- -
- 100%
- +
Пресса отработала за неделю весь букет: «падение королевы», «ледяная маска дала трещину», экспертное мнение анонимного «источника в клубе» о том, что «результаты последних сезонов давно вызывали вопросы». Источник в клубе. Снежана перечитала это трижды и спокойно, отстранённо отметила, что впервые в жизни ей хочется разбить телефон о стену. Она не разбила. Дрожат руки — дрожит результат.
А в субботу утром она стояла посреди своей квартиры — сто двадцать метров глянца, каждый предмет по каталогу, ни одной фотографии, — и с ледяной ясностью поняла, что в этой квартире нет ничего её. Вообще ничего. Квартира была витриной достижений, а достижения кончились в четверг, и теперь это было просто дорогое пустое помещение, где очень тихо.
В календаре на телефоне — единственное, что не отменилось за эту неделю, — стояла завтрашняя строчка, повторяющаяся каждые две недели полтора года подряд: «Заречье. Ласточка. 9:00».
Снежана долго смотрела на неё.
Берейторская работа — договорённость, старый долг с финала, её собственная прихоть «посмотреть, как оно делается без стеклянных стен». Никто там не ждал от неё объяснений. Никто не был её контактом. Это было единственное место в её расписании, куда можно было приехать не прося, не объясняя и не ловя взгляды, — просто потому, что так стояло в календаре.
Она собрала сумку за двадцать минут. По списку. Потом посмотрела на список, порвала его и покидала в сумку вещи без списка — первый раз лет за пятнадцать.
В «Заречье» она приехала к девяти, через Каменку, по асфальту, как учил трактор. Двор школы жил воскресной жизнью: у левад галдела детская смена, дядя Костя вёл в поводу пони с очередным намертво вцепившимся в гриву счастьем лет шести, из манежа доносился ровный Верин голос. Пахло оттаявшей землёй, сеном и дымом из конторкиной трубы. Никто не обернулся ей вслед. Здесь она полтора года была «Снежана, которая по воскресеньям», и новости, судя по всему, этого не отменили.
Вера вышла из манежа, вытирая руки, посмотрела на неё — одним длинным взглядом, от лица до сумки в багажнике, слишком большой для одного дня, — и Снежана приготовилась. К вопросам. К сочувствию. К самому худшему — к деликатности.
— Ласточка застоялась, — сказала Вера. — Вчера дурила на корде, как трёхлетка. Переодевайся, манеж твой до одиннадцати. — И уже поворачиваясь: — Обедаем в час, в конторке. Дядя Костя суп сварил, имей в виду: у него от души, отказаться нельзя.
Всё. Ни слова больше. Снежана стояла посреди чужого двора с ключами в руке и чувствовала, как что-то в грудной клетке, простоявшее неделю сжатым, как пружина в часах, медленно, со скрипом отпускает на четверть оборота.
— Вольская, — окликнула Вера от дверей манежа, не оборачиваясь. — Комната над конторкой свободна. Если что.
«Если что». Два слова. Ни вопроса, ни жалости, ни условий.
Пока она стояла, осмысляя, из конюшни вылетела Лика — семнадцать лет, на полголовы выше, чем год назад, всё та же скорость речи — и затормозила в метре, удерживая себя от объятий, к которым Снежана была конструктивно не приспособлена.
— Я посчитала, — выпалила Лика вместо приветствия. — Все ваши старты за два сезона, время, штрафные, динамику по маршрутам. Если бы Барбадос ехал на препаратах, кривая была бы другая, там же видно, где лошадь сама, а где её тащит химия, у меня всё в таблице, я могу показать хоть федерации! Вы не могли. Это математика.
Снежана посмотрела на неё — на первого человека за неделю, который сказал «вы не могли» не из вежливости, а с таблицей, — и почувствовала, что горлу требуется усилие.
— Покажешь, — сказала она. — Федерации — рано. Мне — сегодня.
От манежа, приподняв руку, кивнул Глеб — коротко, по-рабочему, как кивают коллеге, у которого трудная лошадь: без театра. Здесь вообще никто не играл сочувствие, и от этого его было столько, что хоть вывози тачками.
Снежана Вольская, тридцати одного года, первый номер отечественного конкура во временном отстранении, взяла из багажника сумку, слишком большую для одного дня, и понесла её наверх, в комнату над конторкой, где пахло деревом и чужой простой жизнью, и где ей отныне предстояло выяснить, кто она такая, если вычесть кварц, клуб, контракт и корону.
Вычиталось пока плохо. Оставался, кажется, только почерк.
Комната над конторкой оказалась маленькой, деревянной и честной: кровать, стол, шкаф, за окном — крыша конюшни и угол левады. Снежана разобрала сумку за десять минут, села на кровать и приготовилась к худшему часу суток — к тишине, в которой она всю неделю училась не слышать собственные мысли.
Тишины не случилось. Дом жил: внизу, в конторке, бубнил чайник, и дядя Костя рассказывал кому-то бесконечную историю про жеребца по кличке Прибой; за стеной возились и вздыхали лошади; по крыше прошлась кошка — уверенно, как обходчик. Здание дышало, скрипело и не собиралось оставлять её наедине с собой.
В её квартире тишина стоила дорого: шумоизоляция, стеклопакеты, консьерж. Здесь тишины не было вовсе — и спать, как выяснилось, можно было только здесь.
Она уснула, не поставив будильник, — впервые за пятнадцать лет. В шесть тридцать её разбудил будильник, о котором она не просила: под окном, требовательно и лично, орал петух.
Глава 4
Ковка была назначена на вторник, и к вторнику Снежана уже знала расписание школы наизусть: подъём в шесть тридцать, кормёжка, отбивка денников — да, своими руками, здесь это делали все, и она делала, сжав зубы и купив в сельпо резиновые перчатки, над которыми дядя Костя ржал так, что пугались кони в левадах.
— Ты краги надень, — советовал он сквозь слёзы. — Для навоза — крагы!
— Константин Ильич, — ровно отвечала Снежана, — когда я захочу узнать ваше мнение о моей экипировке, я пришлю письменный запрос.
— Присылай! — сиял дядя Костя. — Я неграмотный!
К концу первой недели у неё появились мозоли — настоящие, рабочие, на обеих ладонях, и Снежана рассматривала их по вечерам с недоумением естествоиспытателя: тридцать один год, тысячи часов в седле, а руки, оказывается, были домашние. Ещё у неё появился аппетит — тоже настоящий, от которого борщ кончался раньше, чем гордость успевала вмешаться. Организм, не спрашивая хозяйку, голосовал за новую жизнь.
Таблицу Лика показала ей ещё в воскресенье, вечером первого дня, — разложила ноутбук на конторкином столе и сорок минут, с прокруткой и графиками, объясняла свою математику: время на маршрутах, средняя скорость, динамика по сезону, наложение на профиль действия «веществ этой группы» — про профиль она вычитала в открытых базах и цитировала с фармакологической невозмутимостью. Вывод у неё был обведён красным: резких изменений результативности нет, кривая ровная, «на химии так не ездят — на химии сначала ездят лучше, а потом никак, у вас же просто своя лошадь и своя работа».
— Здесь ошибка в третьем столбце, — сказала Снежана, дослушав. — Рязань, перепрыжка: у меня было не сорок один и три, а сорок один и восемь. Пересчитай.
Лика посмотрела на неё долгим взглядом профессионала, услышавшего от клиента дельное замечание, и молча внесла правку. С этой секунды они сработались.
Утро понедельника выдало ей сцену, к которой она оказалась не готова. После кормёжки Вера позвала её в дальний денник — «посмотришь одно чудо», — и в деннике, за кобылой, обнаружилось чудо на длинных, не по росту, ногах: рыжий жеребёнок с гривой дыбом и наглым, до боли знакомым выражением на детской морде.
— Игрок, — сказала Вера. — Искрин. От Грифа. Апрельский.
Жеребёнок немедленно подошёл знакомиться — бесстрашно, по-хозяйски, обнюхал Снежанины перчатки, чихнул на них и попытался съесть молнию куртки. Искра из-за его спины наблюдала со снисходительностью вдовствующей императрицы.
— Ирбисова линия с немецкой головой, — сказала Вера с той гордостью, которую не прячут. — Дядя Костя говорит: это будет лошадь.
Снежана стояла, позволяя жеребёнку жевать свою молнию, и молчала, потому что говорить мешало. У неё за спиной было восемь лет с лучшим конём страны — и ни одного жеребёнка: в её мире лошади появлялись из коневозов с документами, готовые, как техника из салона. Здесь они появлялись вот так. Из ночи в апреле, из десяти лет чьей-то веры, на длинных ногах.
— Захочешь — помогай с ним по осени, — сказала Вера буднично. — Оповаживать, первые уроки. У тебя руки правильные, а ему нужны лучшие.
«У тебя руки правильные». Снежана унесла эту фразу с собой, как уносят с маршрута розетку, и странное дело: от этих перепалок, денников, жеребят ей делалось легче, чем от всех тридцати шести исходящих той недели. Здесь с ней разговаривали без переносицы — глаза в глаза, и подкалывали так, как подкалывают своих: без второго дна. К третьему дню она заметила за собой, что ждёт обеда в конторке. К четвёртому — что помнит, из какой кружки пьёт: из той самой, с отбитой ручкой, которую ей когда-то, миллион лет назад, в другой жизни, наливала Вера. Кружку никто не заменял. Это, кажется, было единственное место на земле, где вещи не менялись от того, что у тебя изменились обстоятельства.
В понедельник за обедом — борщ, от души, отказаться нельзя — Вера дождалась, пока дядя Костя уйдёт к вечерней смене, и сказала, глядя не на Снежану, а в кружку:
— Я не спрашиваю про дело не потому, что мне всё равно. А потому, что ты расскажешь сама, когда решишь. У меня так было. Мне однажды все всё решали за спиной — из лучших побуждений, целый заговор доброты. С тех пор я в чужие дела без приглашения не вхожу. Но ты знай: приглашение у тебя бессрочное.
Снежана помолчала, вертя кружку с отбитой ручкой. Потом сказала — сухо, потому что иначе не умела:
— Проба А положительная. Я не давала. Запросила пробу Б. Контракт разорван, конь у них. Всё.
— Всё, — согласилась Вера, не дрогнув. — Значит, слушай вводную. Здесь тебе три вещи: работа, крыша и люди, которые в грязи разбираются лучше, чем в заголовках. Остальное — по мере поступления. Ешь, борщ стынет.
И это оказалось ровно тем объёмом сочувствия, который Снежана могла переносить без аллергии. Она доела борщ. Впервые за две недели — до дна.
Во вторник в девять во двор въехала знакомая «буханка», и из неё вылез — ну конечно. Трактор. «А грязь верит». Абориген с философией.
— Вы, — сказала Снежана.
— Я, — согласился Матвей, оглядывая её без удивления, как погоду. — А вы, стало быть, та самая Ласточка. То-то я думаю: кого это по весне через колею несло.
— Ласточка — лошадь.
— Знаю. Я её ковал в феврале. — Он открыл борт, и в кузове обнаружился целый кузнечный мир: горн, наковаленка, ящики с подковами по размерам, инструмент — всё вычищенное, всё на своих местах, с той нестерпимой правильностью, которую Снежана уважала в людях больше всего остального. — Лошадь умная. Умнее многих.
Она пропустила это мимо ушей — почти. Ковали они втроём: Матвей у копыта, Снежана на поводе, Гайка на надзоре. Вернее, ковал он, а она держала Ласточку и первые десять минут делала замечания: постановка, угол, здесь бы шире отковать, в «Атланте» ковали не так.
— В «Атланте», — сказал Матвей, не поднимая головы от копыта, — ковали под кварц. А ей по грунту работать. Разные ноги.
— Это одна и та же лошадь.
— Лошадь одна. Жизни разные. — Он выпрямился, взял рашпиль. — Вы же вроде спортсменка. Должны понимать: снаряд под задачу.
«Вроде спортсменка». Снежана почувствовала, как знакомо каменеет лицо, — и с опозданием поняла, что он не уколол. Он вообще не знал, что тут можно уколоть. Он сказал «вроде» в смысле «кажется» — человек, который её журналов не читал, заголовков не помнил и знать не знал, что стоит рядом с главным допинг-скандалом сезона. Для него она была женщина из грязи, которая хорошо держит лошадь и много командует.
Это было настолько ново, что она замолчала на целую подкову.
— Держите крепче, — сказал Матвей. — Сейчас правую заднюю, она ей щекотная.
Правая задняя действительно оказалась щекотной: Ласточка дёрнула, присела, пошла боком — и Снежана удержала её коротко и точно, корпусом, разворотом, погасив за секунду, раньше, чем кобыла сама поняла, что испугалась.
Матвей посмотрел на это дело снизу, от копыта. Чуть подольше, чем смотрят на погоду.
— Умеете, — признал он.
— Я вроде спортсменка, — сказала Снежана.
Он хмыкнул — коротко, в усы, и до конца ковки они молчали уже по-другому: рабочим молчанием, которое не надо заполнять.
Работать рядом с ним оказалось похоже на работу с хорошей лошадью: никаких лишних движений, никакого шума, каждое усилие — по делу и в момент. Подкову он мерил трижды, грел, подгонял, снова мерил; на вопрос, не проще ли взять готовую по размеру, ответил, не отрываясь: «Готовую — проще. Носить — хуже», — и Снежана прикусила язык, потому что этой фразой можно было описать половину её прежней жизни, от контрактов до знакомств.
В финале он достал из кабины толстую тетрадь в клеёнчатой обложке, разграфлённую от руки, и стал писать — долго, подробно, старомодным разборчивым почерком: дата, время начала и конца, лошадь, размер, номер партии подков, особенности.
— Это что? — не выдержала Снежана.
— Журнал ковки. — Он убрал тетрадь. — На каждую лошадь свой. Вон, у Ласточки уже третья страница.
— Зачем? Есть же программы. Телефон.
— Телефон сядет. — Матвей захлопнул борт. — А бумага помнит. У меня с двенадцатого года все копыта района записаны. Кто когда захромал, кто на чём стоял, кто что подписал. — Он сел в кабину, Гайка запрыгнула следом, и уже через окно, трогаясь, он добавил то, от чего у Снежаны много позже, задним числом, пойдёт мороз по спине: — Бумага, если по-честному вести, самый терпеливый свидетель. Ждёт годами, а скажет — не перебьёшь.
«Буханка» уехала. Снежана осталась стоять посреди двора с Ласточкой в поводу, и кобыла тянула её к леваде, к траве, к простым вещам.
День дожил до вечера так, как доживали здесь все дни: детская смена разъехалась, лошадей развели, двор притих, и над левадами встал тот особый час, когда конюшня звучит лучше всего — хрустом, вздохами, редким стуком копыта о доску. Снежана обнаружила, что стоит у ограды и слушает. Просто слушает. В её прежней жизни этот час был занят разбором видео.
А вечером того же вторника, когда она поднялась в свою комнату над конторкой, телефон — молчавший неделями, если не считать адвоката и спам-звонков, — выдал уведомление, от которого пол качнулся под ногами.
Официальный релиз «Атлант-групп». Три абзаца корпоративного языка. «Оптимизация спортивных активов». «Открытый аукцион». Список лотов приложением.
Лот номер один: мерин голштинской породы, тёмно-гнедой, 2014 г. р., кличка Барбадос.
Снежана села на кровать и долго, неподвижно, смотрела в стену, на которой не было ничего, кроме выцветшего прямоугольника от чьей-то старой фотографии.
Двадцатое июня. Три месяца. Она посчитала — машинально, по двадцатилетней привычке считать всё: тринадцать недель, девяносто с лишним дней. На что их должно хватить, она пока не знала. Знала одно: считать теперь придётся не секунды.
Потом взяла телефон и — впервые за неделю, впервые, кажется, за жизнь — набрала номер не из «контактов».
— Вера? Это Вольская. — Голос сел; она откашлялась и сказала так ровно, как смогла: — Мне нужна помощь.
Глава 5
Военный совет собрался в конторке в восемь вечера, и Снежана, войдя, на секунду задержалась на пороге: она впервые видела это помещение в полном составе.
За столом сидели Вера и Глеб. Дядя Костя занимал диван — вернее, диван занимал дядю Костю, глубоко и навсегда. На подоконнике, обняв колени, устроилась Лика с планшетом наизготовку. С экрана ноутбука, из аккуратной домашней кухни, смотрела Алла Сергеевна — очки, блокнот, ручка наперевес: юрист школы имени Астахова выходила на связь во всеоружии. Перед пустым стулом — её, снежаниным, стулом во главе стола — стояла кружка с отбитой ручкой, и от этой мизансцены у Снежаны второй раз за неделю случилось то самое, требующее усилия, в горле.
Всю жизнь она входила в комнаты, где решалась её судьба, одна. Так была устроена её профессия, так была устроена она. Комнат было много: судейские, дирекции, переговорные с кожаными креслами. Ни в одной из них ей не ставили кружку.
— Садись, — сказала Вера. — Начнём с плохого, продолжим худшим, закончим планом. Алла Сергеевна, вам слово.
— По аукциону. — Алла заглянула в блокнот, хотя явно знала всё наизусть. — Формат закрытый: допускаются юридические лица и аккредитованные представители, задаток — десять процентов от стартовой цены, приём заявок до конца мая, сам аукцион — двадцатого июня. Стартовая цена по Барбадосу… — она назвала цифру, и в конторке стало тихо; дядя Костя крякнул так, будто цифра села ему на ногу. — Это верх рынка, но «Атлант» может себе позволить не торопиться. Юридически конь чист: допинговое дело — дело всадника, на статус лошади как имущества оно не влияет. Оспорить продажу мы не можем. Купить — можем. Вопрос цены.
— Цены у нас нет, — ровно сказала Снежана. Она посчитала свои ресурсы ещё ночью, по привычке, в столбик: квартира-витрина, машина, счета. До стартовой не хватало половины. — Даже если я продам всё, что у меня есть.
— Квартира сколько выставлена? — деловито спросила Алла.
— Не выставлена. Выставлю завтра.
— Не завтра, а после консультации с риелтором, которого я пришлю: на падающем рынке спешка стоит процентов пятнадцать. — Алла черкнула в блокноте. — Дальше. Машина?
— Продам.
— Машину оставь, — вмешался Глеб. — Тебе до сентября ездить: слушание, эксперты, лаборатории. Экономия на логистике — ложная.
Снежана слушала, как люди, которым она ничего не платила, распоряжаются её активами, и ловила себя на странном: возражать не хотелось. Всю жизнь слова «мои деньги» стояли у неё в одном ряду со словами «моя оборона». Оказалось, бывают военные советы, где оборону строят вокруг тебя, а не против.
— Погоди продавать, — сказал Глеб. — Алла Сергеевна, теперь про сроки дела.
— Вскрытие пробы Б — ориентировочно середина мая, дату подтвердят письмом. Если Б отрицательная — дело рассыпается, отстранение снимают, и это лучший сценарий, в который я, честно, не очень верю: лаборатории редко ошибаются в паре А–Б. Если Б положительная — слушание в федерации, ориентировочно сентябрь. И вот тут начинается интересное. — Алла сняла очки, что означало переход к сути. — Я запросила материалы дела как представитель. Мне их обязаны предоставить. Я хочу видеть всё: акты отбора, цепочку хранения проб, ветеринарные журналы клуба, накладные на корма и подкормки за две недели до старта. Подстава — если это подстава — всегда оставляет бумажный след. Бумаги не умеют молчать так хорошо, как люди.
«Бумага — самый терпеливый свидетель», — некстати вспомнила Снежана. Философия, как выясняется, водилась не только у трактористов.
— Теперь стратегия. — Вера налила чай в кружку с отбитой ручкой и подвинула Снежане. — Смотри, как ложится. Оправдание — сентябрь. Аукцион — июнь. Если мы кинемся сейчас собирать деньги на коня, мы будем покупать его в статусе «конь дисквалифицированной всадницы» — и всё равно не соберём. Если сначала имя, потом конь — есть шанс, что к осени расклад изменится. Больно, но по-другому: сначала имя.
— К осени его продадут, — сказала Снежана. Голос не изменился, но кружку она обхватила обеими ладонями, как греются. — Двадцатого июня его продадут, Вера. Каким-нибудь «перспективным юниорам» с правильной фамилией. Его перекуют под чужую посадку, перестроят под чужую руку, за полгода из него сделают другого коня. Я это видела десять раз. Топовых лошадей не покупают, чтобы ждать.
— А ты давай без похорон, — подал голос дядя Костя с дивана. — Конь не жердь, его в один день не переделаешь. Он восемь лет твой. Такое перековать — это не подкову сменить.
— Я тебе про Прибоя рассказывал? — Дядя Костя даже приподнялся с дивана, что означало высшую степень серьёзности.
— Частично, — сказала Снежана. — В первую ночь. Через пол конторки.
— Через пол не считается. — Дядя Костя устроился основательнее. — Жеребец у нас был в девяностые. Продали его в Голландию, всей конюшней ревели. Через два года наш начкон туда по делам попал, зашёл на ихнюю базу — сорок денников, морды всё чужие. Он возьми и скажи вслух, по-русски: «Ну и где тут наш дурак?» И с третьего денника — голос. Узнал. По одному слову, через два года, среди чужого языка. — Дядя Костя поднял палец. — Так что про «переделают» ты мне не рассказывай. Лошадь — не жердь. Лошадь помнит, кто её.
— И есть нюанс. — Алла снова надела очки. — Закрытый аукцион — это заявки, а заявки — это юрлица, а юрлица — это люди, которые считают деньги. Если к двадцатому июня вокруг дела Вольской будет достаточно публичного шума с правильным знаком — «подстава», «пересмотр», «вопросы к клубу», — покупатель призадумается: кому нужен актив, вокруг которого скандал не в ту сторону? Цена может и не уйти. А может уйти сама заявка «Атланта» на быструю продажу.
— То есть план такой, — подытожил Глеб, который всё это время что-то писал в блокноте своим тренерским почерком, столбиками, как программу. — Первое: Алла копает бумаги. Второе: мы готовим слушание. Третье: ты, — он посмотрел на Снежану, — приводишь себя в форму. Ты нужна делу сильной, а не сломанной: на слушании, перед камерами, везде. Работаешь Ласточку всерьёз, по программе, у меня. Четвёртое: к аукциону готовим всё, что можно приготовить, — и смотрим по обстановке.
— У меня пятое! — Лика вскинула руку с подоконника. — Моя таблица. Динамика Барбадоса за два сезона против профиля действия препарата. Я её причешу, и пусть Алла Сергеевна приложит к делу. И шестое: я умею в соцсети лучше вас всех, вместе взятых, без обид. «Правильный знак шума» — это ко мне.
— Тебе семнадцать, — сказала Снежана.
— Мне семнадцать, у меня триста тысяч просмотров на разборе финала Кубка, — сказала Лика. — В моём возрасте это профессия.
Снежана обвела глазами конторку: тренер, чемпионка, юрист, конюх и несовершеннолетний медиамагнат. Против холдинга с юридическим департаментом размером с её бывший клуб. Полгода назад она сказала бы, что расклад смешной. Полгода назад она много чего сказала бы.
— Принято, — сказала она. — Всё принято. Одно условие: счета за работу Аллы Сергеевны — мои. Это не обсуждается, я… — она запнулась, потому что дальше шла фраза «не люблю быть должной», её вечная, несущая, — и услышала, как та звучит в этой комнате, среди этих людей. Фраза звучала бедно. — Я так привыкла. Пока — так.
— Пока — так, — легко согласилась Вера, и по тому, как она подчеркнула «пока», Снежана поняла: заметила. Всё она замечала, чемпионка. Порода такая.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.