Любовь в естестве

Глава

ЛЮБОВЬ В ЕСТЕСТВЕ

Рак’кэда ни

Каэру то мирэба

Кочо кана

(Арикида Моритакэ).

Что это?

Упавший цветок летит снова на ветру?

Нет! То порхает бабочка.

( Арикида Моритакэ).

От автора

Здравствуй друг, спасибо, что Вы выбрали моё произведение для прочтения. Сам замысел данного произведения носит сугубо развлекательный характер, для домашнего чтива, и развития вашей фантазии. Мне хотелось хоть немного скрасить Ваш досуг и одиночество. Пусть эти строки принесут Вам не забываемые впечатления и наслаждения от творения мною написанного. Всё, что на Ваш взгляд будет носить достоверность фактов, или Вы узнаете героев из жизни в некоторых персонажах, всего лишь совпадение и чистая случайность, но в каждом вымысле есть доля правды. Мои герои живые люди, со своими судьбами, и событиями на их жизненном пути. Так пусть существование лиц для нас будет за тонкой вуалью скрытости и недосказанности. Мы будем наблюдать за ними со стороны, не вторгаясь в пространство житейских событий.

Отдельно хочу сказать спасибо за поддержку моих друзей во время написания данного произведения. За участие в моей жизни, без поддержки я не смогла бы создать это творение.

В первом издании из трилогии маленькими рассказами я повествую о многогранности любви, которая встречается в современной жизни, со скрытыми чувствами и противоречиями, живущими внутри нас при увлечении человеком, беря во внимание общество, в котором мы существуем и воспитание. Являются ли эти чувства искренними или же это игра разума. Насколько мы готовы к принятию истинного мира, сплетению судеб, через какую призму разума и души мы смотрим на окружающий мир. Как это отражается на нашем выборе любимого. Приятного прочтения данного творения.

Юки Ёсимура.

1. Юки Ёсимура.

Киото. Поздний вечер, окрашенный музыкой шелеста капель дождя, пузырями, надувающимися в лужах на улицах, освещённых фонарями. Кирпичная кладка коричневатого оттенка, облицованная серой плиткой понизу и коричневой крышей здания из двух этажей видневшегося из-за такого же забора, располагающейся на узеньком проулке встречает нас при подъёме по асфальтированной дороге. Улицы, которая стремится подняться вверх на пригорок городского ландшафта. Небольшая дверь из витого металлического прута и кованых лепестков, сказочно извиваясь, создает впечатление зарослей плюща, отделяет заборную кирпичную стену от лесенки к входной двери в дом. «Дом, принадлежащий Юки Ёсимура», выгравировано на табличке, весящей на стене под кованым фонарём над входной дверью небольшого здания. В прихожей за стеклянной входной дверью, на вешалке два плаща мокрых от дождя. В корзине стоят мокрые зонты. Гостиная, плавно переходящая в зал. На столе посредине зала два бокала красного вина. Шоколад с развернутым уголком упаковки, надкусан и лежит на краю стола. Юки Ёсимура расположилась на стоящем диванчике в пространстве между комнатами, визуально разделяющий их на два отдельных помещения по общей композиции. За спиной у нее находилась современная кухня с подсветкой. Мягким белым светом кухня давала освещение всему залу. При этом, не нарушая интимности встречи.

Возле окна, спиной в комнату, отодвинув штору рукой и опершись на оконную раму, вглядываясь вдаль через дымку города, стоял Джиро. Капли дождя медленно скатывались по стеклу, а огни от фонарей расплывались звездами в тумане горизонта. За звуком дождя почти не было слышно проезжающих мимо дома машин, по стекающим вниз глубоким лужам. Брызги из под колес машин ударяясь о металлическую кованую дверь звенели шумным водопадом.

-Ты знаешь? -немного задумчиво и протяжно, глядя в глубину стоящего бокала произнесла Юки - я решила писать, писать интересную историю.

Не дослушав объяснения Юки, словно очнувшись ото сна и резко встрепенувшись, Джиро перебил её:

-Ну, возможно в этом есть смысл. Ведь ты писала раньше стихи. - его голос звучал слегка игриво и радостно, как когда ребенок радуется, услышав благую весть от родителя или похвалу.

-Да уж. Писала стишки невзрачные, - еще более задумчиво произнесла Юки.

-Нет, от чего же, их можно было издавать, но ты, как всегда, из-за своей ложной скромности и застенчивости не захотела. А издательства бегали за тобой.

-Скажешь тоже, бегали, ну пару раз издали в какой-то газетенке и в журнале, да уж, всеобщая знаменитость….

-Не лги хотя бы сама себе, я то помню это время.

-Нда…, то время, время молодости и беззаботности. Хотела бы я вернуться в те студенческие годы.

Джиро чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не только к словам Юки, но и к тому, что осталось невысказанным, а потом мягко отлепился от окна и шагнул в комнату, стряхивая с рукава невидимые капли. Свет кухни лёг на его лицо тёплыми бликами, и улыбка вышла не игривой уже, а тихой, почти бережной.

-- Знаешь, - он подошёл к столу, но садиться не стал, оперся ладонью о спинку соседнего стула, - «невзрачные стишки», как ты их называешь, пахли весной. И дождём. И чем-то таким, что люди ищут всю жизнь, а находят случайно, на странице в потрёпанном журнале. Ты просто не хотела, чтобы из этого делали шум. А теперь… теперь ты, хочешь не прятать, а строить. Целые миры.

Юки чуть приподняла бровь, будто хотела возразить, сказать что-то вроде «да брось, это просто идея», но встретила его взгляд - и не стала. Вместо этого она провела пальцем по кромке бокала, наблюдая, как по стеклу ползёт крошечная капля конденсата.

- Строить… - повторила она, пробуя слово на вкус. - Звучит так, будто это что-то огромное. А я боюсь, что у меня не хватит слов. Что я соберу историю из осколков, а она рассыплется, едва я допишу последнюю строчку.

Джиро тихо хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — только понимание.

- А кто сказал, что она должна быть идеальной с первого раза? Пусть рассыплется. Соберёшь заново. Ты ведь всегда так делала: сначала - набросок углём, потом - слой за слоем, пока не проступит то, что было спрятано внутри. Помнишь, как ты переписывала тот стих про сакуру раз двадцать? А в двадцать первый он вдруг стал не просто словами — он стал дыханием.

Юки слабо улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то от той самой девушки из студенческих лет — нетерпеливой, горящей, готовой спорить до рассвета о значении каждого знака препинания.

- Ты всегда умел находить нужные слова, когда я теряла свои, - тихо призналась она, наконец-то поднимая глаза. - Даже если они были слишком добрыми, чтобы быть правдой.

- Не слишком, - спокойно возразил Джиро. - Просто правда бывает разной. Твоя - в том, что ты боишься. Моя - в том, что я знаю: ты справишься.

Он выпрямился, чуть склонил голову в сторону стола, где лежал надкусанный шоколад.

- Давай так: сегодня - ни строчки. Просто посидим, выпьем это вино, которое, кстати, ты опять выбрала с таким видом, будто это вопрос жизни и смерти… - он усмехнулся, наливая ей ещё немного, - а завтра… завтра ты откроешь чистый лист. И если ничего не придёт - ничего страшного. Если придёт хоть одна фраза - уже победа.

Юки посмотрела на бокал, потом на Джиро, и в её глазах, ещё недавно полных сомнений, затеплилось что-то новое - не уверенность, нет, но искра, робкая и живая, как огонёк свечи на ветру.

- Одна фраза, - повторила она, словно заключая договор. - Хоть одна.

И в этот момент дождь за окном будто чуть стих, словно город затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что только что родилось в этой тихой комнате среди капель, света и старых воспоминаний.

-А помнишь, как мы встретились? Как ты мне помогла. Говорят, случайностей не бывает.

-Ты о той знатной драке на задворках школы. Я уже думала, что ты забыл о ней.

-Как, как я могу забыть такое! Ведь ты практически спасла мою шкуру от хорошей взбучки, не когда не думал, что так хорошо может драться девчонка.

-Джиро мы же договорились не вспоминать кто я, для тебя я просто друг.

-Да, отличный друг, из старого семейства галантности с мафиозным прошлым.

-Ну, вот ты опять. Я тебя выгоню, если ты опять возьмёшься об этом говорить.

-Я одного не пойму, как тебе удалось стать таким человеком и не пойти по пути предков?

- Все просто, я же, как ты говоришь девочка, а значит, на меня никто не возлагал столько обязанностей по бизнесу. Мама не настаивала даже после смерти отца. Мой брат младший занял эту нишу. Я же с успехом смогла взять псевдоним Юки Ёсимура, путем смены образа и одежды измениться на мужской имидж. Стала тем, кем сейчас являюсь. Имея бестолкового друга, который сам со мной всё пережил, а теперь мучает меня расспросами. Может, стоит мне расспросить, как ты докатился до такой жизни?

- Ты была всегда моим любимым другом, и всегда я восхищался тобой. В студенческие времена я восхищался твоими произведениями и был влюблен в них. Ты была любимым студентом профессора по литературе. Мне кажется, ты изменилась, выглядишь такой печальной. А может, ты слишком самодовольна? В студенчестве, я хотел писать. И так был одухотворён твоими произведениями, а сейчас я даже не знаю, над чем ты работаешь и вообще пишешь ли?

Юки чуть вздрогнула, будто только сейчас заметила, что Джиро всё ещё стоит рядом, а не ушёл, как она втайне надеялась. Пальцы крепче сжали край стола, но взгляд уже не был таким колючим, скорее уставшим.

Чайник свистком обозначил время чаепития. Джиро пошел на кухню и заварил чай для них двоих, молча поставил перед ней чашку. Пар поднимался тонкими завитками, и в комнате вдруг стало тише, будто даже дождь за окном притих, прислушиваясь.

- Ладно, не буду лезть, - спокойно сказал он, усаживаясь на соседний стул, но не слишком близко. - Но если вдруг захочешь про рассказы поговорить - я тут. Или вообще ни про что. Можно просто про то, какой сегодня отвратительный день. Или про что-нибудь хорошее, если найдётся.

Юки покосилась на чашку, потом на него. Уголки губ дрогнули, будто хотели сложиться в улыбку, но так и не решились.

- Ты всегда так… - она запнулась, подбирая слово, - неуместно спокойный?

Джиро пожал плечами и отпил из своей чашки.

- Просто знаю, каково это - когда слова давят. Когда кажется, что если скажешь хоть что-то, всё развалится. Так что… чай пока подействует лучше любых расспросов.

Она тихо фыркнула - почти смех, но с горьковатым привкусом.

- Чай не умеет редактировать черновики.

- Зато он не будет ворчать, если ты его опрокинешь, - легко ответил Джиро. - И не станет говорить «ну вот, опять ты всё переписываешь».

Юки наконец-то улыбнулась - по-настоящему, хоть и совсем чуть-чуть.

- Ты ведь всё равно потом спросишь, - сказала она, осторожно обхватив чашку ладонями.

- Спрошу, - не стал отпираться он. - Но только когда ты сама будешь готова. А до тех пор… можем поболтать про что угодно. Про кота, который вчера пытался украсть мой бутерброд. Про то, что небо сегодня серое, как промокашка. Или вообще молчать. Тоже считается за компанию.

Юки опустила взгляд в чашку, где на поверхности чая дрожали отражения тусклого света.

- Кот - это уже неплохо, - тихо сказала она. - Рассказывай про бутерброд.

И Джиро, почувствовав, как напряжение понемногу отпускает комнату, начал рассказывать -, просто, без пафоса, с той самой уютной небрежностью, которая как раз и нужна, когда внутри всё ещё немного болит.

Через минуту перебив его рассказ, Юки и какой-то жалостью в голосе:

-Хорошо тебе говорить, ты совсем по-другому зарабатываешь себе на жизнь, а я вынуждена была писать ради того, чтобы заработать на еду, да и, что я хорошего писала. Разве эротические новеллы, это не произведения, это всего лишь инструмент к воплощению фантазии – смеясь, рассуждала Юки.

Юки приподнялась и потянулась к фужеру вина. Сделав глоток, продолжила:

-Я писала тогда всего лишь танки и небольшие стишки к новеллам. Издательства брали их и вставляли в свои произведения, платили не много бедному студенту.

Юки мягко, почти без шумно, поставила фужер на стол, и поднявшись с дивана подошла к старинному граммофону. Поставив пластинку, включила его. Граммофон стоял на старинной тумбе, сделанной из дерева с резными вензелями, и слегка шатаясь из-за звука, поскрипывала в тон музыке. С граммофона полилась милая мелодичная музыка с напевом нежным женским голосом. Под влиянием звуков всё в комнате погрузилось в какой-то сказочно замысловатый образ. Налет старины, как патина ложилась на этот вечер, располагая к доверительному разговору.

-Редактор постепенно стал изменять текстовик и требовать всё слишком пошловатые стишки. В общем, так и сошло на нет все мои труды. Появились долги и кредиты - продолжила она

Музыка накатывала волнами — негромкая, тягучая, с низким виолончельным гулом, будто вычерчивала в воздухе невидимые линии. Сначала никто не обращал на неё внимания. Но ритм постепенно проникал под кожу, сглаживая острые углы.

Джиро вдруг поймал себя на том, что уже не сжимает кулаки, а отбивает такт подушечкой большого пальца по столу. Юки заметила это и вместо привычной резкости тихо сказала:

- Знаешь, когда я была маленькой, бабушка включала что-то похожее, когда мне не спалось. Говорила, что эта музыка «укладывает мысли спать».

Джиро удивлённо посмотрел на неё - впервые за вечер без настороженности.

- У меня ничего не укладывается, - пробормотал он, но уже мягче. - Скорее, наоборот. Будто всё внутри начинает шевелиться, как будто я что-то забыл. Важное.

Юки чуть наклонила голову, прислушиваясь не столько к словам, сколько к тому, как они прозвучали.

- Может, ты и не забыл, - тихо ответила она. - Просто не хотел вспоминать.

В этот момент мелодия сменилась: виолончель уступила место пианино — лёгкому, прозрачному, словно капли дождя по стеклу. И напряжение, которое висело между ними весь вечер, вдруг стало не врагом, а чем-то хрупким, почти красивым.

Джиро глубоко вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз.

- Я не отказываюсь от проекта, Джиро. Просто боюсь, что опять всё испорчу. В прошлый раз… ну, ты знаешь.

Джиро кивнул — без упрёка, просто признавая ее страх.

- В прошлый раз мы гнали вперёд, как на пожар. Давай в этот раз не будем спешить. Пусть будет медленно. Под эту музыку.

Он слабо улыбнулся - впервые искренне за весь вечер.

- Под эту музыку, наверное, можно даже горы двигать. Или хотя бы один упрямый проект.

Они оба рассмеялись, и этот смех стёр последние остатки неловкости. Разговор пошёл уже не о дедлайнах и ошибках, а о том, как лучше начать: с маленьких шагов, с чашки кофе утром, с одной-единственной страницы текста. И казалось, что теперь у них всё получится - просто потому, что они наконец-то услышали друг друга.

Она не сразу ответила, будто прислушивалась не к словам, а к тому, что пряталось между ними. Ветер тронул занавеску, принёс запах дождя и далёких полей. Он вдруг понял, что не хочет нарушать эту минуту ни вопросом, ни движением - только сидеть и смотреть, как свет ложится на её профиль.

С воодушевлением вскрикнул Джиро:

- Может, я тебя познакомлю с одним редактором? И ты начнешь снова писать. Правда, он редактор, как раз по эротическим новеллам. Тебе придётся писать эротику. Ведь надо как-то зарабатывать деньги - слегка понижая тембр голоса, и с какой-то грустинкой произнес Джиро.

- Постой! Джиро ты серьезно? Ты хочешь, чтобы я писала эротику. Но ведь я женщина, меня не когда не поймут? Мне не дадут этого просто сделать. Да и разве это произведения. Ты знаешь «женщины, которые пишут такое, считаются распущенными». Да и, что за произведения литературные это. Скорей аннотация к действию.

-Я думаю, ты сможешь, ведь совсем не большие рассказы, потом ты же все ровно живешь под псевдонимом. Ну, если хочешь, ещё один будет псевдоним. Я восхищался всегда твоими творениями, у тебя есть действительно талант. В конце концов, принесет достаточно хороший заработок. Да, данные произведения не литература, и такой текст раскрывает только о низменных сторонах человеческой души и похоти тела. В этом ты права, но ведь такой заработок может быть не навсегда, позже, как будет достаточная ситуация сможешь начать писать литературные произведения.

-Интересно, до какой черты скачусь ещё. Я не знаю, что тебе сказать и к чему это приведет. А откуда ты его знаешь, неужели это тени твоей прошлой жизни.

-К сожалению, да.

-Джиру, но ведь я так понимаю это мужчина, неужели ты увлекался мужчинами. Я не знаю о твоей такой стороне. Ты же знаешь, я обожаю яой. Я самая преданная поклонница таких отношений. И эта любовь неспроста. - с таинственной улыбкой и прищурив глаза слегка с игривостью произнесла она.

-Ну, у нас с тобой много сторон. Хотя это женщина, и довольно привлекательная.

Она резко откинулась на спинку кожаного дивана, и тот жалобно пискнул, будто вторил её сомнениям. В комнате пахло пылью и остывшим чаем — за окном уже сгущались сумерки, и уличный фонарь бросал на пол дрожащий жёлтый квадрат света.

- Привлекательная, говоришь… -она невесело усмехнулась, крутя в пальцах потускневшую серебряную подвеску на цепочке. - Значит, не тени. Просто знакомая. И всё равно… звучит как ловушка. Как будто я сама себе подписываю приговор: «Да, я пишу про страсть, значит, и сама такая».

Джиро помолчал, глядя, как тени от решётки на окне ложатся на её лицо тонкими полосами. Он хотел сказать что-то ободряющее, но вместо этого просто протянул руку и накрыл её пальцы своей тёплой ладонью - не настойчиво, а так, словно хотел передать хоть немного уверенности.

- Никто не будет знать, кто ты, - тихо сказал он. - Ни один человек. Только я. И этот редактор. И даже если кто-то догадается… разве мнение незнакомцев должно решать, кем тебе быть? Ты пишешь не потому, что хочешь шокировать. Ты пишешь, потому что слова живут в тебе, как дыхание. Пусть это будут короткие истории, пусть они будут… откровенными. Но в них всё равно будет твой голос. Твоя интонация. Твой свет, даже если он пробивается сквозь полумрак.

Она закусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и странного, щекочущего предвкушения - будто стоишь на краю и знаешь, что прыжок неизбежен.

- А если я напишу одну… и мне понравится? - прошептала она, не поднимая глаз. - Если я вдруг пойму, что в этой «похоти тела», как ты говоришь, есть что-то настоящее? Что-то, что заставляет сердце биться чаще не от стыда, а от красоты? Что тогда?

Джиро чуть улыбнулся - впервые за весь разговор по-настоящему, без напряжения.

- Тогда ты будешь писать дальше. Или не будешь. Это твой выбор. Но я хочу, чтобы ты хотя бы попробовала. Не ради денег. Ради того, чтобы снова почувствовать: ты жива. Ты творишь.

Она глубоко вздохнула, словно набираясь смелости перед нырком в холодную воду, и наконец посмотрела ему прямо в глаза.

- Ладно, - сказала она, и в этом коротком слове прозвучало сразу всё: и страх, и решимость, и крошечная искорка азарта. - Дай мне контакты этого редактора. Но если окажется, что это какой-то хитрый план, чтобы свести меня с ума… я тебе этого не прощу.

Джиро рассмеялся - легко, свободно, будто с его плеч свалился тяжёлый груз.

- Договорились, — кивнул он, доставая из кармана потрёпанный блокнот. - Но, честно? Думаю, она тебя полюбит. У неё чутьё на настоящие голоса. А у тебя он есть. Даже если ты сама в этом сомневаешься.

Получив заветный листок с цифрами номера, Юки с облегчением вздохнула и с интересом в глазах продолжила:

-Я так и не расспрашивала тебя о жизни в Кавасаки, может, поведаешь о ней.

-Да... Что рассказывать? Жизнь как жизнь, не лучше твоей жизни. Да и не хуже. Учился и работал. Можно, так сказать.

-Не скромничай, расскажи.

2. Рассказ Джиро о своей жизни в Кавасаки.

-Как-то раз зашла к нам в кафе одна дама. Я тогда был еще студентом, и предложила неплохо подзаработать, обслуживая в сопровождении богатеньких женщин. Правда, я не думал, что меня так перевернут эти утехи. Я практически не думал о женщине в том русле, в котором я сейчас могу сказать, тогда их просто ненавидел. Их похоть и вожделение. Ведь ты помнишь, нас с отцом моя мать оставила, пропала, и мы думали, что она умерла. Я счёл всё это, как предательство. Хотя все было не так, как я об этом думал, вот только об этом узнал, когда вырос почти. Но когда начал работать в этом клубе я узнал и другую сторону женской натуры. Научился читать их желания, сокровенные мечты. Всегда задаваясь одним вопросом "чего, на самом деле хочет женщина, какие тайны хранятся в её душе и теле".

Юки слушала, не перебивая, лишь изредка поднимая взгляд, будто пыталась разглядеть в его словах что-то большее, чем просто историю. В полумраке комнаты, где тени от ламп ложились на стол неровными полосами, его голос звучал непривычно тихо — так говорят, когда приоткрывают дверь в комнату, куда давно никого не пускали.

- А потом? - наконец прошептала она, подавшись чуть вперёд, и в этом движении было столько осторожного любопытства, что он невольно улыбнулся - впервые за весь рассказ.

Он помедлил, будто заново перелистывал страницы той жизни, и, покрутив в пальцах пустую чашку, продолжил:

— Потом понял, что «желания» и «мечты» — это вообще разные вещи. Женщины, которые приходили в клуб, заказывали одно, а глаза у них просили совсем другого. Одна, помню, всё время просила говорить с ней о книгах. Ни танцев, ни прикосновений — просто хотела, чтобы кто-то вспомнил, что она когда-то любила читать. Другая плакала в туалете, а когда я постучал, крикнула: «Уходи!», но через минуту сама вышла и попросила просто посидеть рядом. И я сидел. Молча. Держал её руку, пока дрожь не уходила.

Он на секунду замолчал, глядя куда-то сквозь стену, будто снова видел тот коридор с тусклыми лампами и ковром, который давно протёрся до основы.

— И вот тогда я и начал думать: может, все эти «тайны», о которых я твердил, вовсе не в том, чего женщина хочет от мужчины. Может, они в том, чего она не может сказать даже самой себе. А я… я просто оказался тем, кто готов был это услышать. Не как работник клуба, а как человек. И знаешь, что самое странное? Чем больше я их слушал, тем меньше оставалось той злости, что копилась с детства. Словно каждая такая история понемногу смывала тот лёд, что сковывал меня после ухода матери.

Юки кивнула, будто эти слова легли точно в пустоту, которую она и сама не замечала до сих пор.

— А когда ты понял, что всё было не так, как ты думал про мать? — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть эту редкую откровенность.

Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась усталость не от работы, а от долгих лет, потраченных на то, чтобы держать обиду как щит.

— Это случилось, когда я уже ушёл из клуба. Получил письмо. Старый конверт, без обратного адреса, но почерк я узнал сразу. Она писала, что не бросила нас с отцом — её заставили. Какой-то долг, угрозы… Она уехала, чтобы нас защитить, думала, что так будет лучше. А мы с отцом всё это время считали её предательницей. Представляешь? Столько лет носить в себе эту горечь, а потом узнать, что всё было совсем не так…

Юки протянула руку и легко коснулась его пальцев — не для утешения, а чтобы показать: она здесь, она слышит.

— Наверное, это самое тяжёлое, — проговорила она мягко. — Когда понимаешь, что ненавидел кого-то за то, чего он не делал.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение — будто, выговорившись, он наконец сбросил тяжёлый рюкзак, который тащил годами.

— Да, — кивнул он. — Но знаешь, в какой-то момент я перестал злиться и на себя за эту слепоту. Ведь я был ребёнком. А дети верят в самое простое и самое горькое объяснение, потому что оно хоть что-то объясняет. Теперь я стараюсь не судить так быстро. Ни других, ни себя.