовского кулака: ночь, пристань, черный силуэт «Хамелеона», холодные руки, впившиеся в плечи, и запах – перегар и злоба, исчезнувший, сменившийся этой вонью трюма.
Элиас медленно сел, стараясь не задеть окружающих. Он почти физически ощущал их – десятки тел, сбившихся в кучу в этом деревянном аду. Тишина стояла неестественная, прерываемая лишь всхлипами, кашлем и чьим-то бессвязным бормотанием во сне.
*Инвентаризация*, – мысленно скомандовал он себе. – *Состояние организма.*
Он методично, как учил себя годами, прошелся по каждой части тела. Ребра: минимум два ушиблены, возможно, треснуты. Дышать больно, но можно. Левая рука: саднит, но двигается. Глаз: заплыл, но видит. Голова: цела, хоть и раскалывается. Самое главное оружие – мозг – функционировало.
Элиас выдохнул, насколько позволяли ребра. Хорошо. Он жив. Он в трюме работорговческого корабля. Формула упростилась до предела: жить = дышать + думать + ждать.
– Эй, новенький, – прошелестел голос справа, сухой, как осенний лист. – Долго ты будешь там сидеть? Место занимаешь.
Элиас повернул голову и сквозь темноту разглядел очертания человека, скорчившегося у стены. Старик? Нет, голос слишком молодой, просто выпитый, выжатый, как лимон.
– Извини, – сказал Элиас и тут же поморщился – горло драло, словно он наглотался песка. – Я… не понимаю, где я точно.
– В аду, – хрипло хохотнул кто-то слева. – В плавучем аду. Добро пожаловать на борт «Серебряной смерти», малец.
– «Хамелеон», – машинально поправил Элиас. – Корабль называется «Хамелеон». Я видел название.
Короткая пауза. Потом тот же голос, удивленно:
– Грамотный, значит. Считаешь, умеешь. Долго ты здесь не протянешь, умник. Здесь таких не любят.
Элиас промолчал. Он уже привык к этой фразе. «Таких не любят». Он слышал ее всю свою короткую жизнь.
Скрип дощатого пола усилился. Корабль качнуло сильнее, и где-то наверху раздались тяжелые шаги, топот сапог по палубе. Трюм затих, как зверь, почуявший опасность.
– Кормят раз в день, – зашептал сухой голос справа, видимо, решив проявить милосердие к новичку. – Воды дают – только чтобы не сдохли. Если поднимешься наверх без спросу – плетьми или за борт. Выбор за капитаном. Здесь главный – боцман Грэг, зверь лютее цепных псов. Не перечь ему – убьет и не поморщится.
– А кто нас купит? – спросил Элиас, пытаясь выстроить модель происходящего.
– Кому повезет, – вздохнул сосед. – Кто на рудники, кто в услужение богатым ублюдкам. Если повезет – попадешь к тому, кому
Одет в темно-синий камзол дорогого сукна, с серебряными пуговицами. В руках – трость из черного дерева, но он опирался на нее скорее для элегантности, чем из нужды.
Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели на Элиаса с таким интересом, будто видели перед собой не оборванного мальчишку с заплывшим глазом и трясущимися руками, а… решение сложной задачи.
– Это тот? – тихо спросил старик у боцмана. Голос у него оказался негромким, но удивительно четким, каждое слово звучало отдельно.
– Он самый, ваша милость, – боцман, этот зверь, мгновенно изменился в лице, став почти угодливым. – Вчера привезли. Сказывают, местный гений. Считать, читать умеет.
– Подойди, мальчик, – старик поманил Элиаса пальцем.
Элиас сделал шаг, потом другой. Ноги дрожали, но не от страха. От слабости и от странного, незнакомого чувства – на него смотрели не с презрением, не с животным любопытством, не с равнодушием. С *оценкой*. Словно он был не товаром, а… находкой.
– Как тебя зовут полностью? – спросил старик.
– Элиас. Просто Элиас, – голос сел, пришлось откашляться. – Элиас из деревни Грохот.
– Из деревни Грохот, – повторил старик, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Говорят, ты умеешь считать. Не просто складывать монеты, а… думать числами. Это правда?
Элиас замешкался. Лгать? Не лгать? Если этот человек – покупатель, правда может его отпугнуть. Слишком умный раб – опасный раб. Так всегда говорили в деревне.
Но врать этому человеку… было страшно. Его глаза видели насквозь.
– Я… вижу мир как формулы, – выдохнул Элиас. – Механизмы, траектории, движение. Я могу просчитать, как что работает. Или не работает.
Тишина повисла на палубе. Даже ветер, казалось, стих. Боцман округлил глаза – видимо, от такой наглости. Матросы переглянулись. А старик… старик улыбнулся. Легко, чуть заметно, одними уголками губ.
– Просчитать, как что работает, – повторил он, смакуя слова. – Ты понимаешь, мальчик, какую редкость ты описал? Не силу. Не ловкость. Даже не хитрость. Понимание. Истинное, глубинное понимание причин и следствий.
Он сделал шаг вперед, оказавшись совсем близко. От него пахло дорогим мылом и чем-то чужеземным, пряным.
– Протяни руку, – вдруг сказал он.
Элиас, не понимая зачем, протянул правую руку. Старик взял её своими сухими, теплыми пальцами и перевернул ладонью вверх.
Узор спирали, темный, въевшийся в кожу, открылся взгляду.
Элиас увидел, как лицо старика на мгновение каменеет. Пальцы дрогнули. Глаза расширились – всего на миг, но Элиас успел заметить. Потом старик быстро овладел собой, отпустил руку и выпрямился.
– Интересно, – сказал он ровным голосом. – Очень интересно.
– Ваша милость? – боцман подался вперед. – Что-то не так?
– Всё так, – старик не сводил глаз с Элиаса. – Я беру этого мальчика. Оформляй бумаги.
Боцман, только что готовый разорвать Элиаса за дерзость, теперь смотрел на него с почтительным недоумением. А старик уже повернулся и пошел к корме, бросив через плечо:
– Иди за мной, Элиас из деревни Грохот. Нам есть о чем поговорить.
Элиас пошел. Ноги несли его сами, без участия сознания. Сзади, в трюме, остались пятьдесят три человека, которым повезло меньше. Впереди шел человек, от которого теперь зависело всё.
И в голове Элиаса, привыкшей всё раскладывать по полочкам, билась одна, не поддающаяся расчету мысль:
*Он увидел шрам. И что-то понял. Что?*
Каюта лорда Кассиана оказалась отдельным миром.
Элиас застыл на пороге, забыв дышать.
Дубовые панели на стенах, медная лампа под потолком, большой стол, заваленный картами и свитками, мягкое кресло, в которое старик опустился с видимым удовольствием. И книги. Книги, книги, книги – на полках, на столе, даже на полу стопками. Кожаные переплеты, тисненые корешки, закладки из разноцветных лент.
Элиас никогда не видел столько книг сразу. В его деревне книг не было вообще – только старая потрепанная псалтырь у священника, да и ту он никому не давал. А здесь…
Это было прекраснее любого сокровища.
– Нравится? – лорд Кассиан проследил за его взглядом. – Любишь читать?
Элиас кивнул, не в силах говорить.
– Хорошо. Это я тоже учел, – старик указал на стул напротив себя. – Садись. Не бойся. Я не кусаюсь. Во всяком случае, без повода.
Элиас сел, всё еще ошеломленный. Кассиан налил из графина в два стакана какую-то янтарную жидкость и пододвинул один Элиасу.
– Пей. Это сок. Ты голоден?
– Да, – выдавил Элиас.
Кассиан щелкнул пальцами, и откуда-то из-за шторы возник матрос – Элиас даже не заметил его раньше. Тот принял распоряжения и исчез так же бесшумно. Через минуту перед Элиасом стояла тарелка с хлебом, сыром и куском холодного мяса.
– Ешь не спеша, – сказал Кассиан, наблюдая, как Элиас впивается зубами в хлеб. – У нас есть время. Корабль идет на остров Веспер, путь неблизкий. Мы успеем поговорить подробно.
– Что такое Веспер? – спросил Элиас с набитым ртом, потом смутился, но Кассиан лишь усмехнулся.
– Школа, Элиас. Особенная школа для особенных детей. Таких, как ты.
– Рабов? – горько уточнил мальчик.
Кассиан помолчал, отпил из своего стакана, потом поставил его на стол и посмотрел на Элиаса в упор:
– Ты раб здесь и сейчас, потому что кто-то решил, что твоя жизнь стоит пары серебряных монет. В школе тебе дадут шанс перестать быть рабом. Но для этого тебе придется стать кем-то большим. Воином. Стратегом. Оружием. Выбор за тобой.
– Выбор? – Элиас чуть не поперхнулся. – У раба нет выбора.
– Глупость, – отрезал Кассиан жестко. – Выбор есть всегда. Даже у приговоренного к смерти. Выбрать, как встретить конец – с достоинством или на коленях. Ты выбрал жить, когда очнулся в трюме. Ты выбрал говорить правду, когда я спросил о твоем даре. Ты делаешь выбор каждую секунду. Просто не замечаешь этого.
Элиас замолчал, переваривая услышанное. Никто никогда не говорил с ним так. Как с равным. Как с… человеком.
– Я помогу тебе, – добавил Кассиан тише. – Не из жалости. Я не верю в жалость. Я верю в потенциал. В тебе есть потенциал, Элиас. Огромный, как океан за этим бортом. Но океан может быть спокойным, а может убивать штормами. Чем ты станешь – решишь ты сам.
За иллюминатором плескалась вода. Где-то в трюме снова заплакал ребенок. А Элиас сидел в тепле и сытости, смотрел на человека, купившего его, как вещь, и чувствовал то, чего не испытывал никогда в жизни.
Он чувствовал себя… *увиденным*.
Впервые кто-то посмотрел на него и не отвел взгляд с отвращением или страхом. Впервые кто-то назвал его ум не проклятием, а даром. Впервые кто-то пообещал выбор.
И это было страшнее, чем побои отца.
Потому что теперь у Элиаса появилось то, что можно потерять.
– Я… я постараюсь, – выдохнул он, не зная, правильно ли говорит.
Кассиан кивнул, удовлетворенный. Взял с полки книгу, пролистал несколько страниц и протянул Элиасу:
– На, почитай. До острова еще три дня. Успеешь привыкнуть к мысли, что твоя жизнь изменилась.
Элиас взял книгу дрожащими руками.
Корабельная архитектура. Гравюры, чертежи, расчеты нагрузок, схемы парусного вооружения. Та самая книга, которую он мечтал купить на ярмарке. Та самая, из-за которой его продали в рабство.
Он поднял глаза на Кассиана. Тот уже углубился в свои карты, но краем глаза, кажется, следил за реакцией мальчика.
– Спасибо, – прошептал Элиас.
– Не за что, – не поднимая головы, ответил старик. – Это не подарок, Элиас. Это инвестиция.
Элиас не понял слово «инвестиция». Но книгу прижал к груди так крепко, будто она могла исчезнуть, как сон.
Ночью Элиас проснулся от того, что кто-то смотрит на него.
Он лежал на узкой койке в углу каюты – Кассиан велел матросам принести матрас и одеяло. В каюте было темно, только лампа под потолком горела тусклым, дежурным светом. И в этом свете Элиас увидел силуэт.
Кассиан сидел в кресле напротив и смотрел на него.
Не просто смотрел – изучал. В руках у него был маленький портрет – женщина с тонкими чертами лица и большими глазами. Кассиан переводил взгляд с портрета на лицо Элиаса и обратно.
Элиас замер, притворяясь спящим. Сердце колотилось где-то в горле.
– Вылитая мать, – услышал он тихий шепот. – Я нашел тебя, сын Лиры. Прости, что так поздно.