Измена. Ты списал меня вместе со старой баней!..

— Узнаю.

— Не знаешь поставщиков.

— Познакомлюсь.

— Не знаешь, сколько у тебя реально остаётся после месяца.

— Посчитаю.

Каждый ответ давался ей тяжелее предыдущего. Не потому, что она сомневалась в словах, а потому, что Валерий был прав в самих фактах. Она действительно многого не знала. И всё же с каждым её коротким ответом лицо мужа становилось всё холоднее.

— Ты сейчас ведёшь себя как обиженный подросток, — сказал он. — Думаешь, если повторять «сама», реальность станет проще.

— Нет. Я думаю, если продолжать повторять «Валера знает лучше», меня скоро вообще не останется.

Он вздрогнул едва заметно, и Инга поняла, что попала точнее, чем ожидала.

— Это уже театр.

— Тогда езжай в Aurum. Там у вас красивее декорации.

Несколько секунд Валерий смотрел на неё. Потом прошёл к шкафу, достал оставшиеся две рубашки и домашний свитер, бросил на кровать.

— Хорошо. Я сегодня уеду.

— Ты и так собирался.

— Не хотел оставлять тебя одну в таком состоянии.

Инга почти улыбнулась.

— Как заботливо.

— Можешь сколько угодно язвить.

Он достал сумку из нижнего ящика — не дорожную, ту уже унёс раньше, а старую спортивную. Инга смотрела, как муж складывает последние вещи, и вдруг поняла, что раньше такая сцена уничтожила бы её. Она всегда боялась момента, когда один из них собирает сумку после ссоры. Даже в молодости, когда Валерий однажды ушёл ночевать к другу, Инга не спала до утра и потом первая просила прощения, хотя уже не помнила, кто был виноват. Теперь он действительно уходил, а она ощущала не только боль, но и странное облегчение от того, что хотя бы один обман перестаёт изображать нормальную жизнь.

— К Карине? — спросила Инга.

Валерий застегнул сумку.

— Да.

— Хорошо.

— Ты можешь хотя бы не делать вид, что тебе всё равно.

Она посмотрела на него.

— Мне не всё равно.

Он задержал взгляд, будто ожидал продолжения.

— Мне очень больно, — сказала Инга. — Просто это не означает, что я должна тебя удерживать.

Валерий ничего не ответил. Поднял сумку, пошёл к двери и уже в прихожей обернулся.

— Неделя, Инга. Я серьёзно. Ничего не подписывай сгоряча, никуда не лезь в долги, не обещай людям того, чего не сможешь выполнить. Через неделю я приеду, и мы нормально закончим этот разговор.

Она стояла в дверях спальни, держа руку в кармане на маленьком ключе от материнского шкафа.

— Приезжай, — сказала Инга. — Только баню я не продам.

Валерий посмотрел на неё так, как смотрят на человека, решившего зимой выйти на улицу без пальто: с раздражением и уверенностью, что холод всё объяснит лучше любых слов.

— Посмотрим, — ответил он, натягивая перчатки. — Через неделю у тебя будет меньше героизма. Холодное здание и испуганные работники очень быстро учат реальности.

Дверь закрылась не громко. Валерий никогда не хлопал дверями — даже уходить к любовнице он умел аккуратно.

Инга ещё долго стояла в коридоре, прислушиваясь к лифту. Потом вернулась в спальню, открыла шкаф матери и снова достала папку. На этот раз она не смотрела на сумму продажи. Она нашла пункт о названии, потом о семейном архиве, провела пальцем по строчкам и положила сверху старый платок Нины Сергеевны, который только несколько часов назад обнаружила в коробке с надписью «Хранение». В комнате было тепло, батарея тихо потрескивала под окном, и от этого собственный дом вдруг показался ей почти чужим: здесь тепло сохранилось, а в «Белом паре» сейчас остывали камни, дерево и пустые раздевалки.

Инга заперла шкаф снова и положила ключ не обратно в коробочку, а в карман. Потом собрала фотографии матери из картонной коробки и одну за другой вернула на полку в гостиной. Снимок с серебряной свадьбы она нашла на самом дне второй коробки, несколько минут держала в руках и всё-таки не поставила обратно. Не потому, что хотела уничтожить прошлое. Просто сегодня она впервые не знала, что именно изображено на этой фотографии: счастливая женщина рядом с любимым мужем или жена, которой однажды предстоит узнать, насколько по-разному они помнили одну и ту же жизнь.

Фотографию Инга убрала в ящик стола, а на освободившееся место поставила маленький снимок матери у входа в «Белый пар». Нина Сергеевна стояла там в рабочем халате, щурилась от солнца и держала связку ключей, такую тяжёлую, что те оттягивали ей руку. Инга смотрела на фотографию, пока не вспомнила слова Тамары Петровны: мать тоже не родилась с разводным ключом в руке. Она просто никому не позволяла убедить себя, что ей понимать не положено.

Телефон завибрировал. Инга подумала, что Валерий забыл что-то сказать, но сообщение пришло от Сергея: он написал, что будет в бане к девяти утра и попробует вернуть отопление в малом зале. Следом Марфа Семёновна прислала: «Я к восьми. Лида тоже. Настя пока молчит».

Инга перечитала оба сообщения, подошла к окну и посмотрела на двор. Машины медленно покрывались снегом, в доме напротив гасли окна, а где-то в другом конце города Валерий, вероятно, уже входил в квартиру Карины или возвращался в тёплый Aurum. Он дал ей неделю, уверенный, что это подарок времени, за которое старая баня сама заставит хозяйку капитулировать.

Инга выключила свет в гостиной, но перед тем как уйти спать, ещё раз коснулась кармана, где лежал ключ от материнского шкафа. Завтра ей предстояло приехать в холодное здание, выслушать мастера, посмотреть в глаза сотрудницам и впервые честно признать, что она понятия не имеет, как спасти «Белый пар». Однако бумаги о продаже лежали запертыми, её подписи на них не было, и впервые за весь этот день хотя бы одно решение Валерий не успел принять вместо неё.