Развод: ты назвал меня базарной бабой?!

Людмила рассказала сначала про Зоину квитанцию, потом про остальных торговцев и про то, что Геннадий сказал у кабинета. Дочь несколько раз переспросила о сроках, взяла лежавшую на столе копию и долго смотрела на сумму. Людмила заметила, как Кира перестала поправлять съехавший рукав и замерла в неудобной позе, словно движение могло помешать понять услышанное. Когда пришлось повторить слова о базарной бабе, Людмила отвела глаза и начала расправлять пустой пакет. Кира забрала его из её рук, сложила и положила на пол, чтобы мать наконец перестала занимать пальцы.

— Он при Зое так сказал? — спросила дочь. Голос у неё стал низким и напряжённым, совсем не похожим на тот, которым она только что здоровалась в прихожей. — И при других людях? А Зоя что?

— Зоя думает, что я деньги получила, — ответила Людмила. Она смотрела на край дивана, где светлая нитка выбилась из шва, и не сразу смогла продолжить. — Она у сестры заняла на эту оплату. Вчера прислала расписку, написала, что за меня поручилась. А я даже не знала, что он им год вперёд предложил.

Кира поднялась, сходила на кухню за водой и поставила стакан возле матери. Людмила поблагодарила, но пить не стала; ей было стыдно, что дочь уже смотрит на неё с тревогой и, наверное, пытается понять, как можно было не заметить такого. Она сама весь день задавала себе этот вопрос. В январе проверила то, что ей показали, поговорила с Галиной о пустующих местах, а в феврале слишком охотно согласилась, что на рынок пока ездить не надо. Ей хотелось закончить раздел без новых унижений, и теперь об этом предстояло сказать вслух.

— Я последние недели не проверила, — призналась Людмила. Она взяла стакан обеими руками и почувствовала, что вода холоднее, чем ожидала. — Поверила, что ничего не изменилось. Он всё время торопил с вещами, с передачей дел, говорил, что опять я за старое хватаюсь. Мне уже хотелось просто уйти и перестать каждый день выяснять, что со мной не так.

Дочь села ближе, осторожно положив ладонь ей на предплечье. Людмила не сразу посмотрела на неё, потому что боялась услышать утешение, после которого станет ещё стыднее. Но Кира не сказала, что мать всё сделала правильно, и не принялась объяснять, как давно сама не доверяет отцу. Она спросила, какие сведения есть сейчас, и Людмила показала январскую папку, новые копии и записи Галины. Пока они раскладывали листы, рассказывать стало легче: у каждого неприятного вывода появлялся свой день и свой конкретный разговор, вместо одного мучительного ощущения, что её удалось обмануть во всём сразу.

— Ты сегодня у него спросила? — тихо уточнила Кира, вернув квитанцию на стол. Людмила кивнула и коротко пересказала разговор на кухне, уже без попытки смягчить сказанное. Дочь прижала губы и некоторое время молчала, потом провела ладонью по раскрытой папке, выравнивая листы. — Я не понимаю, как он может говорить, что ты должна его благодарить. Он же знает, что ты этих денег не видела.

— Знает, — ответила Людмила. Впервые за день она произнесла это без объяснений, и оттого стало особенно больно. — Он там сидел напротив меня, на нашей кухне. Даже не пытался разобраться, что я спрашиваю. Как будто главное, чтобы я наконец замолчала.

Кира обняла её неловко, сбоку, потому что между ними ещё лежала папка. Людмила прижалась щекой к дочериному виску и почувствовала знакомый запах шампуня, тёплые волосы, край воротника под ладонью. Слёзы пошли внезапно, без того напряжения, которым она удерживала их у Геннадия, и несколько минут Людмила не могла ничего сказать. Кира не торопила её, только подвинула папку, чтобы та не упала, и сидела рядом. Когда мать наконец выпрямилась, дочь протянула ей салфетку и спросила, где можно разогреть принесённую еду.

За ужином они говорили уже не только о рынке. Кира рассказала о затянувшемся рабочем дне, о человеке, который трижды менял своё решение и каждый раз делал вид, будто остальные сами всё неправильно поняли. Людмила слушала, задавала вопросы и постепенно начинала различать вкус еды, хотя сначала ела почти машинально. Ей было важно, что дочь не превратила весь вечер в наблюдение за её состоянием. Она могла быть расстроенной и всё равно оставаться матерью, которой рассказывают обычные неприятности, а не только человеком, которого сегодня надо спасать.

После ужина Кира достала телефон и нашла контакт Натальи, юриста, которую ей посоветовала коллега. Людмила сразу спросила, не знакома ли та с Геннадием, и дочь покачала головой: рекомендация не имела отношения ни к рынку, ни к их прежнему кругу. Они отправили короткое сообщение с просьбой о консультации, и Наталья ответила, что может поговорить несколько минут сейчас, а документы посмотреть на встрече. Людмила сама набрала номер, отойдя к окну. Кира осталась у стола, складывая чашки, и не пыталась говорить вместо неё.

Наталья выслушала без поспешного обещания, что всё можно быстро вернуть. Спросила, кто управлял рынком, когда люди внесли оплату, какие сведения Людмила получила перед передачей и к чему имеет доступ теперь. Людмила отвечала, иногда сверяясь с папкой, и впервые разговаривала об этом с человеком, который не предлагал сначала понять Геннадия или оценить, сколько имущества он ей оставил. Наталья объяснила, какие бумаги нужно принести, сказала, что при подтверждении обстоятельств будет основание требовать возврата средств, и отдельно предупредила, что разобраться за один вечер не получится. Работа могла оплачиваться по этапам, поэтому Людмиле не требовалось немедленно отдавать большую сумму, которой у неё не было.

Когда разговор закончился, Кира уже вымыла посуду и складывала пустые пакеты. Людмила записала время встречи и сказала дочери, что собирается продать машину. Кира подняла голову, посмотрела на лежавшие возле двери ключи и спросила, нельзя ли пока обойтись без этого. Людмила показала ей расчёт ближайших расходов, объяснила, какую часть оставит на собственную жизнь, и не стала уверять, будто решение далось легко. Дочь помолчала, потом предложила помочь с фотографиями для объявления, если мать действительно всё обдумала.

На следующий день Людмила встретилась с Натальей, передала копии и договорилась о дальнейшей работе. После обеда освободила машину от вещей, вынула из кармана сиденья старый зонт и пакет с дорожными салфетками, протёрла переднюю панель. Кира помогла выбрать фотографии, а Людмила сама отвечала тем, кто звонил по объявлению, называя известные ей недостатки и время, когда можно приехать. От некоторых предложений приходилось отказываться: люди рассчитывали, что ей нужно продать немедленно и она согласится на любую цену. Она возвращалась после этих разговоров к обычным делам рынка, чтобы не сидеть целый день с телефоном в руках.

Покупательница приехала в четверг вместе с мастером, которому доверяла. Машину искали для взрослой дочери, и женщина внимательно спрашивала о том, что Людмила могла объяснить без чужой помощи: как заводится в холод, когда меняли необходимое, что давно просится в ремонт. Осмотр занял больше времени, чем она ожидала, но торг закончился на пятистах сорока тысячах, и Людмила согласилась. Когда всё было оформлено, она забрала оставшийся в салоне зонт, передала ключи и ещё раз показала, как закрывается капот. Покупательница поблагодарила её, а Людмила отошла к краю стоянки, придерживая сумку и не зная, куда деть руку, которая по привычке искала ключи в кармане.

Домой она возвращалась с пересадкой. В автобусе было тесно, зонт мешал, и приходилось держать его вертикально между коленями, пока над головой покачивалась чужая хозяйственная сумка. Людмила смотрела в запотевшее окно и думала о том, что завтра придётся выйти раньше, чтобы успеть на рынок. Жалеть себя в этот момент было легче, чем утром, когда она показывала машину, но дома её ждали записи Галины и назначенные платежи. Она достала телефон, проверила поступление ещё раз и написала администратору, что продажа состоялась.

Из полученного Людмила оставила сто сорок тысяч на свою жизнь в ближайшие месяцы, остальное внесла на рабочий счёт рынка. Вместе с Галиной они заранее обозначили, что это её личные деньги, переданные хозяйству, и сумма сохранилась в учёте отдельно от платежей торговцев. Теперь можно было начинать рассчитываться с задержанной оплатой и выполнять ограниченный перечень необходимых работ, не трогая запас, оставленный на квартиру и еду. Людмила несколько раз пересмотрела остаток на личном счёте, прежде чем закрыть телефон. Ей всё ещё казалось, что она должна отдать больше, но возвращаться к решению, после которого самой нечем будет жить, она не стала.

Геннадий позвонил, когда она сидела за кухонным столом и отмечала рядом с ближайшими расходами, что уже обеспечено. Его имя появилось на экране так привычно, что Людмила сначала потянулась ответить, не успев вспомнить последние дни. Потом положила ручку, отодвинула листы и приняла звонок. На другом конце было тихо, и по голосу она поняла, что он находится один. Геннадий спросил о машине, объяснив, что видел объявление, а теперь оно исчезло.

— Продала, — ответила Людмила, глядя на оставшийся возле двери зонт. Ей не хотелось рассказывать ему ни о покупательнице, ни о поездке в автобусе, ни о том, как трудно было согласиться с ценой. — Деньги на первые расходы внесла. Я сейчас занята расчётами, ты по какому вопросу?

— Вот об этом и хотел поговорить, — сказал Геннадий. Он говорил мягче, чем на кухне, и Людмила невольно выпрямилась, узнавая интонацию, с которой он обычно предлагал закончить неприятную ссору. — Ты уже машину продаёшь, дальше что? Я могу тебе каждый месяц тридцать тысяч давать. На жизнь будет, не придётся так выворачиваться.

Людмила некоторое время молчала. Она только что оставила себе ограниченный запас, считала каждую ближайшую выплату и знала, насколько удобнее было бы иметь ещё одно регулярное поступление. После продажи машины такие слова должны были принести облегчение, и ей стало неприятно оттого, что первая реакция действительно была похожа на него. Геннадий умел выбирать момент, когда предложение выглядело заботой. Людмила повернула лежавший перед ней лист и увидела в верхней строке имя Галины, которой уже несколько дней не могла назвать твёрдый день оплаты.

— Что ты за это хочешь? — спросила она. Голос прозвучал устало, и Людмила подтянула к себе стул, чтобы не сидеть на самом краю. — Просто скажи сразу, Гена. Мы уже достаточно поговорили вокруг.

— Чтобы ты перестала устраивать эту историю с деньгами рынка, — ответил он после короткой паузы. Мягкость в голосе ещё сохранялась, но слова пошли быстрее, будто теперь можно было наконец говорить о главном. — Не ходила по людям, не собирала против меня бумаги. Мы разделились, у каждого своё. Я тебе помогаю, ты живёшь спокойно.

Людмила посмотрела на две чашки, стоявшие на полке, и задержалась глазами на синей, привезённой из дома. Ещё во вторник она сидела напротив него и ждала, что он хотя бы признает её право спросить о пропавших средствах. Теперь он предлагал ей небольшую сумму каждый месяц и рассчитывал, что ради неё она перестанет выяснять, что произошло с деньгами восемнадцати торговцев. Ей не требовалось придумывать ответ немедленно, и она позволила себе несколько секунд молчания. Геннадий не выдержал первым и спросил, слышит ли она его.

— Слышу, — ответила Людмила. Она положила ладонь на лист с расчётами, чтобы перестать теребить его край. — Содержание мне не нужно. Возвратом денег рынка я буду заниматься, и прекращать это в обмен на твои переводы не собираюсь.

Геннадий заговорил раздражённо, напомнил о проданной машине и о том, что Людмила сама создаёт себе трудности. Она выслушала несколько фраз, потом сказала, что предложение поняла и ответ уже дала. На этот раз ей удалось закончить разговор, не объясняя заново ни Зоину расписку, ни февральскую оплату, ни собственный выбор. После звонка Людмила некоторое время сидела, прижав телефон к столу, и чувствовала, как постепенно отпускает напряжение в плечах. Отказ не прибавил денег и не сделал предстоящую неделю легче, но возвращаться к разговору ей не хотелось.

Сообщение Галины пришло через несколько минут. Та подтвердила поступление и написала, что утром подготовит оплату людям в согласованном порядке, а копии, о которых просила Наталья, уже сложены в кабинете. Людмила перечитала сообщение, ответила, во сколько приедет, и только после этого убрала листы в папку. На завтра нужно было поставить будильник раньше, чем обычно: машины у неё больше не было, а до рынка предстояло ехать на автобусе. Она приготовила одежду, положила возле сумки нужные ключи и пошла разогревать оставшийся ужин, пока телефон лежал на столе экраном вниз.

Глава сохранена отдельно: . В ней завершены события вторника–четверга первой мартовской недели.