Наследница пламени

Запах кофе.

Такой знакомый. Такой родной, что у меня защипало в носу. Горьковатый, с лёгкой кислинкой — тот самый дешёвый автоматный кофе из ординаторской, который мы все ругали, но пили литрами. Потому что без него здесь не выжить.

— Алин, ты моя спасительница!

Кто‑то выхватил у меня вторую чашку. Я обернулась и увидела Наташу — медсестру из реанимации, вечно взлохмаченную, с тёмными кругами под глазами и бесконечным запасом оптимизма, который меня всегда поражал. Как у неё это получалось после стольких смен?

— Там такой разнос был от заведующей, ты не представляешь! — тараторила Наташа, обжигаясь кофе. — Говорит, санитарный журнал не по форме заполнен! А я, между прочим, три смены подряд, у меня пациент из двадцать третьей палаты чуть не…

Я слушала вполуха и улыбалась. Гул больницы — приглушённые шаги по линолеуму, сигналы капельниц, далёкое покашливание, чей‑то плач из детского отделения этажом ниже — обволакивал меня, как тёплое одеяло. Я дома. Конечно, я дома. Где же ещё мне быть?

— А помнишь того пациента с аппендицитом, который требовал только профессора? — Наташа хохотнула, и я машинально кивнула, хотя не помнила никакого пациента. — Его потом оперировал наш интерн, так он орал, что его зарезать хотят! Представляешь?

Я рассмеялась. Смех вышел лёгким, непринуждённым. Настоящим. Я отпила кофе — обжигающе горячий, чуть сладковатый, с привкусом пластикового стаканчика. Совсем не такой, как в…

Мысль оборвалась. Не такой, как где?

— Наташ, я сейчас, — бросила я и пошла к туалету. Мне просто нужно было умыться. Смыть с себя эту странную, липкую, ниоткуда взявшуюся дрожь. Этот холодок между лопаток, от которого волоски на затылке вставали дыбом.

Я толкнула дверь. Белый кафель, резкий свет ламп дневного освещения, зеркало над раковиной в подтёках известкового налёта. Всё как всегда. Всё правильно.

Я подошла к раковине, пустила холодную воду. Ладони коснулись ледяной жидкости, и на секунду мне показалось, что вместо воды я чувствую… песок? Мелкий, горячий, сыпучий. Он сыпался сквозь пальцы, обжигал, царапал кожу…

Я тряхнула головой и подняла глаза на своё отражение.

Всё было как обычно. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, под глазами тени от недосыпа, на губах — остатки улыбки. Обычное лицо. Моё лицо.

А потом свет в моих глазах дрогнул.

В самую последнюю секунду, когда я уже хотела отвернуться, мои собственные зрачки полыхнули золотом. Яркой, горячей вспышкой. Как расплавленный металл. Как…

Как у него.

Сердце пропустило удар.

Я вцепилась в край раковины, подалась вперёд, вглядываясь до рези в глазах. Нет, показалось. Просто блик. Просто усталость. Я провела ладонью по лицу, стирая наваждение. Пальцы дрожали.

— Дура, — прошептала я собственному отражению. — Переработала ты. Совсем едет крыша.

Я не договорила.

Потому что за моей спиной, в зеркале, начал сгущаться мрак.

Он не наползал от двери, не выползал из углов. Он проступал сквозь белые больничные стены, как чернила сквозь тонкую бумагу. Медленно, неумолимо, жадно. Он впитывал свет ламп, звуки, само пространство. И в глубине этой абсолютной, живой черноты кто‑то был. Я не видела лица, не видела фигуры. Я чувствовала это той самой частью себя, которой не должно было существовать в этом мире, в этой реальности, в этом сне.

Тьма смотрела на меня. И в этом взгляде не было ничего, кроме голодного ожидания. Она не звала меня, не тянулась — она просто знала, что я уже принадлежу ей. Что я уже сделала шаг. Что я отдала…

«Цена была велика… Счёт будет предъявлен…»

— Нет! — Я рванулась от зеркала, но пол под ногами исчез.

Я падала в эту тьму, чувствуя, как холод сдавливает грудь, вымораживает лёгкие, добирается до самого сердца. Я попыталась закричать, но тьма заткнула мне рот…

Я распахнула глаза.

Тьма никуда не делась. Она висела передо мной — плотная, непроглядная, живая. Сердце колотилось где‑то в горле, грозя разорваться. Я не могла вздохнуть, не могла пошевелиться. В ушах стоял гул собственной крови, и этот гул заглушал всё.

Где я? Где я, где я, где я…

Я заставила себя моргнуть. Раз, другой. Третий. Ледяной ужас сна начал понемногу отпускать, и реальность вползала в сознание кусочками, осколками, как вода в тонущий корабль.

Это не больница. Здесь пахнет иначе. Пылью. Старым камнем. Сухими травами и ещё чем‑то… железом? Или кровью? Запёкшейся, старой кровью.

Я лежу на чём‑то относительно мягком. Лежанка? Одеяла, сложенные в несколько слоёв? Под спиной чувствуется твёрдый пол — каменный, холодный даже сквозь подстилку.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Только стук моего собственного сердца, медленно, очень медленно приходящий в норму. Бух… бух… бух…

Сердце. Оно бьётся. Я жива.

Мысль пришла откуда‑то издалека и тут же потянула за собой другую, более отчётливую, более страшную и одновременно самую важную:

Каэль.

Я судорожно втянула воздух и тут же закашлялась — в горле пересохло, саднило так, будто я битый час кричала. Или кричала не я, а внутри меня. Но вместе с кашлем пришло и ощущение его.

Связь.

Она была здесь. Не та, прежняя, крепкая и ровная, как натянутая струна. Теперь она ощущалась иначе — глубже, неразрывнее. Будто моя собственная нервная система теперь была продолжением его нервной системы. Будто моя кровь текла в его жилах, а его — в моих. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют биение пульса в собственных венах — не задумываясь, не анализируя, просто зная.

Жив. Он жив.

И спит. Спит тем глубоким, целительным сном, в который я его и погрузила. Я чувствовала тяжесть этого сна, его глухую, слепую глубину. И усталость. Боже, как он устал. Как мы оба устали.

Воспоминания хлынули лавиной, сшибая с ног, затапливая лёгкие.

Маэлгор. Чёрный клинок. Золотой свет, утекающий из груди Каэля, как вода из разбитого кувшина. Его глаза, умоляющие меня не соглашаться на сделку. А потом — пустота. И боль. Нет, не боль — агония, когда я вцепилась в эту пустоту, в этот зияющий разрыв его существа, и начала сшивать его собой. Своей волей. Своей жизнью. Своей душой.

Я попыталась приподняться на локте и едва не задохнулась от резкой слабости, пронзившей всё тело. Меня выкручивало, мышцы дрожали мелкой противной дрожью, в висках пульсировала тупая боль. Было такое чувство, будто из меня вынули все кости, а потом вставили обратно, но перепутали местами. И забыли вставить пару штук.

Я всё же села, хватаясь за что‑то твёрдое рукой. Пальцы наткнулись на грубую ткань, край лежанки. Ногти были грязными, с засохшей кровью под ногтями. Моя кровь.

И только тогда я наконец начала различать очертания вокруг.

Я в комнате. В той самой комнате в Гааль‑Нуре, где на нас напали. Смутный, призрачный свет просачивался откуда‑то сбоку — может, с улицы, сквозь щель в ставнях, а может, просто глаза привыкли к темноте. Тени лежали густо, как чернила, но я уже видела очертания стола, брошенной на пол сумки, опрокинутого стула.

Я перевела взгляд в сторону и замерла.

Рядом с лежанкой, на полу, сидел Каэль.

Он был не на лежанке. Он сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене, вытянув длинные ноги. Его голова была запрокинута, тёмные волосы разметались по лицу, глаза закрыты, грудь мерно вздымалась во сне. Даже в темноте я видела, как он бледен. Видела тени, залёгшие под глазами. Видела тонкую полоску шрама, проступающую сквозь разорванную рубашку на груди — там, где был удар клинка. Шрам в форме драконьего глаза.

Но жив.

Жив.

У меня перехватило дыхание. Не от слабости — от облегчения. Такого острого, такого всепоглощающего, что на глаза навернулись слёзы. Я протянула руку, чтобы коснуться его, провести пальцами по щеке, убедиться, что он тёплый, настоящий…

Пальцы дрогнули в миллиметре от его кожи.

Мне вдруг стало страшно. А что, если он не проснётся? Что, если я отдала всё, но этого оказалось недостаточно? Что, если та чернота, что приснилась мне — это не просто сон, а предупреждение? Что, если моя цена уже уплачена, а его — ещё нет?

Я убрала руку и прижала ладонь к собственной груди, пытаясь унять сердцебиение. И в этот момент мои пальцы наткнулись на что‑то мокрое. Липкое. Засохшее.

Я опустила взгляд.

Моя одежда — то самое платье, что подарил мне Каэль в этом городе, простое хлопковое, с цветочным узором — было пропитано кровью. Засохшей, бурой, превратившей весёлые цветочки в жуткое месиво. Собственная кровь. Я провела рукой по лицу и почувствовала корку запёкшейся крови под носом, на щеках, на подбородке. В ушах саднило, будто их драили наждачкой.

Я выглядела так, будто пережила пытку.

«Так и было», — подумала я отстранённо, глядя на свои руки. Я и была пыткой. Я зашивала его собой. Клетка за клеткой. Вдох за вдохом.

Внезапно острая, режущая боль пронзила глазницы. Я зажмурилась и схватилась за лицо, подавив крик. Боль была странной — не физической, нет. Она жгла изнутри, из самой глубины глазных яблок, заставляя видеть даже сквозь сомкнутые веки не тьму, а пляшущие золотые искры. Тысячи золотых искр, кружащихся в бешеном танце.

Вспышка.

Слово Хранителя Тишины, эхом отдающееся в черепе: «Ты — мост».

Взгляд Маэлгора перед тем, как он исчез: смесь бешенства и… удовлетворения? Словно он уже добился своего. Словно мой выбор был именно тем, на который он и рассчитывал.

И, наконец, отражение в луже собственной крови на каменном полу: два глаза, смотрящие на меня снизу вверх. Один — мой, обычный, серо‑голубой, с расширенным от ужаса зрачком. И второй — полыхающий золотом, с вертикальным зрачком, смотрящий оттуда, из лужи, на меня настоящую.

Мой глаз.

Я распахнула глаза.

Боль утихла, оставив после себя только пульсирующее тепло. Я снова посмотрела на спящего Каэля, и меня захлестнуло ледяной волной нового, самого страшного понимания.

Я чувствовала его. Чувствовала каждой клеткой. Его сон, его усталость, его медленно возвращающиеся силы. Но и внутри себя я чувствовала что‑то ещё. Что‑то чуждое и одновременно такое родное. Тяжёлое, горячее, дремлющее в самой глубине моего существа, свернувшееся там клубком, как зверь в спячке. То, чего раньше не было. Никогда. Часть его, ставшая частью меня.

Золотой свет. Драконий глаз.

Я поднесла дрожащую руку к лицу, коснулась уголка глаза. Кожа была горячей. Обычной. Но я знала. Знала так же точно, как знала, что Каэль жив. Там, в глубине зрачка, теперь спал дракон. Не тот, огромный, с чешуёй и крыльями. Другой. Более древний. Более страшный.

Цена была уплачена. Счёт предъявлен.

Я смотрела на мужчину, ради которого только что умерла и родилась заново, и впервые в жизни не знала, кем я теперь стала. Человеком? Целителем? Хранителем?

Или чем‑то, чему ещё даже не придумано название.

Я перевела взгляд в угол комнаты, туда, где тьма казалась особенно густой, особенно плотной. Сердце снова пропустило удар, но теперь — от другого чувства. Не от страха перед тьмой из сна. От чего‑то более примитивного. Более древнего.

Тьма была просто тьмой. Тишина — просто тишиной.

Пока.

Но внутри меня, в самой глубине, что‑то согласно шевельнулось. Что‑то, что знало об этой тьме больше, чем я. Что‑то, что ждало.

Я медленно выдохнула, обхватила себя руками и, не в силах больше бороться ни с болью, ни с осознанием, ни с дрожью, опустила голову, уткнувшись лбом в колени. Грязные, спутанные волосы упали на лицо, закрывая от мира.

Я сидела на лежанке в темноте, в пропитанной кровью одежде, в паре метров от спящего дракона, внутри которого теперь горела и моя собственная искра. И эта искра жгла меня изнутри, требуя выхода, требуя ответов, требуя признания.

Золотой отсвет в моих зрачках не погас. Он лишь затаился, ожидая своего часа.

Снаружи, над спящим городом Гааль‑Нур, медленно занимался рассвет. Холодный, равнодушный, серый. Он не сулил ничего хорошего. Он просто был.

Глава 2

Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Я потеряла счёт времени, сидя в темноте, прижимаясь лбом к коленям и слушая дыхание Каэля. Ровное. Глубокое. Живое. Только это и удерживало меня от того, чтобы провалиться обратно в беспамятство.

В комнате было тихо. Слишком тихо для города, который днём казался таким шумным. Наверное, ночь всё ещё держала Гааль‑Нур в своих руках. Или утро только‑только начинало красться по узким улочкам.

Мои веки слипались. Тело требовало отдыха с той настойчивостью, с какой утопающий требует воздуха. Но я боялась закрыть глаза. Боялась, что стоит мне снова провалиться в сон, как та тьма из зеркала вернётся. Дотянется. Заберёт.

Поэтому я просто сидела и смотрела на Каэля. Считала его вдохи. Вслушивалась в его пульс через нашу связь.

И размышляла о том, что теперь во мне живёт дракон.

Звучало как бред сумасшедшей. Как строка из дешёвого фэнтези, которое я никогда не читала, потому что в медицинском на это просто не было времени. Но реальность, в которой я оказалась, уже давно переплюнула любую фантастику.

Я поднесла руку к лицу и уставилась на свои пальцы в тусклом свете. Обычные пальцы. Грязные, в засохшей крови, с обломанными ногтями. Но теперь я чувствовала каждую косточку, каждую фалангу так остро, будто видела их под микроскопом. Я чувствовала кровь, бегущую по венам. Чувствовала, как она нагревается, когда я задерживаю дыхание. Чувствовала…

Тук.

Я замерла.

Тук.

Это было не моё сердце. И не сердце Каэля. Это было что‑то другое. Глубже. Ритмичнее. Оно пульсировало где‑то в районе солнечного сплетения, тяжёлое и горячее, как второе сердце. То, которого раньше не было.

Тук. Тук. Тук.

Я прижала ладонь к животу, и мне показалось, что под кожей действительно бьётся ещё один пульс. Медленный. Могучий. Древний.

— Что ты такое? — прошептала я в темноту, обращаясь то ли к себе, то ли к тому, что теперь жило внутри меня.

Ответа не было. Конечно, не было. Чудовища внутри меня ещё не научились говорить. Пока.

И в этот момент дверь открылась.

Я вздрогнула так сильно, что едва не свалилась с лежанки. Адреналин впрыснулся в кровь мгновенно, прогоняя усталость ледяной волной. Моё тело среагировало быстрее мозга — я вскочила, пошатнулась от слабости и встала между дверью и Каэлем, раскинув руки в стороны.

Защитить. Закрыть. Умереть, но не дать тронуть.

Я даже не знала, чем буду драться. Сил не было совсем — они кончились там, в луже моей собственной крови, когда я зашивала его душу. Но я всё равно стояла и смотрела на тёмный силуэт в проёме, готовая если не победить, то хотя бы задержать. Хотя бы на минуту. Хотя бы на секунду.

Силуэт шагнул внутрь.

Высокий. Широкоплечий. В тёмном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Он остановился на пороге, и я увидела, как он медленно, очень медленно поднял руки вверх, раскрывая пустые ладони.

Жест был универсальным. На любом языке, в любом мире он значил одно: «Я безоружен, я не враг».

Я не расслабилась. Нас уже учили доверять таким жестам. Маэлгор тоже начинал с улыбок.

— Кто ты? — спросила я. Голос сел окончательно, превратившись в сиплый шёпот. — Что тебе нужно?

Мужчина помолчал секунду, а затем поднял свободную руку к капюшону и откинул его назад.

Свет из приоткрытой двери упал на его лицо, и я на мгновение замерла, разглядывая незнакомца.

Тёмная кожа. Не смуглая, не загорелая, а именно тёмная — глубокого, насыщенного оттенка старого дерева или дорогого шоколада. Коротко стриженные чёрные волосы, тронутые сединой на висках. Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. И глаза — неожиданно светлые на таком тёмном лице. Серые? Голубые? В полумраке сложно было разобрать, но они смотрели на меня спокойно и внимательно, без агрессии, без любопытства. Просто оценивали.

Лет сорок пять. Может, пятьдесят. Трудно сказать. В этом мире возраст определялся по каким‑то другим признакам.

Он перевёл взгляд с меня на Каэля, лежащего без сознания, и обратно. Осмотрел наши раны, мою пропитанную кровью одежду, разорванную рубашку Каэля. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что‑то похожее на понимание.

Я открыла рот. В голове лихорадочно прокручивались оправдания, объяснения, ложь, которую я могла бы выдать.

«На нас напали. Мы не местные. Мы просто путники, забрели не туда. Мы заплатим за комнату, мы уйдём, мы…»

— На нас напали, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Мы не хотели никаких проблем, мы просто…

Он поднял руку, останавливая меня.

— Я знаю, — сказал он. Голос оказался низким, чуть хрипловатым, с лёгким акцентом, который делал его речь тягучей и спокойной. — Меня послал Сайхан.

Я замерла.

Сайхан. Старый целитель из Ихастана. Тот, кто выходил нас, кто дал кров и еду, кто помог найти дорогу в библиотеку. Тот, кому я… доверяла? Кажется, да. Настолько, насколько вообще можно было кому‑то доверять в этом мире.

— Сайхан? — переспросила я, и в моём голосе проскользнула надежда, которую я не успела задавить. — Он… он знает, что мы здесь?

Мужчина кивнул, осторожно опуская руки.

— Он предупредил меня несколько дней назад. Сказал, что в городе появятся важные для него люди. Сказал, что им может понадобиться помощь. — Он помолчал, снова окидывая взглядом комнату, и добавил: — Похоже, он был прав.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри борются два совершенно разных импульса.

Первый — старый, выученный ещё в моём мире, в моей прошлой жизни: «Не доверяй незнакомцам. Не доверяй никому. Каждый может оказаться врагом».

Второй — новый, тот, что появился после ритуала. Тот, что шевелился сейчас в глубине моего существа вместе с тяжёлым, древним пульсом. И этот второй импульс говорил мне: «Он не опасен. Он говорит правду. Ты можешь…»

Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. С каких пор я доверяю своим чувствам? Я врач. Я должна опираться на факты, на логику, на…

— Здесь оставаться опасно, — прервал мои мысли мужчина. Он говорил тихо, но твёрдо, и в его голосе не было места для споров. — Дело не только в ваших врагах. Хотя они, судя по вашему состоянию, действительно близко.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

Я физически ощутила этот взгляд. Он скользнул по моему лицу, задержался на секунду дольше, чем нужно, и я вдруг поняла: он видит. Он смотрит на мои глаза и видит то, что я сама видела в луже крови. Золотой отсвет. Вертикальный зрачок.

Его веки чуть прищурились. Совсем чуть‑чуть. На долю секунды на его лице отразилось что‑то — удивление? Понимание? — но тут же исчезло, стёртое маской спокойствия.

Он ничего не сказал.

Просто продолжил, будто ничего не произошло:

— Но дело ещё и в любопытных жителях. В Гааль‑Нуре не любят, когда в их домах происходят странные вещи. А ваша комната… — он обвёл рукой пространство, указывая на опрокинутую мебель, на пятна крови на полу, — …привлекает внимание. Рано или поздно кто‑то постучит. И это будут не друзья.

Я слушала и понимала, что он прав. Каждое слово было правдой. Мы были как открытая рана в этом городе — кровоточащая, заметная, уязвимая. Любой мог войти. Любой мог добить.

Мужчина шагнул ближе, и я инстинктивно напряглась, но он остановился на безопасном расстоянии и протянул руку к небольшой сумке, висевшей у него на поясе.

— Меня зовут Зафар, — сказал он, доставая глиняный кувшин с плотной крышкой. — Я друг Сайхана. И я здесь, чтобы помочь, если вы позволите.

Он поставил кувшин на пол между нами, открутил крышку, и по комнате поплыл тёплый, травяной запах. Мята? Что‑то ещё. Что‑то знакомое, что я пила в доме Сайхана.

— Чай, — пояснил Зафар. — Восстанавливающий. Сайхан сказал, что ты… — он запнулся, будто подбирая слово, — …целительница. И что после сильного истощения тебе нужно пить именно это.

Я смотрела на кувшин. Пар поднимался над горлышком, тонкий, приглашающий.

Не пей. Никогда не пей ничего от незнакомцев. Это может быть яд. Это может быть сонное зелье. Это может быть что угодно.

Я перевела взгляд на Каэля. Он лежал всё так же неподвижно, бледный, с запавшими щеками. Если Зафар хотел нас убить, ему не нужен был яд. Достаточно было просто уйти и оставить нас здесь. Или привести тех, кто нас ищет.

Я посмотрела на Зафара. На его спокойное лицо, на светлые глаза на тёмной коже, на руки, которые даже не тянулись к оружию. И внутри меня снова шевельнулось то новое, тяжёлое, горячее.

«Доверься».

Я не знала, был ли это голос интуиции, голос моего обострившегося дара или голос того, что теперь спало в моих зрачках. Но я его послушала.

Потому что выбирать было не из чего.

— Хорошо, — выдохнула я и сделала шаг вперёд, поднимая кувшин с пола.

Глина была тёплой. Я поднесла кувшин к губам и сделала маленький глоток.

Чай оказался именно таким, как пах — мятным, чуть горьковатым, с привкусом мёда. Тёплая жидкость обожгла пересохшее горло, потекла внутрь, разливаясь по телу.

— Что… — попыталась сказать я, но язык уже слушался плохо.

Я увидела, как лицо Зафара расплывается в моём поле зрения. Он что‑то говорил, но слова доносились будто сквозь толщу воды.

«Он меня отравил. Я идиотка. Я повелась. Я…»

Но страха не было.

Странно. Совсем не было страха. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и благодарность за то, что сейчас, наконец, можно закрыть глаза. Перестать думать. Перестать бояться. Перестать чувствовать эту жуткую боль во всём теле.

Кувшин выскользнул из пальцев. Кажется, Зафар его поймал — или мне показалось? Я уже не понимала.

Я падала. Медленно, бесконечно долго. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль о Каэле — беззащитном, спящем, не знающем, что происходит. Но даже эта мысль не смогла пробиться сквозь накатывающую тьму.

«Прости, — подумала я ему, проваливаясь. — Я пыталась. Я правда пыталась…»

Тьма сомкнулась надо мной, и в этот раз я даже обрадовалась ей.

Потому что в ней не было золотых глаз. Не было чудовищ. Не было боли.

В ней был только покой.

Глава 3

Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто я выныривала из глубокого омута, цепляясь за каждый глоток воздуха.

Первое, что я почувствовала, — запах. Травы. Сотни трав, развешанных пучками, разложенных на полках, настаивающихся в глиняных горшочках. Тот самый запах, который я запомнила навсегда.

Ихастан.

Мысль пронзила сознание, и я резко открыла глаза.

Потолок. Деревянные балки. Знакомые. Очень знакомые.

Я села на кровати слишком резко — и тут же зашипела от боли, пронзившей всё тело. Мышцы горели огнём, кости ныли, каждый сустав, каждая клетка кричали о том, что я сделала с ними что‑то непоправимое. Будто меня били палками. Долго. Тщательно. С наслаждением.

Я зажала рот рукой, подавляя стон, и огляделась.

Комната Сайхана. Та самая, где мы жили несколько дней после пустыни. Та же кровать, то же окно с резными ставнями, тот же кувшин с водой на столике.

Как?

Как мы здесь оказались?

Последнее, что я помнила, — Зафар, чай и тьма, в которую я провалилась с почти благодарностью. А до этого — кровавый кошмар в Гааль‑Нуре, раненый Каэль, дракон в моих глазах.

Каэль.

Я резко повернула голову, и боль в шее отозвалась новым спазмом.

Рядом никого не было.

Кровать, на которой он должен был лежать, — та, вторая, у стены, — была пуста. Аккуратно застелена. Холодна.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где‑то в горле, панически, часто, заглушая все остальные звуки.