- -
- 100%
- +
У дверей кабинета стояла Зоя с прозрачной папкой, прижатой к груди, и Людмила ещё из конца прохода заметила, что подруга смотрит прямо на неё, даже не пытаясь поздороваться. Рядом теснились две женщины из дальнего ряда; одна держала под мышкой свёрнутый кусок картона, на котором темнело расплывшееся мокрое пятно. Людмила замедлила шаг, поправила на плече ремень сумки и только тогда увидела Геннадия. Он стоял чуть в стороне, возле окна, в знакомом сером пальто, а молодая женщина рядом с ним осторожно переступала через натёкшую на плитку воду. На этот первый мартовский понедельник Людмила намечала совсем другое: поговорить с Галиной, забрать ключи, пройти по помещениям и посмотреть, что из январских обещаний всё-таки успели сделать. Теперь приходилось подходить к людям, которые явно ждали от неё объяснений.
— Ну наконец-то, — сказала Зоя и отступила от двери ровно настолько, чтобы Людмила смогла остановиться перед ней. Она не улыбнулась, хотя обычно уже издали начинала рассказывать, что случилось за утро, и первой тянулась обнять. — Мы с половины девятого тут. Скажи, когда у нас работать начнут? В субботу опять всё потекло, я два рулона со стеллажа снимала, а мне их теперь кому продавать?
Людмила посмотрела на папку в её руках, потом на мокрый картон у соседки. У той на манжете вязаной кофты прилипла белая нитка, и почему-то именно эта мелочь мешала сразу собраться с мыслями: женщины вышли из своих мест на минуту, прямо посреди работы, и давно стояли здесь на холодном сквозняке. Она машинально потянулась к Зоиному локтю, собираясь отвести подругу от приоткрытой двери, но Зоя сдвинула папку и убрала руку. Жест был небольшой, почти незаметный, и от него Людмила растерялась сильнее, чем от первых слов. Она ещё надеялась, что речь идёт об обычной жалобе, которую просто решили высказать новой хозяйке немедленно.
— Доброе утро, — произнесла она, оглядев женщин. Голос прозвучал суше, чем хотелось, и Людмила заставила себя говорить медленнее. — Я сегодня первый день принимаю дела. Сейчас Галина откроет, посмотрим, что там с работами, кто должен был прийти.
— Какой первый день, Люд? — Зоя раскрыла папку, не дожидаясь продолжения, и вытащила сложенный пополам лист. На прозрачном пластике остался влажный след от её пальцев. — Деньги вы в феврале собрали. Нам сказали: заплатите сразу, будет скидка, и до марта проход приведут в порядок. Я заплатила, как просили, а теперь ты первый день?
Людмила взяла протянутый лист, придерживая его обеими руками, потому что бумага норовила сложиться по старому сгибу. Сначала она увидела Зоину фамилию, потом сумму и только после этого прочитала назначение платежа. Четыреста тысяч рублей были внесены за торговое место на год, начиная с марта. Она ещё раз посмотрела на дату, надеясь обнаружить ошибку, но там совершенно отчётливо стояло семнадцатое февраля. В январской папке, с которой Людмила сидела перед окончательным разговором о разделе, у Зои значилась обычная ежемесячная оплата, и никаких изменений она не согласовывала.
— Это за какой год? — спросила она и сразу поняла, как нелепо прозвучал вопрос. Зоя коротко выдохнула через нос, а женщина с картоном отвернулась к окну. — Подожди. Ты действительно перечислила всю сумму сразу? До следующего февраля?
— Там написано, — ответила Зоя, постучав ногтем по нижней части листа. Ноготь был надломлен, и Людмила вспомнила, как подруга жаловалась на сухие руки от упаковочной бумаги, просила привезти ей хороший крем вместе с заказом для дома. — Мне на словах никто год не подарил. Я заплатила. И Лида заплатила, и Тамара. Мы потому и пришли, что уже хватит нас посылать друг к другу.
Геннадий оттолкнулся от подоконника и подошёл ближе, оставив между собой и Людмилой расстояние, на котором разговаривал с незнакомыми покупателями. Она успела заметить, что у него на шее тот самый тёмно-зелёный шарф, который выбирала ему позапрошлой осенью, долго прикладывая к пальто в магазине. Вероника шла следом и поправляла перчатку на узком запястье. Людмила знала её имя, видела фотографию, слышала достаточно, чтобы не спрашивать, кто эта женщина; всё равно живое присутствие любовницы оказалось неожиданно тяжёлым. Ещё осенью, на Людмилином пятидесятилетии, Геннадий поправлял ей воротник перед общей фотографией, и она теперь с неприятной ясностью вспомнила движение его руки. Вероника была здесь участницей разговора, для которой возле него заранее оставили место.
— Не надо делать удивлённое лицо, — сказал он негромко, так что женщинам пришлось чуть податься к нему. Геннадий умел говорить этим тоном, будто все сложные вопросы уже разобраны, а собеседнику остаётся только не мешать. — Люди внесли деньги, хозяйство ты получила, средства на работу тебе переданы. Им теперь важно понять, когда ты начнёшь выполнять обещанное. Я потому и приехал, что мне с утра звонят.
Людмила подняла на него глаза, продолжая держать Зоину бумагу. Она слышала каждое слово, но не могла сразу соединить их с тем, что происходило в пятницу, когда они окончательно закончили раздел. Тогда Геннадий торопился, раздражался из-за очередного звонка и несколько раз повторил, что всё перечисленное в январе остаётся в силе. Людмила забрала свою папку, села в старую машину и некоторое время просто сидела за рулём, прежде чем завести двигатель. Никаких денег на содержание рынка он ей не передавал ни в тот день, ни раньше; на личный счёт тоже ничего подобного не приходило.
— Какие средства ты мне передал? — спросила она, не отводя от него взгляда. Рука с квитанцией дрогнула, и Людмила опустила её, чтобы женщины этого не увидели. — Назови, когда. Мы с тобой здесь стоим, давай сразу разберёмся.
Геннадий слегка повёл плечом, как делал всякий раз, когда она задерживала его неудобным вопросом перед посторонними. Раньше Людмила обычно замечала этот жест и откладывала разговор, чтобы не выставлять их обоих в неловком положении. Сейчас он смотрел на неё с тем же ожиданием, хотя рядом стояла другая женщина, а от Зои она только что услышала о четырёхстах тысячах, которых даже не знала. Вероника перевела взгляд с мужа на неё и поджала губы, словно Людмила нарушила какую-то очевидную договорённость. От этого захотелось заставить Геннадия повторить сказанное ещё раз, уже без привычной возможности уйти от ответа.
— Ты прекрасно знаешь, что получила при разделе, — произнёс он. Геннадий повернулся к Зое, будто дальнейшее объяснение предназначалось уже ей, а Людмила только мешала донести простую мысль. — Рынок, землю, квартиру. Я ничего у неё не отбирал. Все возможности работать есть, надо только заниматься делом.
— Квартира не оплачивает Зоин ремонт, — сказала Людмила и услышала, что голос стал громче. Она шагнула к нему, забыв о женщинах и о холодном воздухе из приоткрытой двери. — Ты сейчас сказал, что передал мне деньги на рынок. Не квартиру, не землю. Деньги. Перестань лгать и ответь, где они.
Геннадий посмотрел на неё с усталым сожалением, которое она слишком хорошо помнила по семейным ужинам, когда он хотел показать Кире, кто из родителей опять заводит ссору. Людмила почти физически ощутила прежнюю неловкость: ещё немного, и ей придётся объяснять уже не его слова, а свой тон. Он даже выждал, пока за стеклянной дверью пройдёт человек с тележкой и все снова повернутся к ним. Потом угол его рта едва заметно дрогнул, и он заговорил с той снисходительной мягкостью, от которой у неё раньше начинали гореть щёки.
— Вот опять ты кричишь, — сказал Геннадий, чуть наклонив голову. Он окинул взглядом проход, мокрый картон, Зоину папку и вернулся глазами к Людмиле. — Базарной бабе — базар. Ты же всегда хотела вернуться к своим.
Несколько секунд Людмила не могла выговорить ничего, хотя ответов в голове было слишком много. Она помнила его за первым прилавком, в продуваемой куртке, с красными от холода пальцами, помнила, как он просил её поторговать ещё час, пока сам съездит за новой партией товара. Тогда ему нравилось, что она быстро сходится с покупательницами, умеет объяснить, подобрать, уговорить человека не уходить с пустыми руками. Он звал её, если начинался трудный разговор, и после закрытия пересчитывал заработанное на их маленькой кухне. Сейчас Геннадий смотрел на неё так, будто никогда не стоял рядом, и Людмиле было особенно стыдно оттого, что она всё ещё ждала от него хотя бы смущения.
— Когда мы вдвоём здесь продавали, тебя всё устраивало, — наконец сказала она. Людмила почувствовала, как остыли пальцы, и осторожно сложила квитанцию, чтобы не порвать её по сгибу. — Ты сам просил меня выходить вместо тебя. Забыл?
— Людмила, давайте без этого, — вмешалась Вероника и положила ладонь Геннадию на рукав. Она говорила ровно, почти любезно, но смотрела на Людмилу с таким выражением, с каким делают замечание человеку, не умеющему вести себя в гостях. — Здесь люди ждут решения своих вопросов. Ваши отношения с Геной уже закончились, зачем сейчас возвращаться к тому, кто кому когда помогал?
Людмила перевела взгляд на её руку. Под манжетой пальто виднелась знакомая тёмная пуговица, которую она сама пришивала перед прошлой зимой, когда Геннадий собирался уехать и сердился, что всё приходится делать в последнюю минуту. От воспоминания стало жарко и неприятно, будто её застали за чем-то унизительным. Она не хотела рассказывать этой женщине ни о пуговице, ни о двадцати восьми годах, ни о том, сколько раз закрывала собой его раздражение перед людьми. Вероника всё равно услышала бы только жалобу бывшей жены, которая не желает смириться.
— Я спрашиваю про оплаченные места, — ответила Людмила, вернув квитанцию Зое. Теперь она старалась смотреть на бумагу и на подругу, потому что при взгляде на Геннадия снова сбивалось дыхание. — Зоя, мне нужна копия. И от остальных тоже. Я проверю, что было внесено и что осталось рынку.
— Ты только не начинай заново собирать, — быстро сказала Тамара, прижав мокрый картон к боку. Она была ниже остальных, и Людмила вдруг заметила, что женщина почти всё время смотрела не на неё, а на Геннадия, ожидая подтверждения. — Мы уже отдали. У меня таких денег второй раз нет.
— Мы Геннадию отдавали, — заметила Лида, стоявшая ближе к окну. Она поправила на плечах вязаную кофту и посмотрела на него уже без прежней готовности слушать. — Людмилы в тот день вообще не было. Может, сначала пусть покажет, что ей передал?
Геннадий резко повернул голову, но сразу сдержался. Людмила увидела это короткое движение и поняла, что Лидин вопрос ему не понравился гораздо больше её собственного. С бывшей женой можно было не считаться, можно было назвать её обиженной и крикливой; Лида говорила о своих деньгах и не собиралась выяснять, кто разрушил чужой брак. Однако остальные женщины уже переговаривались между собой, и Геннадий воспользовался этой заминкой, чтобы посмотреть на часы. Вероника чуть отступила к выходу, словно их присутствие здесь и без того затянулось.
— Разбирайтесь, — сказал он, снова обращаясь ко всем сразу. Геннадий взял лежавшую на подоконнике тонкую папку, хотя за всё время так её и не раскрыл. — Я со своей стороны всё сделал. Людмила теперь хозяйка, ей и решать, как работать дальше.
— Подожди, — произнесла Зоя, но он уже поворачивался к Веронике. Подруга сжала папку обеими руками и посмотрела вслед ему, потом на Людмилу. — Гена, ты же обещал, что до марта всё закончите. Мы потому и согласились.
Он ответил ей что-то о том, что никто не отказывается от работы, но теперь вопросы надо обсуждать с новой владелицей. Людмила слышала его голос, пока он придерживал дверь для Вероники, видела, как та перешагнула через мокрый порог и подняла воротник. На секунду ей захотелось пойти следом, остановить его уже без свидетелей и потребовать ответа так, как требовала бы ещё полгода назад, когда он поздно возвращался домой. Она осталась на месте, потому что Зоя смотрела прямо на неё, а за спиной наконец звякнули ключи Галины. В проходе сразу стало теснее и шумнее, словно уход Геннадия лишил разговор единственного человека, который до сих пор придавал ему видимость порядка.
Галина открыла кабинет и пропустила женщин вперёд, придерживая дверь коленом. Людмила вошла последней, сняла сумку с плеча и поставила возле стола, но пальто снимать не стала: в комнате было холодно, от окна тянуло сыростью. Здесь почти ничего не изменилось с января — тот же шкаф с покосившейся дверцей, тот же календарь над розеткой, на подоконнике несколько папок и пластиковый горшок, из которого торчали сухие стебли. Она помнила время, когда в этом кабинете невозможно было пройти между коробками и кто-нибудь обязательно грел чайник. Теперь женщины рассаживались молча, а Зоя осталась стоять у двери.
— За уже оплаченные месяцы второй раз денег не будет, — сказала Людмила, оглядев их. Она положила ладони на стол, почувствовав под пальцами вытертый край покрытия, и заставила себя не ускорять речь. — Мне нужны ваши квитанции. Кто может, пришлите фотографию, кто не может — принесите, Галина снимет копию. Я должна понять, на какой срок у кого оплачено.
— А до этого нам что делать? — спросила Тамара и наконец развернула свой картон. От него пахнуло мокрой бумагой, и на стол посыпались мелкие серые крошки. — Вот это стояло у стены. Я коробки подняла, а если бы не пришла в субботу пораньше, у меня бы полтовара так лежало. Нам же не квитанции сушить надо.
Людмила наклонилась к картону, потом посмотрела на Галину. Ей очень хотелось назвать день, к которому всё будет исправлено, хотя бы для того, чтобы женщины перестали ждать от неё невозможного ответа прямо сейчас. Она уже знала, как легко сказать «на этой неделе», передать вопрос Геннадию и дальше заняться тем, что он объявил более срочным. Несколько раз именно так и было, и Тамара, вероятно, помнила эти разговоры лучше неё. Людмила провела ладонью по краю стола, убирая мокрые крошки на лист ненужной бумаги, и не стала обещать дату.
— Сейчас пройдём и посмотрим, что можно сделать сегодня, — сказала она. Людмила повернулась к Галине, стараясь удержаться на самом простом и понятном. — Сначала надо убрать вещи от мокрой стены и закрыть проход там, где скользко. А по работам я отвечу, когда увижу, что уже заказано и кому платили.
Тамара недовольно поджала губы, но картон сложила. Лида спросила, можно ли прислать квитанцию вечером, когда сын поможет найти её в телефоне, и Людмила записала свой номер на обратной стороне старого объявления. Пока она писала, Зоя смотрела на её руку, и этот взгляд мешал больше всех остальных. Подруга знала её почерк, привычку дважды подчёркивать важную дату, знала, что в сумке у неё почти всегда лежит запасная ручка. Людмиле казалось, что достаточно остаться с ней вдвоём, назвать несколько простых вещей, и нынешнее отчуждение хотя бы немного отступит.
— Зой, задержись на минуту, — попросила она, когда Тамара и Лида поднялись. Людмила уже потянулась к чайнику, хотя даже не знала, есть ли в нём вода, и остановила себя на полпути. — Мне нужно с тобой поговорить. Ты же понимаешь, я впервые сегодня увидела эту оплату.
Зоя перевела взгляд на чайник, потом на открытый шкаф за Людмилиным плечом. На лице у неё появилось что-то похожее на усталость, но Людмила не успела обрадоваться: подруга прижала папку теснее и взялась за дверную ручку. Раньше она никогда не уходила, не договорив, могла стоять на пороге ещё десять минут, вспоминая то одну мелочь, то другую. Теперь слова давались ей коротко, как будто она заранее решила, сколько времени можно потратить на этот разговор. Людмила вдруг поняла, что Зоя пришла не за объяснением, которому готова поверить, а за исполнением обещания, уже считая её человеком, который от этого обещания уклоняется.
— У меня покупатели, Люд, — сказала Зоя и приоткрыла дверь. Она помедлила, всё ещё держась за ручку, словно хотела добавить что-то более личное, но передумала. — Квитанцию я пришлю. Только ты учти, я не из лишних денег платила.
Галина дождалась, пока за дверью стихнут шаги, и начала складывать оставленные на столе листы. Людмила всё ещё стояла возле чайника и смотрела на пустую чашку с отбившимся краем. Ей хотелось сесть, закрыть глаза хотя бы на несколько минут и перестать чувствовать холодную тяжесть пальто на плечах. Вместо этого она расстегнула пуговицы, повесила пальто на крючок и спросила, где лежат остальные документы. Галина молча открыла нижний ящик, достала большую связку ключей и две папки, перетянутые широкой резинкой.
— Вот от кабинета, от ворот и от подсобки, — сказала она, разложив ключи на столе. Галина говорила без прежней поспешной приветливости, но и обвинения в её голосе не было; от этого Людмиле стало чуть легче слушать. — Те, что со старой красной меткой, не берите, они от закрытого ряда. Я подпишу остальные. И мне надо сразу спросить про февральскую оплату, потому что Геннадий сказал подождать, пока всё переоформится.
Людмила подняла голову. Она ожидала неприятностей с работами, могла представить недовольство торговцев, но почему-то до этой минуты была уверена, что хотя бы с людьми, которые каждый день открывают ворота и убирают проходы, муж рассчитывался. Галина не жаловалась и не пыталась напомнить о стаже; она просто стояла рядом с ящиком, держа в руках резинку от папок, и ждала ответа. В этом ожидании не было ничего, что Людмила могла бы списать на развод, ревность или чужое влияние. Она спросила, кому ещё не заплатили, и записала названные имена, стараясь не выдавать растерянности.
— Я пока не могу назвать день, — призналась Людмила, когда Галина закончила. Ей пришлось заставить себя посмотреть женщине в лицо, потому что хотелось спрятаться за раскрытой папкой и пообещать всё уточнить потом. — Сегодня проверю, какие деньги есть и что должно прийти. Завтра скажу тебе, как будем рассчитываться. Не хочу сейчас назвать срок и снова его сорвать.
Галина кивнула, но резинку из рук не выпустила. Людмила заметила, как та потёрла большим пальцем костяшку указательного, и поняла, что её осторожный ответ почти ничего не изменил. Для неё самой это был первый день после раздела, а Галина уже не первый раз выслушивала обещание разобраться завтра. На минуту стало так стыдно, что захотелось рассказать всё: как она доверилась январским сведениям, как подписывала бумаги, как выносила из дома сумки и не могла заставить себя ещё раз начать спор. Людмила промолчала, потому что Галина пришла на работу и должна была получить за неё деньги независимо от того, насколько тяжёлым оказался чужой развод.
Они прошли по действующему проходу, где под потолком гудели лампы, а у стены действительно стояли два ведра. Тамара показывала поднятые на табуретки коробки и рассказывала, как утром вытирала пол между покупателями. Людмила слушала, спрашивала, куда можно временно переставить товар, вместе с Галиной убрала от мокрого места пустой ящик, за который легко было зацепиться ногой. На другой стороне прохода торговали носками и домашней одеждой; женщина за прилавком поздоровалась с ней, но сразу отвела глаза. Людмила знала этот взгляд, сама не раз смотрела так на людей, о которых уже услышала неприятную историю и ещё не решила, можно ли спросить прямо.
Возле закрытого ряда было темнее и холоднее. За решёткой виднелись пустые полки, свёрнутый кусок покрытия и стул, поставленный на стол сиденьем вверх. В январе Людмила тоже сюда заглядывала, обсуждала с Галиной, какие места можно будет постепенно вернуть в работу, и тогда всё выглядело трудным, но понятным. Действующие торговцы платят каждый месяц, лишние расходы убирают, свободные помещения приводят в порядок по одному — она умела работать так, без большой суммы сразу. Теперь за занятыми местами стояли люди, которым ещё год ничего не нужно было платить, а у пустых надо было сначала дать кому-то причину сюда прийти.
— Я вам осенью про этот угол писала, — негромко напомнила Галина, когда они повернули обратно. Она не смотрела на Людмилу, следя, чтобы не наступить в тёмную полосу воды у стены. — Вы тогда сказали, что с Геннадием поговорите. Я потом уже к нему ходила.
Людмила помнила то сообщение. Оно пришло, когда на оптовом складе не досчитались части заказа и она полдня провела на телефоне, а вечером Геннадий рассердился, что её опять занимают рыночные мелочи. Она действительно сказала Галине, что поговорит с мужем, потом передала ему фотографии и на этом остановилась. Сейчас Людмила не стала вспоминать вслух ни склад, ни усталость, ни его раздражение. Она попросила Галину прислать те снимки ещё раз, если они сохранились, и они некоторое время шли молча, слушая, как в соседнем проходе перекликаются продавцы.
У Зоиного места остановилась покупательница с девочкой лет восьми. Зоя развернула перед ними полотенце, предложила потрогать край, потом наклонилась к ребёнку и что-то спросила; девочка рассмеялась и спряталась за мать. Людмила помнила, как Кира точно так же пряталась за неё, когда незнакомые взрослые начинали задавать вопросы. Зоя тогда умела подойти без расспросов, показать пуговицу, дать подержать моток ленты, и дочь сама выбиралась из-за Людмилиной спины. Подруга подняла глаза, заметила её возле прохода и сразу вернулась к покупательнице, аккуратно складывая полотенце по прежним сгибам.
До обеда Людмила несколько раз возвращалась в кабинет и снова выходила к людям. Кто-то приносил квитанцию без лишних слов, кто-то начинал рассказывать о своём платеже ещё на пороге, боясь, что его не запишут. Она отмечала полученные копии, спрашивала, что именно обещал Геннадий, и старалась не спорить с фразой «вы же сами всё согласовали», хотя от неё каждый раз сжимались плечи. Постепенно выяснилось, что муж разговаривал с торговцами сам, предлагал скидку, торопил с решением и ссылался на её согласие. Галине он тоже сказал, что Людмила знает о новых условиях и сейчас занята другими вопросами, поэтому беспокоить её с каждой оплатой не нужно.
Когда в кабинете наконец никого не осталось, Людмила открыла январскую папку. На полях одного листа были её собственные пометки: возле нескольких свободных мест стояли вопросительные знаки, рядом с действующим проходом она записала, что нужно проверить в первую очередь. Бумага хранила след того спокойного, почти делового состояния, в котором она ещё могла думать о рынке как о возможной будущей работе. После разговора о разводе Людмила цеплялась за эту возможность, потому что не хотела просить Геннадия ежемесячно решать, сколько ей дать на жизнь. Она выбрала то, что знала, и не заметила, что в последние недели он уже распоряжался этим выбором за неё.
Галина принесла список действующих мест и положила рядом. Восемнадцать были отмечены как оплаченные вперёд, у двенадцати оставался прежний ежемесячный порядок; мартовские поступления по ним ожидались к десятому числу. На рабочем счёте после передачи хозяйства лежала сумма, которой не хватило бы даже на ближайшую оплату всем работникам. Людмила проверила это ещё раз, медленно переходя от одной записи к другой, хотя уже понимала, что ошибка не в чтении. Она видела перед собой занятые торговые места, слышала из прохода обычные голоса и звон тележки, но привычные ежемесячные деньги с большей части этих мест уже получил Геннадий.
— Мне завтра к кому подходить, если что-то срочное? — спросила Галина, когда Людмила закрыла папку. Она собирала со стола пустые чашки, и вопрос прозвучал почти буднично, будто речь шла только о расписании. — Он сказал, что по старым вопросам всё равно лучше ему звонить, чтобы вас пока не нагружать.
Людмила некоторое время смотрела на ключи с красной меткой. Геннадий оставил за собой удобное право объяснять людям прошлое и одновременно возложил на неё все последствия, а теперь ещё предлагал Галине продолжать обращаться к нему. Она представила, как завтра снова приедет сюда и обнаружит у кабинета женщину, уже получившую от бывшего мужа новое обещание. Впервые за день злость помогла ей закончить мысль, не возвращаясь к обиде. Людмила придвинула ключи к себе и сняла со связки те, которыми предстояло пользоваться каждый день.
— Подходи ко мне, — сказала она Галине. Людмила выбрала свободный лист и записала номер, по которому её можно было найти в любое время работы рынка. — Если вопрос касается сегодняшней работы, решаем здесь. Что-то не помним или не знаем — проверим по бумагам, но обещания людям теперь будем давать сами.
Галина убрала лист в свою тетрадь и спросила, во сколько Людмила приедет утром. Та ответила, что будет после одной поездки, и поняла, что уже мысленно собирается в загородный дом, где ещё оставались её вещи. Ей предстояло увидеть Геннадия снова, без торговцев и мокрого картона, и спросить о деньгах так, чтобы он не мог перевести разговор на чужое недовольство. Пока Людмила не знала, что именно скажет, зато знала, что сегодняшний его ответ не может остаться единственным. Перед уходом она ещё раз попросила Галину собрать все новые квитанции и записать, кому и за какой срок задержана оплата.