Везучий сукин сын

Своя стая

В четыре года детей из дома ребёнка переводили в детский дом постарше — в другое крыло того же комплекса, где кроватки сменялись рядами железных коек, а нянечки — воспитателями, которые уже требовали от своих подопечных не только не плакать, но и слушаться.

Здесь у Амана начиналась настоящая школа жизни, куда более жёсткая, чем любые уроки.

У детского дома, как у любого закрытого мира, были свои законы, и писаны они были не воспитателями, а самими детьми. Здесь ценилась не доброта, а сила и умение постоять за себя; здесь быстро учились не доверять словам взрослых, потому что слова эти слишком часто расходились с делом; здесь дружба могла завязаться за один вечер и рассыпаться на следующее утро, а могла продержаться десятилетия, потому что была единственной вещью, которую никто не мог у тебя отнять, кроме самого друга.

Были и радости — настоящие, невыдуманные, может быть, даже более яркие, чем у детей из обычных семей, привыкших к тому, что праздник случается каждый год сам собой. Здесь Новый год готовили неделями: клеили снежинки из старых тетрадных листов, пахнувших клейстером и хозяйственным мылом, репетировали номера для утренника, ради которого приезжали шефы с завода или благотворители из города и привозили целую машину подарков — одинаковых пакетов с мандаринами и шоколадными конфетами. Запах мандариновой кожуры на несколько дней перебивал в спальнях привычный запах хлорки и застиранного белья, и для многих детей именно этот запах, а не сам праздник, навсегда остался главным воспоминанием о доме, которого у них не было. Подарки дети потом растягивали на месяц, пряча в тумбочках и деля с теми, кому родители не привезли ничего, потому что родителей не было ни у кого.

Аман запомнил на всю жизнь один такой Новый год, когда ему было лет шесть: женщина из городской делегации, раздавая подарки, вдруг присела перед ним на корточки, заглянула в глаза и спросила, как его зовут. Он ответил. Она улыбнулась и сказала, что имя у него редкое и очень красивое. Это была одна фраза, сказанная случайно, между делом, — но он пронёс её потом через годы как доказательство того, что кто-то посторонний, не обязанный этого делать, всё-таки заметил в нём что-то, за что можно было бы уцепиться.

Такие моменты были редкими, и от этого — драгоценными.

Разочарований было значительно больше.

Раз в несколько месяцев в детский дом приезжали потенциальные приёмные родители — знакомиться, присматриваться, иногда обещать вернуться. Дети быстро выучили эту процедуру наизусть: их выстраивали в актовом зале, причёсанных, в лучшей одежде, и просили улыбаться, петь, читать стихи — показывать себя с той стороны, с которой хотелось бы, чтобы их выбрали. Кого-то выбирали. Большинство — нет.

Хуже всего было не то, что не выбирали сразу. Хуже было, когда выбирали — а потом передумывали.

Один мальчик из группы Амана, на два года его старше, месяц провёл в приёмной семье на испытательном сроке — успел даже привыкнуть к отдельной комнате, к тому, что его называют по имени с ласковым суффиксом, к мысли, что теперь у него, кажется, действительно есть мама. Его вернули за неделю до собственного дня рождения — тихо, без объяснений, которые могли бы прозвучать не унизительно. Он вернулся в свою прежнюю группу с тем же чемоданчиком, с которым уезжал, будто и не покидал этих стен, — только взгляд у него после этого стал другим: пустым в одной точке, будто он смотрел сквозь людей, а не на них. Он не плакал при других. Он вообще перестал плакать после этого случая — так же, как когда-то, ещё младенцем, перестал плакать Аман, только по другой причине: не потому что рано понял бесполезность слёз, а потому что понял: показанная слабость здесь становится оружием в чужих руках.

Жестокости хватало и без взрослых.

Старшие мальчики устанавливали собственную иерархию, где младшие обслуживали более сильных — отдавали лучшие куски еды, выполняли поручения, терпели тычки и подзатыльники, которые никто из воспитателей не замечал, потому что не хотел замечать: разбираться с этим означало брать на себя ответственность, а ответственности в этих стенах и без того было слишком много на слишком малое число рук. Кто-то из воспитателей был по-настоящему добр. Кто-то — равнодушен настолько, что это равнодушие само по себе становилось формой жестокости. А кто-то срывался на детях за собственную усталость, за собственную неудавшуюся жизнь, которую эта работа не столько кормила, сколько добивала день за днём.

Аман рано понял, куда в этой иерархии выгоднее и безопаснее всего встать — не наверх, куда лез не каждый и не всегда безнаказанно, но и не в самый низ, где жили те, кого травили просто по инерции, потому что травить кого-то было заведено. Он выбрал третий путь: сделал себя полезным. Он умел договориться с завхозом о лишней порции хлеба, умел вовремя промолчать, а вовремя — вставить нужное слово; быстро выучил, кто из старших мальчиков что любит, и с кем как нужно себя вести, чтобы не задевали. Это не была дружба в чистом виде — это было раннее, вынужденное мастерство переговорщика, которое много лет спустя он назовёт, оглядываясь назад, первой в своей жизни настоящей профессией.

Но даже это умение не всегда спасало.

Был случай — Аману тогда исполнилось восемь, — когда старший мальчик, которому он чем-то не угодил, столкнул его с лестницы чёрного хода, той самой, которой пользовались редко и в которую никто из взрослых не заглядывал. Он запомнил не сам толчок, а то, что было после: беззвучный, бесконечно долгий момент полёта, когда тело ещё не понимало, что падает, а потом — удар, резкий и оглушительный, отозвавшийся не болью даже, а вспышкой белого света где-то внутри черепа. Аман пролетел весь пролёт и ударился головой о нижнюю ступеньку — на полсантиметра левее, и удар пришёлся бы точно в висок. Его нашли только через двадцать минут — оглушённого, в крови, заливавшей воротник рубашки и холодной лестничной плиткой под щекой, но в сознании. Врач, которого вызвали из города, сказал воспитателям прямо: ещё немного — и разговор в тот вечер шёл бы не о сотрясении, а совсем о другом.

Аман об этом случае вспоминал редко и без особой драмы — к тому времени такие вещи уже не казались ему из ряда вон выходящими. Но воспитательница, та самая, что когда-то не спала над ним в детской реанимации, узнав о случившемся, впервые за годы работы в этом доме позволила себе при детях повысить голос на старшего мальчика так, что его слышало всё крыло здания. А потом, оставшись с Аманом наедине, долго молчала, глядя на пластырь у него на виске, и наконец сказала то же самое, что говорила ему в детстве:

— Опять по краю прошёл. Тебе, видно, правда кто-то сверху выписал особую бумагу.

Он не ответил. Но эта фраза, наложившись на десяток похожих случаев за прошедшие годы, начала складываться в нём в нечто похожее на убеждение — не веру, а именно наблюдение, статистику одной отдельно взятой жизни: там, где для других всё заканчивалось иначе, для него почему-то каждый раз находился зазор в несколько сантиметров, в несколько секунд, в один случайно оказавшийся рядом взрослый.

Он ещё не называл это везением. Слово это придёт к нему позже, вместе со способностью оглянуться на собственную жизнь со стороны. Пока же это было просто фактом его существования, таким же обыденным, как утренний подъём по звонку и вечерняя перекличка перед отбоем: что бы ни случилось, он почему-то оставался.

И, оставаясь, он смотрел, запоминал и учился — потому что в мире, где взрослые не защищали, а дети не щадили, единственной защитой, которую он мог себе позволить, было знание. Знание о людях, о том, как они устроены, чего боятся и чего хотят, — то самое знание, которое годы спустя станет его инструментом там, куда ни один из воспитанников этого детского дома даже помыслить не мог однажды попасть.

Товарняк

К тринадцати годам Аман твёрдо усвоил одну вещь про свою жизнь: она была расписана вперёд с точностью, которая не оставляла места ни для вопросов, ни для мечты. Детский дом до шестнадцати. Потом — колледж по разнарядке, чаще всего строительный или технический, потому что туда брали без лишних разговоров. Потом — общежитие, работа, о которой не спрашивают, хочешь ты её или нет. Взрослые, которые вели у них уроки профориентации, говорили об этом будущем ровным, немного усталым голосом — как о погоде, которую нельзя изменить, а можно только к ней подготовиться.

Он слушал и понимал, что не хочет именно так.

Он не мог бы объяснить, что именно тянуло его прочь — не конкретная мечта, как у всех, а что-то более смутное и от этого более сильное: ощущение, что где-то там, за пределами города, за пределами всего, что он знал, существует другая скорость жизни, и что задерживаться здесь дольше необходимого означает согласиться никогда её не узнать.

О побегах в детском доме говорили нередко — обычно шёпотом, с придыханием, как о чём-то полулегендарном. Каждый год кто-то из старших пропадал на несколько дней, а иногда и навсегда; истории потом обрастали подробностями, часть которых явно была придумана, но зерно в них имелось: уезжали в основном в Алматы. Город тянул к себе всех, кому было некуда идти, — тем сильнее, чем меньше у человека было причин остаться там, где он есть.

Способ добраться туда был известен так же хорошо, как и сама идея побега. На товарной станции, в стороне от пассажирских путей, где охрана была не такой плотной, составы формировались и уходили на север почти каждую ночь. Забраться в пустой вагон или устроиться между контейнерами было делом техники и терпения — рискованным, но не таким уж редким среди тех, кому нечего было терять, кроме самой поездки.

Аман готовился к побегу три месяца — без спешки, так же, как когда-то в детстве изучал, кто из старших мальчиков чем дышит. Он копил еду, откладывая по кусочку хлеба и сахара из общей столовой, вызнал расписание охраны на товарной станции у знакомого мальчишки постарше, который сам уже однажды пытался уехать и вернулся, не доехав, — но за одну попытку успел изучить маршрут достаточно, чтобы поделиться им не жалея.

В одну из тёплых летних ночей, когда весь детский дом спал сном, вымотанным долгим июльским днём, Аман перелез через ограду со стороны хозяйственного двора и пошёл к станции — налегке, с маленьким свёртком еды и той одеждой, что была на нём.

Забраться в товарный вагон оказалось страшнее, чем он себе представлял. Металл под ладонями — холодный, шершавый от ржавчины. Запах мазута и креозота, въедливый, забивающий горло. Темнота между ящиками — плотная, как вода. Состав тронулся не сразу. Несколько долгих минут — лежать неподвижно. Не дышать громко. Слушать. Шаги охранника где-то у соседних путей — то ближе, то дальше, то совсем стихли. А потом — рывок. Лязг сцепок, один, другой, третий, эхом вдоль всего состава. И земля под ним поехала.

Стук колёс сразу лёг в тело собственным, чужим ритмом — та-та-дах, та-та-дах, — и этот ритм он будет потом ловить в себе ещё много лет: в биении сердца после бега, в стуке дождя по крыше, всюду, где повторялся один и тот же двойной удар, отмеряющий не время, а само движение прочь.

Ночь в пути он не забудет никогда — не потому, что в ней было что-то величественное, а потому что именно тогда он впервые в жизни почувствовал одиночество не как фон, к которому давно привык в переполненном детском доме, а как нечто абсолютное. Между контейнерами гулял ледяной, несмотря на летнюю ночь, сквозняк — он забирался под одежду, под кожу, будто хотел выстудить его изнутри. Состав то набирал скорость, то подолгу стоял на безымянных полустанках, и в эти остановки тишина становилась такой плотной, что в ней было слышно собственное сердце — и запах пыльного щебня, и далёкий, едва различимый лай собаки где-то за много километров. Он лежал, обхватив колени руками, и впервые задавал себе вопрос, который раньше не приходил ему в голову за ненадобностью: а что, если он в самом деле никому не нужен — настолько, что даже мир вокруг не заметит, доедет он живым или нет.

Утром состав пришёл в Алматы, и Аман, спрыгнув на пути в стороне от станции, пока не рассвело окончательно, впервые увидел город, о котором столько раз слышал шёпотом.

Он был огромным — куда больше, чем Аман мог вообразить. Горы, нависающие над ним с одной стороны, будто вырастали прямо из земли, ещё в дымке, лиловые в предрассветном свете; проспекты казались бесконечными, дома — недостижимо высокими, а людей на улицах было столько, что за первый же час у него закружилась голова от одной попытки разглядеть в этой толпе хоть одно знакомое лицо, которого, разумеется, там быть не могло. Пахло здесь совсем иначе, чем в Шымкенте, — не пылью и не арыками, а выхлопными газами, свежей выпечкой из подвальных пекарен и мокрым асфальтом после ночного полива улиц, и этот незнакомый, городской запах почему-то тревожил его сильнее, чем сам вид гор.

Именно тогда он и понял, в чём разница между одиночеством в переполненном детском доме и одиночеством здесь. Там его окружали десятки таких же, как он, — чужие, но одной с ним породы, знающие ту же жизнь, что и он. Здесь его окружали тысячи людей, ни один из которых даже не подозревал о его существовании и, что было куда хуже, ни один из которых не обязан был об этом узнавать.

Позже, освоившись на улицах достаточно, чтобы начать замечать не только опасности, но и оттенки, он вывел для себя одно наблюдение, к которому потом возвращался всю жизнь. Мир взрослых — тех, кто изредка соприкасался с его новой жизнью: сотрудники опеки в отглаженных костюмах, случайные прохожие с сумками из дорогих магазинов, чиновники за стеклянными перегородками — был устроен из вежливых слов, аккуратных бланков и сочувственных взглядов, которые ничего никому не стоили и ни к чему не обязывали. Этот мир говорил гладко и правильно, но, стоило заглянуть чуть глубже сказанных слов, обнаруживал внутри пустоту — фальшивое, отрепетированное благополучие, за которым чаще всего не стояло ни малейшего намерения что-то менять.

Изнанка улицы была устроена ровно наоборот. Там никто не притворялся добрым просто так и никто не улыбался без причины. Правила были жёсткими, порой жестокими — не тронешь чужое, не подставишь своего, не показывай слабину, — но именно потому, что они были жестокими, они хотя бы были понятными и работали одинаково для всех, без исключений для тех, у кого лучше подвешен язык. Аман довольно быстро для себя решил, какой из этих двух миров он уважает больше, — и решение это далось ему куда легче, чем должно было бы даться тринадцатилетнему мальчику.

Первые дни он ночевал на автовокзале «Сайран» — туда, как оказалось, стекались все, кому было некуда пойти: беглецы, такие же, как он, бездомные старики, потерявшиеся в жизни взрослые, случайные пассажиры, застрявшие между рейсами. Здесь у него быстро нашлись невольные учителя — мальчишки чуть постарше, давно освоившиеся в этом мире без крыши.

Один из них, костлявый подросток лет пятнадцати с рваным шрамом над бровью, которого все звали просто Рыжий, хотя волосы у него давно были не рыжими, а грязно-русыми, нашёл его на второй день — сидящим у стены с потерянным видом человека, который ещё не понял, что попал в чужой мир со своими правилами.

— Ты откуда такой залётный? — спросил он, присаживаясь на корточки рядом и разглядывая Амана с нескрываемым интересом, каким разглядывают редкую находку.

— Из Шымкента, — коротко ответил Аман, не поднимая глаз.

— Детдомовский?

— Ну.

— Оно и видно. — Рыжий сплюнул сквозь зубы. — У вас, детдомовских, всегда одно и то же на лице написано: типа никому ничего не должен и никому не верю. Правильно, кстати. Здесь так и живи.

— А ты кто такой, чтобы советы давать?

— Я тут два года. — Рыжий усмехнулся, будто это само по себе было достижением, которым можно гордиться. — Живой ещё, как видишь. Значит, что-то понимаю.

Он помолчал, оценивающе глядя на Амана, потом кивнул своим мыслям и заговорил уже по-деловому, коротко, как говорят о вещах, которые давно надоели, но которые всё равно нужно объяснить новичку:

— Слушай сюда, раз уж один раз скажу. Спать на самом вокзале не вздумай — оттуда через час менты выкинут, а то и заберут. Есть место за котельной, там наши обычно. Никого не трогаешь — никто тебя не трогает, это правило одно на всех, и оно единственное, которое здесь реально работает. С едой — ходи к рынку под вечер, когда закрываются, там всегда что-то остаётся у контейнеров. И запомни главное: попадёшься патрульным — не молчи как пень и не ври в лоб, что бездомный. Скажешь «бездомный» — сразу в приют, а оттуда прямиком назад в детдом с сопровождением. Придумай что-нибудь другое. Историю. Такую, чтоб самому им расхотелось разбираться.

— Какую историю?

Рыжий пожал плечами, будто ответ был очевиден любому, кроме совсем зелёного новичка.

— Такую, после которой человеку либо жалко тебя становится, либо неудобно с тобой возиться. Третьего не дано. Придумаешь — свою, чужая не сработает, они это чуют.

Он поднялся, отряхнул колени и, уже отходя, бросил через плечо, не оборачиваясь:

— И имя своё здесь особо не называй. Раз назовёшься — потом от него не отвертишься, если что не так пойдёт. Тут у половины по три имени на выбор.

Аман запомнил каждое слово так, как когда-то запоминал расстановку сил в детском доме, — не потому что доверял этому парню, а потому что понимал: здесь, как и там, выживание начиналось со знания правил, а уж чувствовать доверие или нет было делом десятым.

Попрошайничество далось Аману тяжелее всего — не физически, а внутренне. Годы в детском доме приучили его держать лицо, не показывать нужду, справляться самому; теперь ему предстояло делать прямо противоположное — выставлять напоказ то, что он всю жизнь прятал, ради нескольких монет, которые решали, поест он сегодня или нет.

Он быстро понял то же, что понимали до него сотни таких же детей на этих же улицах: голая правда — «я сбежал из детского дома» — вызывала у прохожих в лучшем случае неловкость, в худшем — желание сдать его полиции. Правда была неудобной, потому что заставляла человека принимать решение. Куда охотнее люди откликались на историю — простую, понятную, не требующую от них ничего, кроме сочувствия и мелочи в кармане. Так у Амана появилась легенда: мальчик, оставшийся без родителей, приехал к дальней родне, а та его не приняла; называл он себя чужим именем, потому что своё, с его особенным смыслом, было слишком дорого, чтобы разменивать его на жалость незнакомых людей.

Первый раз он произнёс эту историю вслух перед пожилой женщиной у входа в супермаркет — руки у него тряслись сильнее, чем в ту ночь в товарном вагоне.

— Тётенька, извините, — начал он, и голос сам собой сел ниже и жалобнее, чем обычно. — Я к тёте приехал, а она переехала, я не знаю, куда теперь идти. Второй день не ел.

Женщина остановилась, окинула его быстрым взглядом с ног до головы — оценивающим, но не злым.

— Родители-то где у тебя, мальчик?

— Умерли. — Он сказал это ровно, без надрыва, потому что где-то читал или слышал, что переигранное горе людям не нравится — оно кажется фальшивым, а недоигранное трогает сильнее. — Давно уже.

Она помолчала, порылась в сумке и протянула ему смятую купюру.

— На вот. И иди в полицию, тебе там помогут, чего ты по улицам-то.

— Боюсь я полиции, — ответил он, и в этой фразе, единственной за весь разговор, не было ни капли лжи.

Женщина вздохнула, покачала головой и ушла, так и не решив для себя, поверила она ему или нет — а Аман, зажав в кулаке первые заработанные подаянием деньги, понял вдруг с ясностью, которая его самого неприятно удивила: она ушла с облегчением. Не потому что помогла. А потому что смогла уйти, не разбираясь дальше.

Он ненавидел эти истории, произнося их, — но ещё быстрее заметил, что чем убедительнее он их рассказывал, тем лучше ему подавали, и это наблюдение, каким бы горьким оно ни было, стало для него ещё одним уроком: люди платят не за правду, а за историю, которая им удобна. Годы спустя, в совсем другой жизни, он вспомнит эту улицу и этот урок не с содроганием, а с холодной благодарностью.

Были и опасные моменты — не раз ювенальная полиция прочёсывала вокзал и прилегающие переходы, вылавливая беспризорных детей. Однажды двое патрульных прижали его в углу у касс раньше, чем он успел скрыться.

— Стоять. Документы есть?

— Нет у меня документов, — сказал Аман, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Откуда сам? Родители где?

Он не стал придумывать сходу новую историю — вместо этого выбрал полуправду, ту самую, которую ему когда-то посоветовал Рыжий: не молчать и не врать в лоб.

— Из области приехал, к дяде, — сказал он, глядя патрульному не в глаза, а чуть в сторону, будто от стыда, хотя на самом деле — чтобы тот не успел ничего прочитать по его лицу. — Адрес забыл, он мне на бумажке писал, а бумажка потерялась. Ищу теперь.

— Сказки мне не рассказывай, — устало произнёс второй полицейский, постарше, явно повидавший десятки таких мальчишек за смену. — В детский дом сбежал, что ли?

— Не был я ни в каком детском доме, — соврал Аман твёрдо, чувствуя, как под рёбрами всё сжимается в тугой узел.

Полицейские переглянулись. Старший махнул рукой — устало, без энтузиазма, будто у него на этот вечер были дела поважнее одного бездомного подростка без документов.

— Иди отсюда, — сказал он. — И на глаза больше не попадайся, а то в приёмник свезём, будешь там сидеть, пока личность не установят.

Аман ушёл, не оборачиваясь, стараясь идти обычным шагом, хотя всё в нём кричало бежать, — и только за углом, привалившись спиной к холодной стене, позволил себе перевести дыхание. Ему повезло — он и сам это понимал уже тогда, ещё не зная слова, которым однажды назовёт всю свою жизнь целиком: устал полицейский, не тот день попался, не то настроение. В другой раз, с другими людьми на дежурстве, разговор вполне мог закончиться иначе.

Именно в те недели с ним случилось то, к чему его не готовила ни детдомовская школа выживания, ни наука Рыжего.

Это было на перекрёстке у проспекта, где он обычно стоял между рядами машин, пока горел красный. Загорелся красный, и рядом остановился белый внедорожник, тихий, вымытый до зеркального блеска, с тонированными стёклами. Заднее окно поползло вниз — ровно на ширину ладони, впуская в салон уличный шум, — и за ним Аман увидел девочку.

Ей было, наверное, столько же, сколько ему. Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост, тонкая цепочка на шее, раскрытая книга на коленях. Она подняла глаза от страницы — просто так, без причины, как поднимают глаза, когда ждёшь зелёного, — и посмотрела на него.

Он не помнил потом, сколько это длилось. Три секунды, пять. Всё, что он знал: мир вокруг вдруг выключился, как выключается звук, когда нырнёшь под воду. Ни гудков, ни выхлопа, ни привычной внутренней стрелки, что всегда дёргалась в поисках ближайшего патруля. Только её глаза — светлые, спокойные, без жалости и без брезгливости, — и тонкая полоска стекла между ними, которая вдруг показалась ему шире любой реки.