- -
- 100%
- +
Я могла бы вернуться к документам. Вместо этого иду к нему.
— Глеб.
Он оборачивается.
— Да?
— Ещё вопрос.
Телефон исчезает в кармане.
— Слушаю.
Я не придумала вопрос. Это становится очевидно нам обоим примерно одновременно.
— В этих актах есть обслуживание пожаротушения?
— Есть часть.
— Вы сказали, не всё.
— Не всё.
— Что именно отсутствует?
Он называет несколько документов: заключение по последнему обслуживанию, часть приложений, акт по одному из узлов. Я стараюсь слушать, но содержание проскальзывает мимо. Главное сейчас не бумаги, и это раздражает сильнее всего.
— Вы можете показать рукой, какой именно акт? Я принесу папку.
— Могу назвать дату.
— Я не запомню.
Он смотрит на меня внимательнее.
— Запишите.
— Телефон в пожаре сгорел.
— На визитке ручка есть.
— Вы очень неудобный человек.
— Мне говорили.
Я должна уйти. Вместо этого протягиваю руку и беру его за запястье. Сама. Голая кожа начинается между краем перчатки и рукавом куртки — узкая полоска. Пальцы попадают точно туда. Ничего. Только пульс под подушечкой большого пальца и тёплая кожа. Глеб опускает взгляд на мою руку.
— Ника.
— Подождите.
Он не двигается. Я тоже. Ветер тянет из двора запах мокрой гари. За ограждением кто-то переставляет металлическую лестницу, она скребёт по асфальту. Мимо проходят двое рабочих. Всё остаётся обычным, внешним, своим. Ни один чужой страх не влезает под кожу. Я отпускаю.
— Извините.
— За что это было?
Можно соврать. После последних дней я неожиданно стала лучше понимать, почему люди врут: правда часто требует слишком длинного объяснения.
— Проверяла кое-что.
— Проверили?
— Нет.
— Тогда плохо проверяли.
Он говорит это совершенно серьёзно. Я смотрю на него и вдруг смеюсь. Нервно, коротко, но по-настоящему. Глеб ждёт, пока я закончу.
— Вы всегда такой?
— Какой?
— Неважно.
Я возвращаюсь за папкой. Он мог бы уйти, пока меня нет, но остаётся у ворот. Это почему-то воспринимается как разрешение продолжить эксперимент, хотя никакого разрешения он не давал. Я открываю папку на первом акте.
— Покажите.
Глеб подходит ближе, но не касается меня. Палец останавливается над строкой, не опускаясь на мою руку.
— Вот этот. И дальше приложение три.
— Его нет.
— Поэтому и говорю.
— А это?
— Техническое обслуживание сигнализации.
Мы разбираем бумаги минут десять. Он отвечает коротко, но понятно. Ни разу не берёт папку из моих рук, если для этого нужно коснуться. Сначала я думаю, что он просто аккуратный. Потом замечаю закономерность: когда я держу лист за правый край, он берёт за левый; ручку кладёт на папку, а не передаёт мне; в узком проходе ждёт, пока я отойду. Тамара говорила, что люди быстро начинают объяснять себе, почему имеют право. Я уже объясняю. Мне нужно понять, почему с ним ничего нет. Это не любопытство. Это правило. Правила должны работать одинаково.
— У вас руки всегда в перчатках? — спрашиваю я.
Глеб смотрит на свои рабочие перчатки.
— На объекте — обычно.
— Снимите одну.
Пауза становится заметной.
— Зачем?
Вот здесь можно остановиться.
— Я после пожара странно реагирую на прикосновения.
Он не улыбается.
— Больно?
— Нет.
— Тогда как?
Я смотрю на его руку.
— Не хочу объяснять.
— Хорошо.
Он не спрашивает снова. И перчатку не снимает.
— Это всё?
— Вы не любите помогать людям с экспериментами.
— Какими?
— Тоже не хочу объяснять.
— Тогда нет.
Я снова смеюсь, хотя уже не смешно. Глеб забирает взгляд с меня и проверяет время.
— Мне надо ехать.
От одной мысли, что сейчас он уйдёт и вместе с ним исчезнет единственное место, где никто не вваливается мне под кожу, поднимается неожиданная паника. Это нелепо. Я знаю этого человека меньше часа.
— Подождите.
Он останавливается. Я сама снимаю с его правой руки перчатку. Движение настолько бесцеремонное, что понимаю это только когда ткань уже у меня в пальцах. Глеб не помогает и не сопротивляется. Смотрит на меня так, будто пытается решить, в сознании ли я.
— Простите, — говорю я и тут же хватаю его ладонь.
Второй раз — если считать рукопожатие первым и запястье отдельным экспериментом, уже третий. Тишина. Я закрываю глаза. Не специально. Просто так легче заметить отсутствие. В больнице после случайного касания в лифте мне хотелось содрать с себя чужое раздражение. После Оли долго оставался стыд, хотя я не знала, чего она стыдится и к кому относится её память. Роман подарил мне такое облегчение, что я до сих пор не могу думать о нём без канистры. С Глебом ничего не приходит. Но «ничего» оказывается не пустотой. Есть давление его пальцев, сухая кожа, небольшая мозоль у основания большого пальца, тепло. Моё тело остаётся только моим. Я могу стоять и не разбираться, какое чувство сейчас настоящее.
Я держу его дольше, чем нужно. Глеб тихо говорит:
— Ника.
Я не отпускаю. На несколько секунд становится стыдно, но даже стыд здесь мой. Это почти роскошь.
— Ещё чуть-чуть.
Он не спрашивает зачем. Стоит неподвижно, ладонь в моей руке. Сам пальцы не сжимает. Не тянет меня ближе. Просто позволяет. И именно поэтому я перебарщиваю. Когда он делает движение, чтобы забрать руку, я удерживаю сильнее. Совсем немного. Но достаточно. Глеб смотрит на наши пальцы.
— Отпусти.
На «ты» он переходит без предупреждения. Я открываю глаза.
— Сейчас.
— Сейчас.
В его голосе нет злости. От этого хуже. Я отпускаю. Глеб забирает перчатку из моей другой руки, надевает её и отступает. Один шаг. Потом второй. Потом третий. Между нами оказывается столько места, сколько было при первом разговоре.
— Я не хотела… — начинаю я.
— Знаю.
— Ничего вы не знаете.
Он смотрит на меня несколько секунд.
— Возможно.
— Тогда объясните, почему…
Я останавливаюсь. Вопрос «почему я ничего не чувствую, когда касаюсь вас» невозможно задать без всего остального.
— Почему что?
— Ничего.
— Хорошо.
Меня бесит это его «хорошо». Человек принимает закрытую дверь сразу, не пытается сунуть ногу в щель.
— Вы могли бы хотя бы спросить.
— Ты сказала, что не хочешь объяснять.
— Люди обычно всё равно спрашивают.
— Я не буду.
Он достаёт из кармана визитку, хотя такая же уже лежит в папке, и кладёт её на металлический стол рядом со мной. Не передаёт в руку.
— Если по актам будут вопросы — пиши.
— По актам.
— Да.
— А если не по актам?
Глеб задерживает на мне взгляд.
— Лучше по актам.
Вот теперь в его голосе что-то есть, но я не могу получить это самым простым способом. И это почему-то задевает сильнее, чем если бы он солгал. Он разворачивается и уходит через двор. Я не иду следом. Стою у обгоревшего входа, сжимаю визитку и считаю шаги, пока он не скрывается за воротами. Потом возвращаюсь в цех и заставляю себя читать документы с первой страницы. Через час могу пересказать почти всё, что в них есть. Про Глеба — ничего. И это единственное, что мне хочется узнать.
★ Глеб
Я дохожу до машины и не сразу открываю дверь. На правой ладони всё ещё осталось ощущение её пальцев. Не потому, что она держала сильно. Потому что держала долго. Надо было уйти после папки. Отдать документы, назвать номер, не отвечать на лишнее. Я именно так и собирался. Вместо этого стоял у ворот, пока она трижды проверяла что-то на моей руке, и делал вид, что не понимаю, зачем ей это нужно. Я правда не понимаю. Понимаю другое: рядом с ней нельзя оставаться дольше, чем требуется. Она спросила, почему. Я почти ответил. Не про руку. Не про акты. Почти сказал, что знаю о том пожаре больше, чем должен знать человек, который просто принёс копии документов. Что папка неполная не потому, что я плохо искал. Что есть вещи, после которых она перестанет смотреть на меня как на неудобного незнакомца и начнёт смотреть правильно.
Как на человека, которому нельзя доверять. Телефон вибрирует в кармане. Я достаю его, вижу пропущенный звонок брата и убираю обратно. Потом всё-таки сажусь в машину. Если Ника напишет по актам, я отвечу. Если не по актам — тоже. И это первая ошибка, которую я замечаю заранее и всё равно оставляю.
Глава 9
На визитке Глеба адрес напечатан мельче телефона, и первые два дня я очень старательно его не замечаю. Визитка лежит на кухонном столе у Лизы между счётом за её реабилитацию и письмом страховой; я переставляю её, когда вытираю крошки, однажды подкладываю под качающуюся сахарницу, потом зачем-то вынимаю и использую как закладку в акте проверки. К среде она обнаруживается в кармане моих джинсов, хотя я точно не помню, чтобы клала её туда. На этом я решаю, что канцелярия начала вмешиваться в личную жизнь, и еду в «Ярцев и Дё».
Официальная причина у меня приличная. В папке, которую Глеб принёс на пепелище, не хватает приложения к акту обслуживания насосного узла, а страховая прислала новое письмо и выделила этот факт жирным, будто у меня после пожара исчез не вкус, а способность понимать русский язык. Я могла бы написать на почту. Именно это Глеб и предложил, причём таким тоном, каким обычно предлагают пользоваться аварийным выходом: только в случае необходимости и без попыток задержаться. Поэтому, конечно, я еду лично.
Фирма занимает второй этаж бывшей типографии. На первом продают светильники, и над входом висит люстра величиной с мой прежний холодильник для тортов. В десять утра она горит всеми лампами и превращает серый двор в зал дешёвого ресторана, который очень хочет казаться дорогим. Табличка «Ярцев и Дё» куда скромнее: две фамилии, номер офиса, телефон. Никаких обещаний «комплексной безопасности» и красных огнетушителей на логотипе, за что я почти заранее им благодарна.
Перед стеклянной дверью я задерживаюсь, поправляя рукава. После больницы длинная ткань до костяшек стала частью гардероба, как будто я внезапно вступила в секту людей, боящихся собственных ладоней. В метро я держусь за поручень через салфетку, в магазине расплачиваюсь телефоном, Лизу прошу не хватать меня за руку, когда она хочет что-то показать. Пока холодно, это выглядит почти естественно. Что я буду делать летом, предлагаю летней Нике разбираться самой.
Дверь открывается раньше, чем я успеваю нажать кнопку. Мне навстречу выходит высокий мужчина с тёмными волосами, закатанными рукавами рубашки и бейджем, который повернулся обратной стороной. Он смотрит на меня так, будто мы уже знакомы и я просто подвела его памятью.
— Вы к нам? — спрашивает он и придерживает дверь. — Если к пожарным инженерам, то точно по адресу. Если к стоматологу, он этажом выше.
— К Глебу Ярцеву.
— Тогда точно к нам. Костя Дё. — Он протягивает руку, а я смотрю на неё секунду дольше допустимого. Костя успевает заметить паузу, но трактует её как застенчивость и улыбается шире. — Ника Соболева, да? Из «Соли»? Глеб говорил, что вы можете зайти.
— Очень обнадёживающая формулировка. Что именно он говорил?
— Что если придёт Ника Соболева, её надо посадить, дать документы и не раздражать. Последнее, возможно, я придумал, но на него похоже.
Я собираюсь ответить, что рукопожатия сегодня отменяются, но Костя уже делает полшага навстречу. Когда я отступаю, за спиной оказывается стеклянная дверь. Он, видимо, решает, что я просто не люблю официальности, и переходит к куда более опасной форме приветствия — коротко обнимает меня за плечи.
Его предплечье касается кожи у основания шеи там, где ворот толстовки съехал набок. Внутри сразу становится тесно от чужого. Любопытство приходит первым: яркое, голодное, почти весёлое, без злобы, но с такой силой, что мне хочется закрыть лицо руками. За ним вспыхивает короткая картинка — экран ноутбука, таблица с суммами, строка выделена жёлтым, мужская ладонь резко опускает крышку, когда в кабинет кто-то входит. Вместе с картинкой остаётся беспокойство о деньгах, неприятное, вязкое, не похожее на обычное «не хватает до зарплаты».
Я отталкиваюсь от Кости раньше, чем успеваю понять, чья рука была у ноутбука и почему ему было страшно. Он выпускает меня сразу и отходит так резко, что едва не цепляет пяткой дверь.
— Чёрт, простите. Я из тех людей, которых надо предупреждать табличкой.
— Уже поняла. Можно крупным шрифтом.
— Всё, руки при себе. Клянусь бухгалтерией. — Он прижимает ладони к груди и отступает ещё на полшага. — У нас сейчас бухгалтерия — самое святое.
Последняя фраза цепляется за вспышку с таблицей, но я не спрашиваю. Тамара повторяла: чувство — не признание, память — не объяснение, а всё остальное дорисовывает тот, кто очень хочет знать. Я и так слишком часто додумываю за людей. Новый дар просто дал этому плохому навыку медицинское осложнение.
— Глеб здесь? — спрашиваю я.
— Был. Уехал на объект минут двадцать назад, вернётся после обеда. Могу позвонить.
Разочарование выскакивает раньше здравого смысла. Я прячу руки в карманы и качаю головой.
— Не надо. У меня вопрос по документам.
— Тогда я, возможно, даже полезнее. Я второй в нашей маленькой пожарной монархии. Тот самый Дё.
Я смотрю на табличку за его спиной. — Это правда фамилия?
— Через ё. Спасибо отцу и французскому прадеду, которого никто никогда не видел. В школе было весело.
— Соболезную.
— Наконец-то правильная реакция. Пойдёмте, покажете, чего не хватает. И я обещаю не трогать вас даже папкой.
В офисе пахнет кофе, бумагой и строительной пылью. Запах кофе заставляет желудок напомнить, что утром я съела половину банана, который по консистенции мог быть и варёной картошкой. У стойки стоит прозрачная банка с печеньем. Пока Костя ищет свободную переговорную, я беру одно, хотя заранее знаю результат: хруст есть, сахарные кристаллы царапают язык, масло оставляет жирную плёнку, вкуса нет. Я давно должна была перестать проверять. Почему-то именно еда заставляет меня снова и снова убеждаться, что отсутствие никуда не делось.
В переговорной Костя садится напротив и забирает папку так осторожно, будто я могу взорваться от случайного движения. Стоит ему увидеть письмо страховой, шутки заканчиваются. Он быстро пролистывает акт, находит нужный пункт, проверяет номер договора и поджимает губы.
— Приложение должно быть, — говорит он. — Если это тот комплект, который я думаю.
— Глеб сказал, часть документов отсутствует.
— В архиве фирмы или у собственника?
— Не уточнил.
— Конечно. — Костя потирает переносицу. — Он умеет сообщить ровно столько, чтобы юридически нельзя было обвинить в молчании.
— Это профессиональное?
— Семейное.
Я поднимаю голову. На секунду он будто жалеет о сказанном, но отыграть обратно уже нельзя.
— Роман Ярцев его родственник?
— Старший брат. Вы не знали?
Я знала фамилию владельца здания. Знала фамилию Глеба. Просто не сложила их рядом, потому что на пепелище думала не о родственных связях, а о собственной руке в его ладони и о невозможной тишине. Теперь две вещи, которые я держала в разных ящиках, сами оказываются на одном столе.
— Роман владеет зданием, — говорю я. — А Глеб обслуживал пожарную систему.
Костя медленно закрывает папку. — Это лучше обсуждать с ним.
— Почему он сам принёс мне акты?
— Тоже с ним.
— У вас удобно. Любой вопрос заканчивается Глебом.
— Поверьте, для меня это тоже часто проблема. — Костя пытается усмехнуться, но взгляд уже серьёзный. — Я не прячусь. Просто есть чужие вещи, в которые партнёр не должен лезть вместо человека.
Я почти спрашиваю про деньги из его памяти. Не спрашиваю. Если начать использовать каждое чужое касание как бесплатный допрос, через неделю от меня останется только набор ответов и ни одного собственного ощущения. Тамара сказала, что дар берёт плату. Пока я не знаю, чем именно, но после её рук мне не хочется проверять слишком часто.
— Хорошо. Тогда приложение.
Костя кивает с явным облегчением и идёт к архивным шкафам. Я остаюсь одна, открываю переписку с Глебом и нахожу там два письма: моё «документы получила, спасибо» и его «если будут вопросы, пишите». Набираю «я у вас в офисе», смотрю на фразу и стираю. Вместо неё пишу: «Страховая требует приложение к акту от 14 февраля. Костя ищет». Ответ приходит через минуту: «Не у Кости. У меня копия. Буду в 13:30».
Без приветствия, без вопроса, почему я не написала заранее. Я смотрю на время — двенадцать сорок — и ловлю себя на совершенно нелепом облегчении. Костя возвращается с пустыми руками, замечает мой телефон и качает головой.
— Великий и молчаливый спас ситуацию?
— Будет через пятьдесят минут.
— Тогда кофе. Это единственное, чем я могу компенсировать его характер.
— Можно.
— Молоко, сахар?
Я пожимаю плечами. — Всё равно.
Он замолкает на полуслове, вспоминая, вероятно, что Глеб рассказал и о моём вкусе. В его лице появляется жалость, и я сразу злюсь, хотя он ничего плохого не сделал.
— Не надо, — говорю я. — Мне действительно всё равно. Сделайте как себе, только не обнимайте по дороге.
— Вот это уже рабочие отношения.
Кофе пахнет хорошо. На вкус, разумеется, никак. Пока Костя отвечает на звонки, я стою у окна, держу кружку за горячий бок и смотрю во двор. Перчатки лежат в кармане. Надо надеть их до возвращения Глеба; я уже получила от этого офиса чужого больше, чем планировала. Но когда в тринадцать тридцать пять открывается дверь и он появляется в коридоре, я оставляю руки на кружке.
Глеб видит меня сразу. На нём тёмная куртка, в руке тонкая папка. Он останавливается, переводит взгляд на Костю, на мои документы и снова на меня. Костя, который обычно заполняет собой всё помещение, внезапно становится очень занятым телефоном.
— Ты пришла, — говорит Глеб.
Не «здравствуй», не «что случилось», не «почему не написала». Просто факт. Но в этом факте почему-то больше личного, чем в моём официальном письме про насосный узел. Я ставлю кружку на подоконник и достаю из кармана перчатки, слишком поздно, чтобы сделать вид, будто собиралась надеть их с самого начала.
Глава 10
Глеб проходит в переговорную, кладёт на стол тонкую папку и первым делом смотрит не на меня, а на Костю. Тот поднимает обе руки, как человек, которого застали возле открытого сейфа.
— Я ничего не говорил, — сообщает он. — Почти.
— Костя.
— Хорошо, ухожу. Ника, если он начнёт отвечать односложно, это не из-за вас. Это заводская настройка.
Дверь закрывается за ним, и в комнате становится заметно тише. Не та тишина, которую я получаю от кожи Глеба, — обычная офисная: гул вентиляции, шаги в коридоре, принтер за стеной. Но тело почему-то всё равно ждёт другого, будто уже запомнило возможность ничего чужого не чувствовать.
— Он сказал, что Роман твой брат, — говорю я.
Глеб снимает куртку и вешает на спинку стула. — Это не секрет.
— Для меня был.
— Ты не спрашивала.
— Отличная стратегия общения.
Он принимает замечание без попытки оправдаться, садится напротив и подвигает мне папку. Внутри то самое приложение, которое требует страховая: схема насосного узла, результаты тестового запуска, подписи. Я пробегаю глазами страницы, но мысли всё время возвращаются к двум одинаковым фамилиям.
— Твоя фирма обслуживала пожарную систему в здании брата, — говорю я. — И после пожара ты сам нашёл меня и принёс документы.
— Да.
— Это тоже просто совпадение?
— Нет.
Он отвечает сразу, и от этого вопрос, который я собиралась задать следующим, теряет красивую форму. Я откладываю листы.
— Тогда зачем?
Глеб проводит пальцем по краю стола, будто проверяет скол. — Потому что тебе понадобятся бумаги для страховой. И потому что часть документов у Романа могла исчезнуть.
— Почему ты решил, что исчезнет?
Пауза короткая, но я её замечаю.
— После пожара документы часто начинают искать все одновременно. Лучше иметь копии.
Это разумно. Слишком разумно, чтобы спорить, и недостаточно, чтобы поверить окончательно. Я смотрю на его руки. Правая лежит рядом с папкой, ладонь вниз. Без перчатки. Одно движение — и я узнаю хотя бы, есть ли там страх, раздражение, вина. Ничего не узнаю. С ним это не работает, и именно поэтому желание спросить кожей становится сильнее.
— Что ещё есть в копиях? — спрашиваю я.
— Акты обслуживания, журналы тестов, переписка с подрядчиками. Но не всё относится к твоему делу.
— Моё здание сгорело. Я пока плохо понимаю, что к нему не относится.
— Здание было не твоё.
— Спасибо, я помню договор аренды.
Глеб чуть сжимает челюсть, но не огрызается. Вместо этого достаёт из папки ещё один лист и разворачивает ко мне. — Страховая будет спорить не о причине пожара. Они будут спорить о том, исполнила ли ты требования арендатора: сигнализация, доступ к выходам, обучение персонала, хранение материалов. По этим пунктам у тебя нормально. Им нужен повод сократить выплату, и они будут собирать мелочи.
— Поэтому приложение важно.
— Поэтому важно не только приложение. Нужна независимая экспертиза.
Я перечитываю выделенную им строку. Слово «экспертиза» за последние дни встречается так часто, что начинает звучать как название дорогой услуги, которую придумали специально для людей без денег.
— Сколько?
— Зависит от объёма.
— Я ненавижу ответы, которые начинаются так.
— От восьмидесяти.
— Тысяч?
— Да.
Я откидываюсь на спинку стула. На карте «Соли» после выплат сотрудникам осталось меньше. Страховая при этом просит доказать, что должна мне деньги, за деньги, которых у меня уже нет. В этом есть какая-то административная эстетика.
— Прекрасно. Может, у них ещё есть тариф «сгорели, но держитесь»?
Угол рта Глеба дёргается. Это почти улыбка, но он быстро возвращает лицу обычную сдержанность.
— Я могу сделать техническую часть.
— За восемьдесят?
— Нет.
— За сколько?
— Ни за сколько.
Я смотрю на него дольше, чем прилично. — Почему?
— Потому что знаю систему и объект. И потому что моя подпись есть в части документов фирмы.
Последняя фраза должна насторожить, но он произносит её настолько буднично, что я слышу прежде всего предложение помощи. Внутри сразу поднимается привычное сопротивление: я умею платить за работу, брать бесплатно не умею. Даже от Лизы. Особенно от Лизы.
— Нет. Я найду деньги.
— Тогда потратишь их на юриста.
— Я не просила тебя решать, на что мне тратить деньги.
— Не просила.
Он не отступает и не давит. Просто остаётся сидеть. С людьми, которые спорят громче, мне проще; их можно перекричать или закончить разговор. Глеб оставляет паузу, и в ней собственные аргументы начинают звучать хуже.
— У тебя конфликт интересов, — говорю я наконец. — Здание брата, фирма твоя.
— Поэтому заключение подпишет другой специалист. Я соберу материалы, проведу расчёты и отдам ему на проверку. Если захочешь, выберешь эксперта сама.
— А Роман знает?
— Нет.
— И ему понравится?
— Нет.
Второе «нет» звучит проще первого. Я не знаю, почему меня это убеждает сильнее всего остального.
— Хорошо, — говорю я. — Но я оплачу хотя бы работу эксперта.
— Хорошо.