- -
- 100%
- +
Дизайнер обложки Ксения Сергеевна Мамцева
Корректор Ксения Сергеевна Мамцева
© Этерия, 2026
© Ксения Сергеевна Мамцева, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0070-6614-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
Горная река, как живая серебряная лента, извивалась меж вековых скал. Там, где хребет, увенчанный снежными шапками, касался небес, ещё таились островки прошлогоднего снега, но внизу уже царило лето. Теплый ветер ласково шевелил изумрудную траву, солнечные зайчики порхали в прозрачной воде, и в каждом трепещущем зелёном листке звенела сама жизнь.
Лес, густой и плотный, но не угнетающий своей мрачностью, обступал это дивное место живой стеной. Величественные ели, тёмные, как строгие свечи, тянулись к небесам, а между ними робкими бликами света, мелькали светлые стволы берёз и буков. На опушке, в колыхании трав, переплетались резные стебли папоротника, а над благоухающими цветами вился рой пчёл. В кронах деревьев, как хрустальные колокольчики, перекликались птицы. Их звонкие трели порой тонули в глухом рокоте воды, но тут же вновь всплывали, точно лёгкий, беззаботный смех.
Там, где скала обрывалась отвесным уступом, вода, сорвавшись вниз, превращалась в бьющееся, белоснежное сердце реки. В лучах солнца струи казались сотнями тончайших стеклянных нитей, а в тумане водяной пыли рождалась крошечная радуга, то появляясь, то тая, подобно дыханию волшебной сказки. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, золотыми полосами ложились на гладь воды, а затем, вспыхивая на гребне волны, казались россыпью горячих монет, брошенных щедрой рукой.
Виорика любила это место больше всего на свете.
Она стояла по колено в воде, чьи холодные языки, как живые, тянулись к её загорелым ногам. Её лицо, открытое и полное жизни, с тонкими, чуть упрямыми губами и чётко очерченным подбородком, было обращено к солнцу. Высокие скулы, прямой нос и лёгкий золотистый загар придавали ей вид дикого лесного создания, свободного, как ветер.
Глаза Виорики были тёмными — глубокими, точно тень под корнями старого дерева, но сейчас они сияли чистой, неподдельной радостью. С густых, тёмно-каштановых волос, спадающих ниже лопаток, стекали капли воды. Некоторые, казалось затаившись, задерживались на кончиках прядей, другие же, скользя по плечам и ключицам, рисовали на её коже прозрачные, мерцающие дорожки.
Белая нижняя рубашка, ставшая прозрачной в струях воды, облегала её тело. Но девушка не испытывала смущения, здесь, в этом уединённом уголке, она была одна, и лес видел её каждый день. Под тонкой тканью угадывались очертания крепких плеч, узкой талии и гибких бёдер. В её фигуре не было салонной хрупкости, лишь живая, естественная сила, присущая самой природе.
Девушка шагнула вперёд, и холодный поток обрушился на неё с высоты. Вода ударила по макушке, сбила дыхание, заставив выдохнуть и тут же вдохнуть полный рот освежающих брызг. Виорика рассмеялась, зажмурилась, подставляя потоку лицо и грудь, раскинула руки, будто бы стремясь обнять сам водопад.
На её смуглой коже правого запястья тугим кольцом сидел браслет. Тёмное, почти чёрное серебро, на первый взгляд казавшееся простым металлом, при ближайшем рассмотрении раскрывало свою тайну: маленький дракон, свернувшийся в кольцо, обвивал руку своим чешуйчатым телом. Голова его была приподнята, глаза выточены с такой искусностью, что в полутьме казались живыми, а в месте, где тело смыкалось, сиял сердолик, гладкий камень с красно-коричневой глубиной и тонкими, похожими на замершие нити, прожилками.
Когда струи водопада били по браслету, казалось, что дракон на мгновение оживает. Свет солнца преломлялся в сердолике, в его глубине вспыхивал мягкий огонёк, и можно было поклясться, что чешуя едва заметно шевелилась.
Виорика чувствовала, как металл сначала холодит кожу, а затем становится тёплым, живым. Для неё это было так же естественно, как дыхание. Сколько она себя помнила, браслет был с ней — тонкий, когда она была маленькой, и всё более широкий, когда росла. Казалось, он знал её рост и её судьбу, и подстраивался под них.
Она подняла руку, щурясь от солнечных бликов, и смотрела, как капли воды стекают по серебру, задерживаясь на сердолике, чисто крошечные бриллианты.
Лес вокруг шелестел листвой, нашептывая древние тайны. В ветвях перекликнулись птицы, одна вспорхнула с ближайшей ветки и кругом облетела водопад, словно приветствуя его. Солнце на миг вышло из-за облака полностью, и вода вспыхнула таким ослепительным светом, что Виорике пришлось прикрыть глаза, ощущая, как тепло разливается по всему телу.
Она разжала пальцы, позволила потоку ещё раз ударить в грудь, ощущая его силу и свежесть, повернулась, отступая из-под падающей воды. Лёгкий ветер донёс до неё тонкий аромат прогретого камня, смолы и молодой травы, смешанный с запахом самой реки, запахом свободы и дикой, необузданной красоты. В этом месте, среди шума воды и пения птиц, Виорика чувствовала себя по-настоящему живой, частью этого вечного, первозданного мира.
Девушка, как дикая нимфа, выбралась на нагретый солнцем камень у самой кромки реки. Вода, ещё недавно ласкавшая её тело, теперь стекала с неё серебристыми ручьями, собираясь в крошечные озёра у её босых ступней. С лёгким вздохом она стянула через голову мокрую рубашку, бросив её на камень. В этот миг она была свободна, как сама река, что несла свои воды вдаль. Солнечные зайчики, будто бы золотые мотыльки, порхали по её плечам и животу, а тёмные, прилипшие к спине волосы, подчеркивали каждое её движение, точно живые тени.
На тёплом камне лежали ее вещи: сухая рубаха, жилет, штаны и пояс.
Чуть поодаль, у самой границы леса, нетерпеливо переступала с ноги на ногу её верная спутница, вороная кобыла, чья шкура была черна, как безлунная ночь, лишь маленькая белая звёздочка на лбу мерцала, словно далёкий маяк. В лучах солнца на её гладкой шее вспыхивал таинственный синеватый отлив.
Виорика звала её Умбра — Тень. Имя это было не случайным: за такой лошадью не услышишь ни шороха, ни стука копыт, пока она сама не решит явить себя. Сейчас Умбра лениво щипала сочную траву, изредка мотая головой, подбрасывая чёрную, как смоль, гриву, и, казалось, внимала шуму воды с той же чуткостью, что и её хозяйка.
Виорика потянулась за рубахой, и в этот самый миг над лесом, где-то очень далеко, раздался звук, чуждый этой безмятежной картине — резкий, пронзительный.
Выстрел.
Девушка замерла, будто статуя, рубаха осталась в полуоткрытых пальцах. Птицы, ещё мгновение назад наполнявшие лес трелями, мгновенно смолкли. Лес, казалось, затаил дыхание, прислушиваясь вместе с ней. Эхо подхватило хлопок и унесло его к далёким горам, но через несколько минут последовал второй, третий.
Теперь сомнений не было. Что-то нарушило покой этого мира.
Как порыв ветра, Виорика рывком натянула сухую рубаху на ещё влажное тело, схватила штаны, сапоги. Когда девушка резко опёрлась ладонью о камень, чтобы привстать, браслет на её запястье качнулся, соскользнул с влажной кожи и, звякнув, ударился о каменный край. Сердолик, заключённый в нём, вспыхнул внутренним огнём, на краткий миг, словно красный глаз, и браслет, перевернувшись, скользнул в узкую щель между камнями. Там, где холодная вода уже давно проложила себе путь, пузырясь и пенясь, он застрял в тени, исчезнув из виду. Виорика из-за волнения и спешки, этого не заметила.
Новый выстрел прокатился над лесом, и сердце девушки ухнуло вниз, чисто камень. Она накинула жилет, затянула пояс, босыми ногами перескочила через камень к лошади. Ветер бил в лицо, принося с собой едва уловимый запах дыма, или ей казалось?
Через несколько мгновений она уже была в седле. Умбра, почувствовав её тревогу, сама рванулась вперёд, взбивая копытами мокрую землю, будто бы разделяя её волнение.
Водопад ревел, как и прежде, его мощь не угасла, солнце по-прежнему играло на водяных струях, и лес, казалось, вновь начинал петь свою умиротворяющую песнь. А в расщелине между камнями, теперь тихо лежал забытый браслет — тёмный круг, в котором ещё долго жила тёплая искра, последнее отражение смеха девушки под падающей водой. Потом и оно погасло, уступив место вечному течению реки. Река бежала дальше, унося с собой лишь отголоски тревоги, но не её причину.
Глава 1. Боярское поместье
Летнее утро над Валчешти только поднималось, но поместье Кондреану уже просыпалось. Ночь отступала в тень старых лип за садом, по мокрой от росы траве осторожно ступали первые лучи солнца, вытягивая из земли запах нагретой зелени, влажной земли и старого дерева. На востоке небо светлело, окрашиваясь в мягкие персиковые и золотистые тона; дымок от кухонной трубы поднимался ровным столбом, тонул в лёгком тумане над полями.
Дом боярина Николае Кондреану стоял на небольшом холме, так, чтобы видеть всё вокруг. Не дворец, но и не просто усадьба: широкий каменный фундамент, два этажа, светлая штукатурка стен с местами проступающим возрастом, высокая черепичная крыша. Перед фасадом, широкая деревянная терраса с резными перилами и несколькими колоннами, поддерживающими навес. К дому вела широкая каменная лестница с невысокими ступенями, по краям которой росли аккуратно подстриженные кусты роз и лаванды.
Двор тянулся вниз к амбарам, конюшням и хозяйственным постройкам: справа, длинное здание конюшен с раскрытыми дверями, откуда доносилось фырканье и перестук копыт; слева, амбары с зерном, сараи, кузница, где уже слышался звенящий удар молота по металлу. Между домом и хозяйственной частью располагался прямоугольный двор-площадка, по утрам полный движения. Там сейчас сновали слуги, подносили вёдра, проверяли повозки, вдалеке пара мальчишек гоняла кур, а старый пёс лениво лежал у бочки с водой, наблюдая за суетой одним прищуренным глазом.
Николае Кондреану, пятидесяти лет, шёл по двору размеренным шагом человека, чей каждый метр земли вокруг принадлежал ему не только по документам, но и по привычке думать о нём. Высокий, статный, он держался прямо, словно у него на плечах лежала невидимая мантия власти, и он привык к этому грузу. Тёмные волосы, перехваченные на затылке, уже заметно тронула седина у висков, что только добавляло его лицу благородной строгости. Вытянутое лицо с правильными чертами, прямым носом и твёрдым подбородком было отмечено морщинами — больше у переносицы и на лбу, от раздумий и решений, чем у губ. Светло-карие глаза смотрели внимательно и немного холодно, но во взгляде мелькали мягкие искры, когда он переводил его на сына.
На Николае был тёмно-синий суконный камзол хорошего кроя, подчёркивающий прямые плечи и стройную фигуру мужчины, не забывшего, что такое седло и сабля. Белая льняная рубаха выглядывала у воротника и на манжетах, украшенная тонкой вышивкой. Пояс из тёмной кожи с серебряной пряжкой держал нож в аккуратных ножнах; высокие сапоги были чисты, но по складкам на голени было видно, что в них ходят, а не только позируют перед зеркалом.
Рядом с ним шагал Корнэл, чуть позади, но так, чтобы легко смотреть отцу в лицо. Ему было двадцать лет, выше отца на полголовы, ещё без благородной сединой оправы, но уже с тем же внутренним стержнем. Чёрные волосы, чуть волнистые, доходили до середины уха; он зачёсывал их назад. Лицо: правильное, с высокими скулами и чётким подбородком, в уголках губ привычная сдержанная улыбка. Глаза светло-серые, внимательные, живые. В них ещё не было усталости старших, но уже поселилась привычка думать о завтрашнем дне.
Одет Корнэл был чуть проще, чем отец: светлый льняной кафтан, подпоясанный кожаным ремнём, хорошая рубаха, штаны, заправленные в высокие сапоги. На поясе висел нож в простых, но добротных ножнах; рука время от времени привычно касалась рукояти, не как угрозы, а как части себя.
Чуть позади них, держа небольшой планшет из плотной кожи и заткнутое за ухо перо, шёл управляющий. Его звали Ион Тэодореску, но в доме чаще всего, просто Ион. Мужчина лет сорока с небольшим, среднего роста, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой и внимательными тёмными глазами. Волосы тёмные, уже с первыми нитями седины, зачёсаны назад. На нём был коричневый жилет поверх простой, но чистой рубахи, тёмные штаны и крепкие сапоги. Весь его вид выдавал человека, который привык держать в голове и в записях полпоместья: от количества мешков зерна до того, кто из работников, где работает.
— Эти поля уже почти готовы к жатве, — сказал Николае, кивая на тянущиеся в сторону холмов полосы пшеницы и ржи. — Если погода не подведёт, через пару недель начнём.
— Люди уже ждут, господин, — ответил Ион, слегка склонив голову. — Я переговорил с мужчинами из соседней деревни, на время жатвы они готовы прислать ещё шестерых.
— Запиши, — коротко кивнул Николае. — И проверь, чтобы им заплатили вовремя. Я не люблю, когда мне потом жалобы шепчут на ярмарке.
Ион быстро провёл пером по бумаге.
Корнэл слушал, чуть улыбаясь. Он знал этот тон отца: сухой, деловой, но в каждой фразе чувствовалась привычка заботы о земле, людях, и собственном именем.
— Ты говорил, отец, что в Валчешти нужны мои руки, а не только подпись, — мягко напомнил он, когда они миновали край огородов и свернули к конюшням.
— Нужны и руки, и голова, — отозвался Николае. — Я могу отправить управляющего, но, если ты хочешь однажды управлять всем этим, — он слегка повёл рукой, охватывая поместье и поля, — тебе нужно не только ездить верхом, но и считать.
Они подходили к конюшням. Из широких дверей доносился глухой стук копыт, фырканье, запах сена, кожи и лошадиного пота. У ворот конюшни стоял конюший: широкоплечий мужчина с густыми усами, держа в руках уздечку, и кивал хозяину.
— В конюшнях всё в порядке, господин Николае, — сказал Ион, заглядывая внутрь. — Но крыша над дальним стойлом просела. Нужны новые балки.
— Найди две добротные сосны, — быстрым взглядом окинул здание Николае. — Скажи Григору, пусть завтра с людьми поднимет крышу. Не хочу, чтобы осенью здесь текла вода.
— Да, господин, — Ион тут же записал и это.
Корнэл остановился на мгновение, проводя ладонью по шее одного из жеребцов, который потянулся из стойла, узнавая его. Лошадь фыркнула, ткнулась мягкой губой ему в плечо.
— Отец, что именно я должен сделать в Валчешти? — спросил он, не отводя взгляда от тёмных глаз животного.
Николае чуть замедлил шаг и повернулся к сыну.
— Во-первых, отвезёшь бумаги к нотариусу Драгу. Он должен заверить контракт с купцом из Клужа по поводу вина. Во-вторых, проверишь счета по последней поставке зерна в городские амбары. Мне не нравится, что цифры в письмах отличаются от тех, что прислал наш сборщик.
Он говорил спокойно, но в голосе прозвучала сталь.
— И в-третьих, — продолжил Николае, — присмотришься к людям. К тому, что говорят в корчме, что шепчут на рынке. Слишком много слухов о разбойниках и о том, что некоторые предпочитают платить им, а не нам.
Корнэл кивнул.
— Понял.
— Не просто понял, а запомнил, — сухо, но без резкости сказал Николае. — Ты поедешь не как праздный сын боярина, а как тот, кто однажды сядет на моё место.
— Я постараюсь быть достойным, — ответил Корнэл, взглянув отцу прямо в глаза.
От конюшен они повернули обратно к дому, мимо амбаров. У приоткрытой двери одного из них стояли двое работников, перешёптываясь, но при виде хозяина тут же распрямились.
— Ион, — бросил Николае через плечо, — после обеда проверишь запасы в этом амбаре. Муку, соль, зерно. Мне нужен точный счёт, сколько уйдёт к осени и что будем докупать.
— Слушаюсь, господин, — управляющий снова записал.
По двору мягко, но торопливо застучали лёгкие шаги. Из боковой двери дома выскочила женщина в тёмно-синем платье с белым передником — главная служанка. Её звали Ана Марика. Среднего роста, с круглым, живым лицом, румяными щеками и тёмными, внимательными глазами, она двигалась быстро, но без суеты, как человек, который знает, где его место и что от него ждут. Тёмные волосы были спрятаны под чистым чепцом, руки: сильные и ухоженные.
— Господин Николае, господин Корнэл, — она присела в лёгком реверансе, переводя дыхание. — Боярыня просит вас к столу. Завтрак подан на террасе.
Николае кивнул.
— Спасибо, Ана. Скажи, что мы уже идём.
Она снова присела и быстро вернулась в дом.
Они поднялись по ступеням к террасе. Деревянные перила были украшены резьбой: виноградной лозы, листьев, цветов; между столбами открывался вид на двор, поля и дальние леса. На террасе стоял широкий стол, накрытый чистой белой скатертью.
На столе уже ждал завтрак: глиняные миски с густой кукурузной мамалыгой, круглый домашний хлеб с хрустящей корочкой, сыр — белый мягкий и жёлтый, более плотный, тарелка с ломтиками копчёной ветчины, миска со свежими огурцами и помидорами. В кувшине блестел холодный морс, рядом стоял глиняный чайник с травяным чаем. На блюде переливались в утреннем свете мёд и варенье из слив.
За столом, на тёплом утреннем солнце, сидела Каталина Кондреану.
Она подняла голову, когда мужчины вышли на террасу. Каталина была ещё молода, чуть за сорок, но в её красоте уже было нечто зрелое, устоявшееся. Овальное лицо, мягкие, женственные черты, тёплые ореховые глаза, в уголках которых залегли лёгкие морщинки от улыбок. Волосы тёмно-каштановые, собраны в аккуратный пучок на затылке, несколько завитков выбились у висков, смягчая черты.
На ней было светлое платье цвета топлёного молока с вышивкой по лифу и низу рукавов, поверх тонкий жилет глубокого зелёного цвета, подчёркивающий талию. На шее простая, но изящная цепочка с небольшим крестиком, в ушах маленькие серьги с камешками. Вся она была воплощением спокойного домашнего достоинства, не вычурной роскоши, а уверенной красоты хозяйки дома.
— Доброе утро, — улыбнулась она, и в этой улыбке было тепло, от которого становилось легче в груди. — Я уже начала думать, что поля важнее, чем завтрак.
— Иногда, да, — сухо заметил Николае, но в голосе звучала мягкая нотка. Он подошёл, взял её руку и легко коснулся губами. — Но сегодня, нет.
Корнэл шагнул ближе, обнял мать за плечи и поцеловал её в щёку.
— Доброе утро, мама.
— Доброе, сын, — она на миг сжала его руку. — Ты опять встал раньше солнца?
— Солнце просто опоздало, — ответил он, усаживаясь на своё место.
Слуги мягко, почти незаметно двинулись вокруг: одна девушка подала хлеб, другая наполнила чаши травяным чаем. Ана стояла чуть в стороне, следя, чтобы ни в чём не было задержки.
Завтрак проходил спокойно и уютно. Николае рассказывал о состоянии полей и о том, что ждать от погоды, Каталина о посылке от сестры из Брашова и о том, что нужно заказать к зиме ткань и мыло. Корнэл слушал, иногда добавлял пару слов, больше глядя на родителей, чем на еду.
— Сегодня ты всё-таки уедешь? — спросила Каталина, когда тарелки опустели, а чаши были ополовинены.
— Да, — кивнул Корнэл. — После завтрака соберусь. Отец поручил мне повидать нотариуса Драгу и проверить счета по зерну.
— И прислушаться к языкам в корчме, — добавил Николае, ломая хлеб. — Слышал, что люди стали слишком смелы в разговорах о разбойниках.
Каталина бросила на мужа быстрый взгляд.
— Осторожнее, сын, — тихо сказала она. — Дороги нынче не так спокойны, как раньше.
— У меня будет хороший конь и не худший нож, — улыбнулся Корнэл, стараясь её успокоить. — Да и голова пока на плечах.
— Пусть так и останется, — проворчал Николае, но глаза его смягчились.
Когда завтрак подошёл к концу, слуги стали убирать со стола. Ана принесла на подносе кожаные перчатки и светлую дорожную накидку для Корнэла.
— Всё готово, господин, — тихо сказала она. — Седло проверено, сумки закреплены.
Они спустились во двор.
У начала ступеней уже ждал конь: высокий гнедой жеребец с чёрной гривой и хвостом. На крепкой шее играли мышцы, в тёмных глазах светился разумный огонь. Лёгкая дорожная сбруя блестела на солнце, седло было надёжно затянуто. Жеребец фыркнул и ударил копытом по камню, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.
— Хороший выбор, — похвалил Николае конюшего. — Корнэл, этот тебе не даст задремать в дороге.
— Зато успею раньше всех, — усмехнулся сын.
Он взял поводья, погладил коня по шее, шепнул ему что-то на ухо. Жеребец успокоился, мягко потянулся к его ладони.
Каталина подошла ближе, поправила ворот его кафтана, словно он был мальчишкой, а не взрослым мужчиной.
— Береги себя, — тихо сказала она.
— Вернусь скорее, чем вы успеете соскучиться, — ответил он и снова поцеловал её в щёку.
Николае протянул ему руку. Пожатие было крепким, коротким, мужским.
— Помни, зачем едешь, — сказал он.
— Помню, — кивнул Корнэл.
Он легко вскочил в седло. Конь под ним привычно присел, принял вес. Корнэл ещё раз оглянулся на дом, на родителей, стоящих на ступенях, и слегка тронул коня пятками.
Жеребец двинулся, сначала шагом, потом рысью, а у ворот поместья перешёл на лёгкий галоп. Пыль, поднятая копытами, мягко легла на дорогу.
Глава 2. Лагерь в тени гор
Лес раздвигался перед Умброй, как живая стена. Вороная кобыла летела галопом, чувствуя тревогу хозяйки. Ветки хлестали по бокам, шуршали по сапогам, но Виорика не обращала внимания. Она пригибалась к шее лошади, позволяя ветру вырывать из неё остатки холода от водопада.
Белая рубашка под тёмным жилетом всё ещё местами была влажной, тонкая ткань прилипала к спине. Волосы, не успевшие высохнуть, растрепались и сбились в пряди, липли к щекам и шее. Она перехватила их в спешке кожаным шнурком кое-как, лишь бы не мешали. Штаны, надетые на влажную кожу, неприятно тёрли, сапоги были сыры, но сейчас это не имело значения.
Главное звук выстрелов.
Сердце билось чаще, чем копыта Умбры. Виорика вслушивалась в лес, пытаясь уловить хоть какой-то новый звук: крик, лай собак, звон железа. Но кроме тяжёлого дыхания лошади и шепота ветра в кронах, вокруг царила привычная лесная жизнь.
С каждой минутой тревога и собственное воображение рисовали страшные картины.
Дорога, по которой они мчались, была едва заметной тропой, известной только тем, кто здесь родился или долго жил. Опавшая хвоя глушила стук копыт, корни выпирали из земли, но Умбра уверенно выбирала путь, не спотыкаясь. Справа вдали, сквозь деревья, иногда мелькали серые зубцы гор, слева плотная зелень спускалась вниз, к невидимому сейчас ущелью.
Спустя какое-то время, когда лес стал гуще, а земля под копытами — каменистой, Виорика потянула повод.
— Тише, девочка… — выдохнула она. — Дальше пешком.
Умбра послушно сбавила ход, перешла на рысь, потом на шаг, а у старого поваленного ствола остановилась. Виорика соскочила на землю мягко, по привычке. Лес встретил её влажной прохладой и запахом хвои, сырой земли и камня.
Перед ними начиналась та самая тропа, по которой верхом не пройдёшь: узкая, местами почти невидимая, то круто поднималась вверх, то уходила в сторону вдоль каменной стены. С одной стороны склон, заросший кустами и молодыми соснами, с другой обрыв, скрытый под колючим кустарником.
Она взяла Умбру под уздцы.
— Ну, пошли, Тень, — тихо сказала Виорика.
Кобыла фыркнула, мотнула головой, но послушно пошла следом. Приходилось ставить ноги осторожно: камни под слоем мха могли поехать, корни подставляли подножку. Виорика шла первой, иногда придерживая лошадь, иногда поглаживая по шее, чтобы та не нервничала.
Лес вокруг был другим, чем у водопада. Здесь было больше тени, меньше прямого света. Высокие стволы стояли тесно, где-то над головой кричала невидимая птица, справа треснули сухие ветки, белка или заяц, спасавшийся от незваных гостей. Вдалеке едва слышно шуршала вода, маленький ручей, рождающийся в горах, напоминал, что лагерь близко.