Билеты в ад

Мия остановилась посреди этого белого безмолвия, её дыхание звучало громко и неровно. Адреналин, заставивший её дойти сюда, начал отступать, оставляя после себя леденящую пустоту и нарастающую, ядовитую волну гнева. Он жив. Он посмел инсценировать свою смерть. Он бросил её в эту ложную жизнь траура и обрек на судьбу вдовы, заставил пройти через расследование, через пустоту, через боль, которая, как теперь выяснялось, была абсолютно бессмысленной. А теперь, когда она наконец-то нашла в себе силы сделать шаг к счастью, он материализовался из небытия, чтобы отнять и это.

Её руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, и эта боль, острая и реальная, отрезвляла девушку. Нет. Она не позволит ему это сделать. Не позволит снова загнать себя в клетку. Она не та запуганная девчушка, вышедшая замуж по приказу отца. Она пережила его смерть. Она стала детективом. Она научилась смотреть в глаза опасности. И сейчас, в этой пустой, безлюдной комнате, она решила: она даст ему отпор. Скажет ему всё, что копилось годами. Наглость его появления, его властный тон в сообщении — это было слишком. Он должен был объясниться. Он должен был упасть на колени с извинениями, а не отдавать приказы.

Мия выпрямила спину, подняла подбородок. Собралась с мыслями, готовя речь. «Как ты посмел?», «Ты мёртв для всего мира и для меня в том числе», «Наши отношения закончились в день твоей мнимой смерти». Она повторяла эти фразы про себя, наполняя их силой, пытаясь заглушить дрожь в коленях.

Тишину нарушил лёгкий скрип. Не дверь в приёмную. Другой двери — той, что вела, предположительно, в подсобное помещение или кабинет врача. Она была приоткрыта, и теперь распахнулась полностью.

Адриан вышел оттуда бесшумно, словно призрак. Он уже снял камуфляжную куртку, остался в серой, обтягивающей футболке, подчёркивавшей рельеф плеч и груди. На поясе — кобура с пистолетом. Он закрыл дверь за собой, повернул ключ, положил его в карман. Всё это он делал не глядя на неё, как будто она была частью обстановки, которую нужно было исследовать. И только покончив со всеми дверями, Адриан поднял на неё глаза.

И вся её решимость, все приготовленные гневные слова рассыпались в прах. Не потому, что она испугалась. Потому что в его взгляде не было ничего из того, на что она рассчитывала. Ни тени вины, смущения, раскаяния. Даже той холодной ярости, которую она видела в зале, сейчас не было. Было что-то гораздо более страшное — абсолютная, непоколебимая уверенность. Уверенность хищника, который вернулся на свою территорию и нашёл на ней чужака. И сейчас он собирался восстановить порядок.

Он не стал ничего говорить. Медленно, с небрежной грацией крупной кошки, он пересёк комнату. Его шаги по линолеуму были бесшумными. Мия застыла, её тело напряглось для борьбы или бегства, но он прошёл мимо к стойке, прислонился к ней, скрестив руки на груди. И только тогда его взгляд скользнул по девушке с головы до ног — медленный, оценивающий, как будто он проверял состояние своего имущества после длительной сдачи в аренду.

— Ну что, — наконец произнёс он. Его голос был тем же бархатным баритоном, но теперь в нём появились новые тона — хрипловатые, искалеченные песком и дымом. — Объясни мне. Объясни, как ты, будучи моей женой, оказалась здесь, в обнимку с моим лучшим другом.

Это был не вопрос. Адриан требовал отчет с неверной супруги тоном, каким он говорил с подчинёнными, допустившими промах. Такая позиция Адриана в этой ситуации вывела её из ступора.

— Твоей женой? — её собственный голос прозвучал резко, срываясь на высокой ноте. — Ты мёртв, Адриан. Три года как мёртв. Я тебя похоронила.

— Детали, — он отмахнулся, как от назойливой мухи. — Я задал конкретный вопрос. Ты и Артур. Как давно это продолжается?

Её гнев, наконец, прорвался наружу.

— Это не твоё дело! Ты не имеешь права! Ты солгал мне. Ты солгал всем! Зачем? Ради этой… этой игры в солдатики? — она махнула рукой в сторону его камуфляжа.

Он не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым. Мужчина просто оттолкнулся от стойки и сделал шаг к ней. Она инстинктивно отступила, пока её пятки не упёрлись в стену. Пространство комнаты, секунду назад казавшееся пустым, теперь сжалось до размеров клетки. Он подошёл вплотную, не касаясь Мии, но его тело излучало такое плотное, агрессивное тепло, что её кожа заныла.

— Ты права, — тихо сказал он, и его дыхание коснулось её лба. — Это не игра. Это война. А на войне есть потери и… стратегические отступления. Моя смерть была необходима. Для дела. Для нашего будущего.

— Нашего? — она фыркнула, пытаясь скрыть охватившую её дрожь. — У нас нет никакого «нашего». Ты выбрал свой путь. Один. Оставив меня разбираться с последствиями.

— Я всегда заботился о тебе. Все счета оплачены, значительная часть моей компании принадлежит тебе. Ты не нуждалась.

— Я нуждалась в правде! — выкрикнула она.

Наконец, Адриан улыбнулся. Это была не та улыбка, что раньше, — блестящая, демонстративная. Это было холодное, безрадостное растяжение губ.

— Правда, — повторил он, как странное слово. — Правда — это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Особенно ты, Мия. Ты должна помнить наше соглашение. Ты, лучше чем кто-либо, должна понимать, почему некоторые вещи нужно скрывать.

«Соглашение». Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и многослойное. Оно отозвалось эхом в её памяти не конкретным воспоминанием, а чувством — тёмным, вытесненным, связанным со страхом и обязательствами, о которых она никогда ни с кем не говорила. С тем, что всегда висело между ними невысказанным.

Он не стал ждать её ответа. Его рука, быстрая и точная, как удар змеи, вцепилась ей в подбородок, прижав голову к стене. Не больно, но и не с нежностью и трепетом разлуки. Просто твёрдо и безвозвратно.

— Молчи, — скомандовал он шёпотом. — Тебе не нужно говорить. Тебе нужно вспомнить. Кто ты. Чья ты.

Мужчина нависал над Мией. Она зажмурилась, пыталась отвернуться. Но его губы нашли её не для поцелуя, а для маркировки. Он прижался к её губам с такой силой, что её зубы вонзились в внутреннюю сторону её же губы, и во рту появился солоноватый привкус крови. Это был акт не страсти, а владения. Он вёл себя как животное, помечающее территорию своим запахом. Его язык грубо вторгся в её рот, исследуя, утверждая своё право. Она попыталась оттолкнуть его, но его свободная рука обхватила её за талию, прижала к себе так, что рёбра затрещали. Она почувствовала под тонкой тканью его брюк твёрдую, безжалостную эрекцию. В его действиях не было ни желания, ни тоски по супруге. Адриан демонстрировал свою силу.

Он оторвался от её губ, его дыхание стало прерывистым, горячим. Мужчина переместил поцелуи на её шею, на место под ухом, куда он всегда целовал её, когда хотел продемонстрировать свою власть даже в интимном моменте.

— Ты всё ещё моя жена, — бормотал он между влажными, жадными прикосновениями. — По закону. По факту. Он… Артур… он временное утешение. Заблудшая овечка, которую ты пожалела. Но игра в милосердие окончена.

Его рука соскользнула с её талии, проскользнула под край её футболки, ладонь, шершавая и горячая, прижалась к обнажённой коже живота. Она вздрогнула, не от возбуждения, а от ужасного, унизительного воспоминания. Его прикосновения всегда были такими — не лаской, а инвентаризацией. Как будто он проверял, не повреждено ли его имущество.

— Наше соглашение в силе, — прошептал он ей на ухо, и его голос приобрёл низкие, угрожающие вибрации. — Ты ведь помнишь, что случилось с теми, кто пытался его нарушить? Помнишь, что стоит на кону? Не только твоя репутация. Не только твой покой. Жизни, Мия. Конкретные жизни.

Лёд пронзил её до самого позвоночника. «Соглашение». Снова это слово. И «те, кто пытался его нарушить». В памяти всплыл обрывок: смутный разговор на ранних этапах брака, когда Адриан вёл какие-то тёмные переговоры с ее отцом и Николасом Рейганом. Она тогда подслушала обрывок фразы: «…она наша страховка. Пока она здесь, с ним, все молчат». Она не поняла смысла тогда. Подумала, что речь о бизнесе. А потом был инцидент с бухгалтером, который вдруг уволился и бесследно исчез. Адриан сказал: «Он нарушил соглашение. Не жалей о нём».

И теперь этот призрак прошлого встал между ними. Он намекал на что-то огромное и ужасное, на сеть, в которой она была не просто женой, а заложником, пешкой, «страховкой».

— Я ничего не помню, — выдавила она, пытаясь вырваться. — Ты говоришь загадками, которые уже никто не хочет разгадывать.

— Не загадки, — он резко отстранился, его глаза пылали золотым огнем. — Факты. И вот ещё один факт: твоё тело помнит. Оно помнит, кому принадлежит.

Он снова прижал её к стене, но теперь его движения стали целенаправленными, безжалостными. Его рука на животе рванула вниз, расстёгивая пуговицу её джинсов, молния разошлась с резким звуком. Она вскрикнула, пытаясь схватить его за запястье, но он легко отмахнулся.

— Не сопротивляйся. Ты только сделаешь больно себе. А я… — он прижался к ней всем телом, и она почувствовала его твёрдую, неумолимую готовность через слои ткани, — я просто напомню тебе. Напомню, что всё, что тебе давал он, — это жалкая пародия. Суррогат. Настоящее — здесь и сейчас. Осознай то, что ты принадлежишь тому, кто сильнее. Кто не боится ни смерти, ни закона. Кто есть сама бесконечность.

Он не стал раздевать её дальше. Не стал создавать иллюзию любовной игры. Он просто освободил себя и, приподняв её, прижав к стене, вошёл в неё одним резким, болезненным толчком. Она закричала, но звук заглушил его ладонь, грубо прижатая к её рту. Её глаза широко распахнулись от шока и боли. Не физической — тело, к её ужасу, начало привычно приспосабливаться, предавая её. Боль была от осознания полной, абсолютной потери контроля. От того, что он мог сделать с ней всё что угодно здесь, в этом стерильном белом боксе, и никто не придёт на помощь.

Он двигался внутри неё с той же методичной, безэмоциональной жестокостью, что и в их браке. Но теперь в этом было дополнительное измерение — наказание. Каждый толчок был утверждением его права. Каждое движение говорило: «Ты моя. Он лишь пользовался тем, что всегда принадлежало мне». Он смотрел ей в глаза, не отрываясь, и в его взгляде не было ни тени наслаждения. Была только холодная, удовлетворённая ярость и абсолютная власть.

Она перестала бороться. Её тело обмякло, повисло на его руках. Она отключилась, ушла вглубь себя, в то самое место, куда пряталась все эти годы. Смотрела поверх его плеча на безупречно белую стену, на трещинку в штукатурке, принимающую в её воспалённом сознании очертания знака бесконечности.

Его кульминация наступила быстро, с тихим, сдавленным рыком у неё в ухе. Он не издавал громких звуков, никогда. Даже в этом он контролировал всё. Адриан замер на мгновение, всё ещё внутри неё, его тело напряглось, потом расслабилось. Он отстранился, опустил её на пол. Её ноги подкосились, и она едва удержалась, схватившись за подоконник.

Мужчина привёл себя в порядок с той же небрежной эффективностью, с какой разблокировал дверь. Потом посмотрел на неё, как смотрят на выполненную работу.

— Вот видишь, — сказал он, его голос снова стал ровным, деловым. — Ничего не изменилось. Ты всё та же. И правила — те же.

Адриан подошёл к раковине, умыл лицо и руки, вытерся бумажным полотенцем. Мия стояла, прижавшись к стене, пытаясь стянуть с себя ощущение его вторжения, его запаха, его власти. Она чувствовала себя осквернённой, разбитой, но где-то в глубине, под шоком, тлел уголёк ярости. Ярости, которая теперь знала своего врага в лицо.

— Теперь о правилах на ближайшее будущее, — начал он, подойдя к ней, но не касаясь. — Ты будешь приходить, когда я скажу. Будешь делать, что я скажу. И будешь молчать. Для всех, особенно для него, ты — всё та же потрясённая происходящим женщина, которая боится беспорядков. Ни слова о том, что ты приходишь ко мне. Ни намёка.

— А если я откажусь? — прошептала она, глядя в пол.

— Тогда ты подпишешь ему смертный приговор, — ответил он без паузы. — Сегодня вечером, когда вас переведут в общий зал для ночлега, ты порвёшь с ним. Публично. Придумай причину. Скажешь, что он слабак, что он не может тебя защитить. Что ты поняла, что всё ещё любишь меня, своего мужа, и не можешь быть с другим. Что угодно. Но это должно быть жестоко, убедительно и на глазах у как можно большего числа людей.

У неё перехватило дыхание.

— Я не сделаю этого.

— Сделаешь. — Адриан наклонился к ней, и в его глазах она увидела не угрозу, а констатацию. — Или завтра утром его найдут с ножом в груди в туалете терминала. Самодельное оружие. Местный грабитель, воспользовавшийся хаосом. Трагический инцидент. Уверяю тебя, мои люди проворачивали операции и почище. И никто даже бровью не поведет. Ты останешься одна. Снова. Но на этот раз — по-настоящему. И со знанием, что это ты его убила.

Мужчина говорил тихо, спокойно, как врач, описывающий симптомы смертельной болезни. В каждой фразе чувствовалась неоспоримая правда. Он мог это сделать. Адриан и здесь был властью.

— Зачем тебе это? — голос её сорвался. — Зачем мучить его? Что он тебе сделал?

— Он занял моё место, — просто сказал Адриан. — И я не терплю чужаков в своём доме. Даже если этот дом — моя жена. Теперь у тебя есть выбор, Мия. Его жизнь или твоя гордость. Хотя, — он усмехнулся, — какая уж там гордость после всего, что было между нами? После нашего «соглашения»?

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.

— О, и ещё кое-что. Забудь о дневнике твоей матери. И о запонках, и о всех этих детских играх в частного детектива. Ты лезешь не в своё дело. И твой журналист-приятель Кайл… — он обернулся, и на его лице впервые появилось что-то похожее на живую эмоцию — предвкушение. — Он уже получил предупреждение. Следующее будет последним. Подумай об этом, когда будешь целовать своего Артура на прощание. Каждый твой шаг в сторону прошлого приближает его к могиле. И не только его.

Он вышел, мягко закрыв дверь. Звук щелчка замка прозвучал громче выстрела.

Мия медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Тело ныло, губы распухли, внутри всё горело от унижения и ярости. Но хуже всего было другое — холодное, тошнотворное понимание. Он не просто вернулся. Он никогда и не уходил. Он наблюдал. Контролировал. Он знал про дневник. Про Кайла. Он знал всё.

И теперь у неё не было выбора. Чтобы спасти Арта, ей нужно было стать орудием в руках Адриана. Разрушить то, что они с таким трудом начали строить. И сделать это так, чтобы Арт возненавидел её. Чтобы он ушёл, но, чтобы он остался жив.

Слезы, наконец, хлынули из её глаз — беззвучные, горькие. Мия плакала не от страха за себя. Она плакала от предстоящей боли, которую должна будет причинить единственному человеку, который любил её по-настоящему. И от осознания того, что клетка, из которой она думала, что сбежала, оказалась намного больше и прочнее. Она охватывала не только её, но и всех, кого она могла полюбить.

В кармане её джинсов снова завибрировал телефон. Новое сообщение в том же защищённом приложении. Всего два слова:

Сегодня. 22:00.

Приговор был вынесен. Оставалось только привести его в исполнение.