Пепел на языке

Глава 6

Утром я решаю, что соседка просто любит загадочные фразы. Это удобнее, чем допустить другой вариант. Она просыпается раньше меня, хотя ночью читала почти до двух. Когда приносят завтрак, спокойно намазывает масло на хлеб и пьёт чай маленькими глотками. На её тумбочке лежит книга, очки и пластиковый стаканчик с таблетками. Ничего мистического. Обычная женщина в больничной палате. Я ем овсянку и снова не чувствую ничего, кроме тепла и вязкости. Запах корицы есть — в кашу её насыпали щедро, будто это способ компенсировать всё остальное. Я пытаюсь по запаху угадать, сколько сахара, и злюсь на себя. Сахар нельзя определить носом так, как вкусом. Мозг всё время достраивает привычное, подсовывает ожидание сладости, но язык молчит.

Соседка замечает, что я смотрю на её хлеб.

— Хочешь?

— Нет.

— Тогда чего считаешь мои куски?

— Профессиональная деформация.

— Кассир?

— Кондитер.

Она кивает, будто это что-то подтверждает.

— Плохо.

— Спасибо за поддержку.

— Я не про профессию. Хотя ночью работать тоже глупость.

Я откладываю ложку.

— Вчера вы сказали, что знаете, почему я не хочу касаться людей.

— Не сказала, что знаю. Спросила, прошла ли ты через огонь.

— Прошла.

— Тогда слушай.

Она произносит это без пафоса, просто отодвигает поднос, вытирает пальцы салфеткой и садится удобнее. Я вдруг вспоминаю её вчерашнюю фразу и чувствую раздражение: если сейчас последует история про ауру, судьбу или очищение пламенем, я попрошу перевести меня в коридор.

— Сначала имя, — говорит она. — Тамара Ильинична.

— Ника.

— Знаю. Тебя полпалаты знает.

— Очень приятно.

— Не ворчи. И руку не тяни, знакомиться будем словами.

Вот тогда мне становится не смешно. Тамара Ильинична смотрит на мои руки, спрятанные в длинные рукава кофты.

— Что приходит?

Я молчу.

— Чувство? Потом кусок памяти?

Ложка падает у кого-то в коридоре. Я слышу металлический звон слишком отчётливо.

— Откуда вы знаете?

— Потому что у меня было то же самое.

— Было?

— Есть. Просто я им не пользуюсь.

Я оглядываю её лицо, руки, тумбочку. Ищу признак шутки, деменции, сговора с Олей — хоть что-нибудь. Тамара Ильинична ждёт спокойно.

— Вы знаете про медсестру?

— Какую медсестру?

— Я вчера…

Останавливаюсь. Если она действительно не знает, рассказывать Олину историю я не имею права.

— Неважно.

— Уже лучше, — говорит Тамара Ильинична. — Первое, чему придётся научиться: чужое не становится твоим только потому, что тебе показали.

— Кто показал?

— Не знаю. И тебе знать не обязательно.

— Отлично. Значит, объяснения не будет.

— Объяснения нет. Правила есть.

Я почти смеюсь.

— Конечно.

— Хочешь жить нормально — перестань кривиться и слушай.

Тон у неё такой, каким я разговариваю с новенькими на кухне, когда они в третий раз ставят тёплый ганаш в холодильник без крышки. Это почему-то действует. Я кладу руки поверх одеяла.

— Ладно.

Тамара Ильинична показывает три пальца.

— Первое: только кожа к коже. Через ткань ничего. Перчатка — ничего. Хоть обнимай человека в зимнем пуховике, получишь только пуховик.

Я вспоминаю манжету тонометра и Олины перчатки.

— Проверила уже?

— Да.

— Все проверяют.

Она загибает палец.

— Второе: ты не читаешь мысли. Никогда. Не вздумай поверить, что читаешь. Приходит чувство и один короткий кусок памяти, который к этому чувству привязан. Ты можешь понять его правильно. Можешь неправильно. Это всё равно чужая память, а не справка из архива.

Красная канистра в багажнике вспыхивает перед глазами. Облегчение Романа Ярцева. Я не рассказываю.

— А если я вижу что-то конкретное?

— Конкретное тоже можно понять неправильно. Увидишь нож — решишь, убийца. А человек вчера хлеб резал и боялся порезаться.

— Очень обнадёживает.

— Я не для этого рассказываю.

Второй палец загибается.

— Третье: выбирать, что взять, не получится. Ни человека внутри, ни воспоминание. Можно полезть за любовью и получить, как он в детстве боялся собаку. Можно искать вину и поймать зубную боль от прошлого года. Чувство ведёт память, а не ты.

— Но я могу выбрать человека.

— Это уже достаточно опасно.

Я смотрю на её три загнутых пальца.

— Всё?

— Правила — всё. Теперь предупреждение.

Тамара Ильинична снимает одеяло с колен и протягивает руки ладонями вверх, но не ко мне — просто кладёт их на свои ноги. Сначала я вижу обычные возрастные руки: тонкая кожа, выступающие вены, широкое обручальное кольцо. Потом замечаю шрамы. На левой ладони светлое пятно у основания большого пальца. На правом запястье неровная блестящая кожа. Два пальца покрыты мелкими следами старых ожогов.

— Оно берёт плату, — говорит она.

— Что именно?

— Тебя.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она берёт кружку с чаем. Пар ещё идёт, кружка наверняка горячая. Тамара обхватывает её обеими ладонями и держит спокойно.

— Я не чувствую температуру.

Я смотрю на её пальцы.

— Совсем?

— Совсем. Горячо, холодно — знаю по пару, по людям, по термометру. Не по коже.

— Из-за этого?

— Да.

Она кивает на шрамы.

— Первое время забывала. Снимала крышку с кастрюли, брала чашку, проверяла воду рукой. Потом научилась смотреть.

У меня сводит живот.

— Вы хотите сказать, я тоже потеряю температуру?

— Я сказала только то, что сказала. У меня взяло это. У тебя уже что-то взяло.

— Вкус.

Слово выходит тихо. Тамара Ильинична впервые выглядит не строгой, а усталой.

— После огня?

— Утром после пожара. До того всё было нормально.

— Значит, считай это первым предупреждением.

— Но я никого тогда не…

Замолкаю. Чужая ладонь в дыму. Страх такой сильный, что я потеряла сознание. Короткая картинка с моей спиной в дверном проёме. Я откидываюсь на подушку.

— В пожаре меня кто-то вытащил.

— Кожа была?

— Он схватил за запястье.

— И что пришло?

— Страх.

— Его?

— Тогда я думала, мой.

— А память?

Я описываю только белый рукав и дым. Без Романа, без канистры. Тамара слушает, не перебивая.

— Похоже, — говорит она.

— На что?

— На начало.

Мне не нравится это слово.

— Почему огонь?

— Не знаю.

— У вас тоже был пожар?

Она поправляет край одеяла.

— Был.

— Где?

— Это не поможет тебе.

— Откуда вы вообще знаете правила, если никто ничего не объясняет?

— От женщины, которая объяснила мне. Ей — кто-то до неё. Дальше не знаю.

— То есть это передаётся?

— Не говорила.

— Тогда что?

— Ника.

В её голосе появляется сталь.

— Я обещала правила, а не мифологию. Не придумывай устройство мира там, где у тебя нет данных. Это вредная привычка.

Мне хочется сказать, что я как раз пытаюсь получить данные, но формулировка слишком похожа на мою собственную. Я замолкаю. Тамара Ильинична ставит кружку на стол.

— Главное — не проверяй людей ради любопытства. Очень быстро начнёшь объяснять себе, почему имеешь право. Он врёт. Она что-то скрывает. Это же моя сестра. Это же мой муж. Это же важно. Потом чужая жизнь становится дверью без замка.

Я думаю о Лизе. О том, как вчера специально поставила стакан так, чтобы не коснуться её пальцев.

— А если важно на самом деле?

— Тогда решишь сама. Только цена от важности не уменьшается.

— Вы сказали, «оно берёт плату». Каждый раз?

— Я сказала достаточно.

Это раздражает, но я понимаю границу. Она не знает или не хочет превращать опыт в точную бухгалтерию. И всё же я начинаю проверять себя прямо на месте. Провожу ладонью по металлической спинке кровати. Холодная. Касаюсь чашки — тёплая. Щипаю кожу на предплечье — больно. Подношу мыло к носу — чувствую резкий запах. Осязание на месте. Всё, кроме вкуса. Тамара наблюдает.

— Так все делают, — повторяет она.

— Я люблю инвентаризацию.

— Кондитер.

— Именно.

— Не поможет.

— Поможет понять, когда что-то пропадёт.

Она ничего не отвечает. После обеда меня выписывают. Волков говорит беречь лёгкие, не напрягаться, наблюдать ожог, прийти к неврологу через неделю, если вкус не начнёт возвращаться. Я киваю и складываю бумаги в папку. Теперь фраза «если не начнёт возвращаться» звучит иначе. Оля снимает катетер. На этот раз я не дёргаюсь, потому что она в перчатках.

— Домой наконец, — говорит она.

— Похоже на то.

— Сестра ещё останется дня на три-четыре, но там всё хорошо идёт.

— Спасибо.

Я почти автоматически хочу пожать ей руку, потом останавливаюсь. Оля замечает и просто машет пальцами.

— Давай без официальной части.

— Отличный план.

Перед уходом я подхожу к Тамаре. Она опять читает.

— Вы когда выписываетесь?

— Через два дня.

— Можно ваш номер?

— Зачем?

— Чтобы задавать вопросы, на которые вы не отвечаете.

Она фыркает, но диктует телефон. Я записываю на бумажке, потому что планшет нужно вернуть сестре.

— И ещё, — говорит Тамара Ильинична, когда я надеваю куртку. — Не делай из этого дар.

— А что это?

— Неполадка.

— Очень оптимистично.

— Зато не начнёшь считать себя особенной.

Я засовываю записку с номером в карман.

— Поздно. Я шеф-кондитер. Мы все считаем себя особенными.

Она улыбается впервые за весь разговор. На улице холодно и солнечно. Я останавливаюсь у больничного входа и несколько секунд просто стою, позволяя ветру бить в лицо. Чувствую его. Чувствую холод на щеках, шероховатость ремня сумки в ладони, боль от заживающего ожога, запах машин и мокрой земли. Всё это моё. Я перечисляю ощущения про себя, пока иду к такси. Не из благодарности. Чтобы запомнить.

Глава 7

Через три дня после выписки я впервые возвращаюсь к «Соли». До этого нахожу много причин не ехать. Нужно отвезти вещи Лизе, поговорить с бухгалтером, собрать счета на оборудование, ответить сотрудникам, которые спрашивают, будет ли работа в следующем месяце. Страховая присылает список документов на четыре страницы. Следователь просит выгрузку с камер, которых у меня больше нет. Банк напоминает о платеже по печи так вежливо, будто печь не лежит сейчас под обгоревшим потолком. Но часть бумаг осталась в помещении, а собственник разрешил зайти после пожарных. Поэтому в десять утра я стою за металлическим ограждением и смотрю на то, что ещё неделю назад называла своим цехом.

Запах здесь другой, чем в день пожара. Тогда всё было горячим, мокрым, резким. Теперь гарь остыла. Пахнет копотью, сырой штукатуркой и чем-то кислым от воды, которая несколько дней стояла под полом. Я различаю каждый запах и ненавижу себя за то, что после разговора с Тамарой радуюсь самому факту: нос работает. На входе мне выдают каску, перчатки и требуют не сходить с размеченного прохода.

— Пятьдесят минут максимум, — говорит мужчина из управляющей компании. — Если что-то нужно из дальней комнаты, скажите, сами не лезьте.

— Я уже один раз сама полезла. Второго не планирую.

Он не понимает, шучу я или нет, и правильно делает. В зале почти ничего не осталось от того, что делало его «Солью». Стекло витрины выбито, деревянная скамья почернела с одного края, штукатурка над входом осыпалась. Вывеску сняли и положили у стены. Буква «ь» треснула пополам. Я поднимаю её, потом вспоминаю про перчатки и собственные новые правила. Предметы безопасны, это я уже знаю, но всё равно странно держать что-то, что неделю назад висело над кассой. В цехе хуже. Я не пытаюсь считать ущерб сразу. Это как смотреть на провалившийся торт и в первую секунду искать, где именно ошибка. Сначала нужно признать: торта нет. Печь залита водой и покрыта чёрными потёками. Один холодильник распахнут, внутри на стенках серый налёт. Стеллаж у дальней стены повело от жара. Рабочий стол, у которого я варила последнюю карамель, стоит на месте, но край столешницы искривился, а под ним валяется перевёрнутый контейнер.

Я знаю, что в нём было. «Персоналу». Четвёртая партия. Крышка расплавилась. Я приседаю рядом, не касаясь, и почему-то вспоминаю Лизу с ложкой в руке: «Не понимаю, чем эта хуже». Тогда я ответила, что это потому, что у неё нет вкуса. Теперь смешно не становится. В офисном шкафу уцелела нижняя металлическая секция. Бумаги внутри мокрые по краям, часть слиплась, но папка с договорами закрывалась плотно. Я складываю то, что можно спасти, в пластиковый ящик. Аренда, поставщики, сервис холодильников, электрика, санитарные журналы. Документы по пожарной системе я не нахожу. Может, были в верхнем ящике. Может, копии только у собственника. Страховая требует их отдельным пунктом и уже второй день отвечает на письма формулировкой «после предоставления полного комплекта».

На телефоне звонит бухгалтер.

— Только не говори, что денег нет, — отвечаю я.

— Тогда я помолчу.

— Очень поддерживающе.

— Ника, я серьёзно. На зарплаты хватит, если не платить поставщикам до следующей недели. На аренду мы уже заплатили. Кредит за печь спишется автоматически пятнадцатого.

Я смотрю на печь.

— Пускай. Ей будет приятно.

— Можно попробовать попросить отсрочку.

— Попробую.

— И ещё Лизина реабилитация. Она прислала счёт из клиники.

— Я оплачу.

— Из чего?

— Найду.

Бухгалтер молчит. Она знает меня три года и понимает, что спор сейчас ничего не даст.

— Страховая?

— Ждёт документы.

— Предварительно что говорят?

— Предварительно говорят «ждите».

— Плохо.

— Спасибо, ты вторая за неделю, кто дал профессиональную оценку.

После разговора я открываю банковское приложение. Закрываю. Снова открываю, будто цифры могли измениться от настойчивости. Зарплаты я выплачу. Лизину реабилитацию тоже. Потом останется вопрос, чем платить за всё остальное и что делать людям, которых я три года собирала в команду. Сказать «кондитерской больше нет» просто. Сказать это человеку, который взял ипотеку месяц назад, сложнее. Я ношу бумаги к выходу, когда слышу за спиной мужской голос.

— Ника Соболева?

Резко оборачиваюсь. У входа в цех стоит мужчина в тёмной куртке. Каска у него под мышкой, не на голове, за что сотрудник управляющей компании сразу делает замечание. Мужчина молча надевает её и только потом подходит ближе. Ему около тридцати пяти. Высокий, тёмные волосы коротко подстрижены, на левой брови тонкий старый шрам. Лицо не кажется знакомым. После пожара я невольно проверяю всех мужчин подходящего роста, пытаясь совместить с силуэтом в дыму, но там у меня нет нормального лица для сравнения. Он останавливается в двух шагах.

— Глеб Ярцев.

Фамилия цепляет сразу.

— Родственник Романа?

— Брат.

У меня автоматически напрягаются плечи.

— Ещё один собственник здания?

— Нет.

Он не объясняет дальше. Вместо этого протягивает мне тонкую картонную папку — именно папку, не руку.

— Я занимался здесь пожарной безопасностью. В вашей копии документов не хватает части актов. Это дубликаты.

Я беру папку за край. Наши пальцы не касаются. На обложке написан адрес здания и несколько дат. Внутри акты проверок, сервисные листы, схемы, заявки по сигнализации. Я быстро листаю, не пытаясь читать на месте.

— Почему они у вас?

— Рабочий архив.

— Почему их не дал ваш брат?

— У него другой комплект.

— Страховая просит всё по системе пожаротушения.

— Здесь не всё.

Я поднимаю голову.

— Очень обнадёживающая формулировка.

— Я принесу остальное, что найду.

Говорит он коротко, без попытки понравиться. На месте Романа уже было бы объяснение про специалистов, сроки и готовность содействовать. Глеб просто стоит и ждёт следующего вопроса.

— Система работала?

Он смотрит в сторону обгоревшего потолка.

— Это установит экспертиза.

— Я не спросила, что установит экспертиза.

Пауза.

— На последних проверках замечания были.

— Какие?

— Есть в актах.

— Критичные?

Он переводит взгляд на папку.

— Прочитайте.

Меня начинает злить его экономия слов.

— Вы всегда разговариваете как инструкция к огнетушителю?

— Обычно короче.

Я не удерживаюсь и фыркаю. Совсем не к месту. Глеб чуть опускает взгляд, будто проверяет, не смеюсь ли я над ним. Потом спрашивает:

— Сестра как?

— Лучше. Скоро выпишут.

— Хорошо.

Одно слово. Но он произносит его иначе, чем Роман своё «слава богу» в больнице. Я не успеваю понять, чем именно.

— Вы были здесь после пожара? — спрашиваю я.

— Был.

— С братом?

— Нет.

— А сейчас зачем пришли?

— Отдать документы.

— И всё?

— Да.

Он уже собирается уходить. Нормальный деловой разговор требует какой-то точки: контакта, номера, хотя бы «если что, звоните». На папке есть визитка, но я замечаю её только потом.

— Спасибо, — говорю я.

Глеб кивает. Я протягиваю руку. Жест выходит раньше мысли. В тот же момент вспоминаю Романа, Олю, Волкова и почти убираю ладонь обратно. Но Глеб не двигается первым. Просто смотрит на мою руку, потом на меня. Можно не касаться. Нужно не касаться. Я всё равно оставляю ладонь протянутой.

— Это я так проверяю деловых партнёров, — говорю, хотя шутка бессмысленная.

Он медленно снимает рабочую перчатку с правой руки и касается моей. Кожа тёплая, ладонь сухая, пальцы сжимают ровно настолько, сколько нужно для рукопожатия. Я жду удара. Ничего. Ни чувства. Ни обрывка. Ни чужой кухни, ни коридора, ни канистры, ни скуки. Только его ладонь в моей. Я не сразу отпускаю. Глеб тоже не вырывается, но пальцы не сжимает сильнее. Просто ждёт. Внутри тихо. За последние дни я успела привыкнуть, что прикосновение к человеку открывает дверь, которую я не просила открывать. Даже когда сама решаю коснуться, тело заранее напрягается, ожидая чужого. Здесь дверь не открывается вообще.

— Что? — спрашивает он.

Я наконец выпускаю его руку.

— Ничего.

Он надевает перчатку обратно.

— Если по документам будут вопросы, номер внутри.

— Хорошо.

Глеб разворачивается и идёт к выходу. Я остаюсь с папкой у груди и смотрю ему вслед, пока каска не исчезает за дверным проёмом. Потом перевожу взгляд на собственную ладонь. Там по-прежнему ничего. И впервые с того утра в больнице это «ничего» не пугает меня.

Глава 8

Я успеваю прочитать половину папки Глеба, прежде чем понимаю, что не помню ни одного пункта. Сижу на складном стуле у входа в «Соль», документы лежат на коленях. Передо мной акт проверки сигнализации за февраль: дата, адрес, перечень работ, подписи. Я дохожу до конца страницы, переворачиваю и через секунду возвращаюсь обратно. В голове одна вещь — его ладонь. Ничего. После Тамары это слово должно означать проблему. Если правило работает со всеми, а с одним человеком нет, значит, либо правило неполное, либо я сделала что-то не так. Глеб ушёл минут пять назад. Далеко уйти не мог. Я закрываю папку и выхожу во двор. Он стоит у ворот и разговаривает с мужчиной из управляющей компании. Не жестикулирует, не повышает голос, просто слушает, иногда кивает. Между ними метра два. Когда разговор заканчивается, Глеб достаёт телефон.