- -
- 100%
- +
А потом наступила та ночь. Ночь, когда всё чуть не рухнуло.
Луна, бледная и холодная, заглянула в окно, и принц вздрогнул, словно от удара. Его тело выгнулось на постели, из горла вырвался хриплый, нечеловеческий стон. Тьма внутри него взбунтовалась, яростная и отчаянная. Я бросилась к нему, пытаясь руками, голосом, силой воли удержать его здесь, но она отшвыривала меня, жгучим холодом пронизывая пальцы.
— Держись! — кричала я ему, не зная, слышит ли он. — Держись!
Мои слова терялись в сумраке комнаты, но я продолжала кричать, вкладывая в эти крики всю свою силу, всю свою надежду. Я чувствовала, как пот стекает по моему лицу, как дрожат руки, но не отступала.
Дверь с грохотом распахнулась, и ворвалась Эвридика, как ведьма на шабаш. За ней толпились перепуганные слуги. Их лица были бледны, в глазах читался страх и недоумение. Они смотрели на меня так, словно я была источником всех бед, обрушившихся на замок.
— Смотрите! — её палец, обвиняющий и острый, был направлен прямо в моё сердце. — Она добивает его! Её колдовство сводит его с ума!
В её глазах плясали торжествующие черти. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног. Отчаяние сдавило горло, словно железный обруч. Я огляделась — лица были полны осуждения, в их взглядах читалось желание поскорее избавиться от меня, объявить меня ведьмой и изгнать из замка.
Но в этот миг принц внезапно открыл глаза. Его взгляд был ясным, будто тьма ненадолго отступила. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.
— Кто… ты? — прошептал он едва слышно. Его голос был слаб, но в нём уже звучали нотки жизни, нотки надежды.
В комнате повисла гробовая тишина. Леди Эвридика побледнела, словно смерть заглянула ей в глаза. Её лицо исказила гримаса ярости и бессилия. Она не могла поверить, что её планы могут рухнуть из-за какого-то слабого проблеска жизни в глазах принца.
Я склонилась к принцу, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.
— Я… я пытаюсь вам помочь, — прошептала я, едва сдерживая слёзы радости. — Я здесь, чтобы спасти вас.
Принц снова закрыл глаза, и его дыхание стало ровным. Но в тот миг, когда он произнёс эти слова, я поняла: переломный момент настал. Тьма ещё сильна, но свет начинает пробиваться сквозь тьму.
Однако леди Эвридика не собиралась сдаваться. Её взгляд, полный такой лютой, бездонной ненависти, что кровь стыла в жилах, впился в меня.
— Это ничего не доказывает, — прошипела она так, что слышала только я. — Он обречён. И ты вместе с ним.
Она развернулась и вышла, оставив меня в кольце враждебных взглядов. Я стояла, глядя на спящего принца, чувствуя, как по спине ползёт ледяной холод. Да, он пришёл в себя. Но теперь я поняла настоящую цену этого пробуждения.
Война только началась. И следующая атака будет направлена не на него, а на меня.
Я оглядела комнату — придворные перешёптывались, бросая на меня косые взгляды. Слуги отводили глаза, словно боясь встретиться со мной взглядом. Только Элара, юная служанка, которая помогала мне собирать травы, смотрела с сочувствием и поддержкой. Её взгляд говорил: «Мы справимся. Я с тобой».
Я подошла к окну и посмотрела на ночной пейзаж. Луна освещала сад, превращая его в сказочное царство теней и света. Где-то вдалеке слышался шёпот ветра, словно он рассказывал мне тайны этого замка. Я закрыла глаза и прислушалась к своим чувствам. Внутри меня бушевала буря — страх, надежда, решимость. Но я знала одно: я не отступлю. Я должна спасти принца, несмотря ни на что.
Вернувшись к постели принца, я взяла его руку в свои. Она была холодной, но уже не такой безжизненной, как раньше. Я прошептала ему слова утешения, пообещав, что буду рядом, пока он не поправится полностью.
В ту ночь я не сомкнула глаз. Я сидела у его постели, наблюдая за каждым его вздохом, каждым движением. В моей голове роились мысли — о том, как противостоять леди Эвридике, как укрепить силы принца, как найти способ окончательно победить тёмную энергию.
С первыми лучами рассвета я почувствовала, как усталость накатывает волнами. Но вместе с тем во мне росла уверенность — я на правильном пути. Принц идёт на поправку, и я сделаю всё возможное, чтобы помочь ему полностью исцелиться.
Но я также знала: это только начало. Настоящая битва ещё впереди.
Глава 7
Той ночью сон не пришёл ко мне. Вместо него накатила волна чужих воспоминаний, вырвавшихся из глубин сознания Каэля. Я металась на тонкой грани между явью и забытьём, а его прошлое прожигало мою душу, словно раскалённое клеймо. Каждое видение врезалось в сознание с болезненной ясностью, не оставляя места для сомнений: это были не сны — это была правда, спрятанная за завесой лет.
Вот он, мальчишка с золотыми глазами, бежит по цветущему лугу, залитому полуденным солнцем. Его смех звенит чище колокольчиков, а ветер играет с непослушными прядями волос. За ним гонится женщина с добрым лицом — королева? Её руки протянуты к нему в любящем порыве, в глазах — безграничная нежность. На мгновение я почувствовала тепло её любви, словно оно коснулось моей кожи.
Картина сменилась резко, будто кто‑то перелистнул страницу книги. Теперь он — юноша на тренировочном плацу, сжимает меч с безупречной выправкой. Движения точны, осанка идеальна, но в его глазах — не гордость за успехи, а тяжесть долга, которую он несёт с детства. И тень. Всегда эта тень высокого, строгого мужчины в тёмных одеждах, чьё лицо я не могла разглядеть. От него исходил такой холод, что даже в воспоминании я почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. Его голос, глухой и властный, звучал в моей голове: «Ты должен. Ты обязан. Ты — наследник».
А потом… тьма. Что‑то скрытое, глубоко запрятанное, словно рана, которую боятся трогать. Очертания кого‑то, кого он бессознательно отталкивал, боясь признать. Шепот, полный яда и обещаний, проникал в сознание, обволакивая разум липким страхом. И пронзительный, ледяной укол в сердце, от которого душа Каэля сжалась в комок ужаса. Я ощутила эту боль так ясно, будто она пронзила и моё тело.
Я проснулась с криком, зажатым в подушке. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, готово было вырваться из груди. Одежда прилипла к спине от холодного пота. Дыхание вырывалось прерывистыми всхлипами. Это было не просто болезнь. Это было нападение — целенаправленное, жестокое, продуманное. Кто‑то намеренно разрушал его изнутри.
На следующее утро, едва дождавшись рассвета, я отправилась на поиски Халоэрта. Он укрывался в самой дальней башне замка — месте, куда редко ступала нога придворных. Узкая винтовая лестница вела вверх, в полумрак, где пахло пылью, временем и тайной. Его келья была завалена свитками, засушенными травами, старинными фолиантами. Всё здесь дышало мудростью веков и тяжёлым грузом знаний, которые не каждому дано постичь.
Халоэрт сидел за массивным столом, склонившись над раскрытой книгой. Его пальцы с синеватыми прожилками медленно провели по ветхой странице, словно пытаясь прочесть не только буквы, но и скрытые между ними смыслы. Он поднял на меня усталый взгляд, в котором читалась безмерная усталость и понимание того, что я пришла не с пустыми вопросами.
— Он не болен, — выпалила я, не тратя времени на предисловия. — На него наложили проклятие. Я видела его воспоминания. Я чувствовала тот укол! Это не просто тьма — это целенаправленное разрушение.
Старик медленно закрыл книгу, и звук захлопнувшихся страниц прозвучал как приговор. Он долго молчал, словно взвешивая каждое слово, прежде чем ответить.
— Ты описываешь «Сердечную Скверну», дитя, — наконец произнёс он тихим, но твёрдым голосом. — Древнее проклятие, что плетёт гнездо в душе жертвы, питаясь её светом. Оно не просто убивает. Оно обращает саму жизнь против носителя, заставляя его силы работать на разрушение.
— Как его снять? — в моём голосе прозвучала отчаянная мольба. — Должен же быть способ!
Халоэрт тяжело вздохнул, и в этом вздохе была тяжесть тысячелетий, бремя знаний, которые никто не просил нести. Он поднялся, подошёл к полке и достал потрёпанный свиток, покрытый странными символами.
— Есть способ, — признал он. — Но цена ужасна. Проклятие, рождённое из злобы, можно искупить только жертвой. Живой, осознанной жертвой. Тот, кто возьмётся его снять, должен предложить часть своей жизненной силы, чтобы выжечь тьму изнутри. Это как… перелить своё пламя в его угасающий очаг.
Он замолчал, глядя мне прямо в глаза, и я поняла, что самое страшное ещё впереди.
— Часто… слишком часто, целитель сгорает первым, — добавил он почти шёпотом.
Ледяная рука сжала моё сердце. Вот оно. Ответ. Жертва.
В этот момент я осознала: путь, который мне предстоит, не имеет обратного хода. Я могла отвернуться, уйти, сохранить свою жизнь. Но тогда Каэль погибнет. А если я решусь… смогу ли я выдержать цену, которую потребует проклятие?
Я закрыла глаза, вспоминая его — мальчика, смеющегося на лугу, юношу, несущего бремя долга, мужчину, чья душа сейчас терзается во тьме. И поняла: выбора нет. Я должна попытаться. Даже если цена окажется непомерной.
Решение созрело во мне внезапно и бесповоротно, словно захлопнулась последняя дверь, ведущая к здравому смыслу. Я не скажу никому. Ни королю, в чьих глазах я видела лишь расчётливую оценку «ресурса», а не человека. Ни Эвридике, чья сладкая, как яд, улыбка скрывала лишь одно желание — видеть меня поверженной. Они бы остановили меня. Они бы приковали меня цепями благоразумия и долга, и я бы смотрела, как Каэль угасает, не смея протянуть руку.
Библиотека стала моим сообщником. Пыльный, забытый всеми угол, где воздух был густым от запаха ветхой пергаментной кожи и тихого отчаяния прежних искателей. Книга ждала меня — тяжёлая, с обложкой из чёрной, странно живой на ощупь кожи, которая будто прилипала к пальцам. «Песнь Пробуждённой Крови». Название вызывало дрожь. Ритуал был описан с пугающей, безразличной простотой, словно инструкция по забою скота: компоненты, слова, цена.
Той ночью я действовала как автомат. Отослала служанку под надуманным предлогом, щёлкнул тяжёлый засов на двери — звук, отделивший нас от всего мира. Мои руки дрожали, выкладывая серебряную чашу, отполированную до ослепительного зеркального блеска. Свечи из чистого воска пахли мёдом и невинностью, которую я вот‑вот должна была осквернить. Кристалл‑проводник холодно подмигивал в свете свечей. И последнее — кинжал. Обоюдоострый, с рукоятью из чёрного дерева. Он лежал на столе мёртвым, холодным грузом, обещая боль.
Я взяла его в руки. Металл был ледяным, как сама смерть. Сердце колотилось в висках бешеной, аритмичной дробью — в такт его прерывистому, хриплому дыханию.
— Глупая, самонадеянная девочка, — прошептала я, и голос мой сорвался. Но это была последняя дань здравому смыслу. Его не было. Осталась только я, он и тишина, которую предстояло разорвать.
Я начала читать.
Древние слова обжигали язык, будто раскалённые угли. Они были тяжёлыми, нечеловеческими — каждый слог требовал невероятного усилия, вытягивая из меня что‑то помимо голоса. Воздух в комнате загудел, заколебался, заряжаясь невидимой силой. Пламя свечей вспыхнуло ослепительно белым, а затем дрогнуло и перелилось в зловещее, ядовито‑зелёное сияние, отбрасывая на стены пульсирующие, инопланетные тени.
— Силой воли моей и кровью моей! — мой голос окреп, наполнился силой, которую я украла у самого страха. Он гремел в гудящей комнате. — Я взываю к нити, что связывает жизни! Я предлагаю свой свет в обмен на его тьму!
Я прижала остриё к ладони. Холод стал огнём. Резкая, очищающая боль. Алая, почти бархатная капля сорвалась с кожи и упала в чашу. Шипение было оглушительным — будто раскалённый металл коснулся льда.
И тут же из груди Каэля, прямо в области сердца, вырвался клубок чёрного, живого дыма. Он не был просто дымом — он был плотью из тьмы, клубком извивающихся, тонких щупалец, которые яростно цеплялись за его плоть, не желая отпускать.
И началась агония.
Мне показалось, что кто‑то вогнал мне под рёбра крюк и теперь медленно, неумолимо вытягивает наружу душу, сердце, лёгкие — всё, что делало меня живой. Из моей груди, прямо из сердца, потянулась тонкая, сияющая золотая нить. Она пульсировала в такт моему угасающему пульсу, соединяя меня с ним, выкачивая из меня жизнь и вливая её в его иссохшее тело. Я чувствовала, как холодеют пальцы, как темнеет в глазах, как каждая клетка моего тела кричала в унисон от невыносимой боли.
— ДЕРЖИСЬ! — закричала я сама себе, уже не видя комнаты, видя лишь эту золотую нить и чёрную, отступающую тварь над его сердцем.
Я чувствовала, как колени подкашиваются. Мир плыл, расплывался в зеленоватой мути. Ещё немного… Чёрный клубок сжался до размеров яблока, свиваясь в злобный, плотный шар, испускающий волны ненависти.
И в этот миг в дверь с оглушительным грохотом ударили.
— АЛИНА! ОТКРОЙ! РАДИ ВСЕХ БОГОВ, ОТКРОЙ! — это был голос капитана стражи.
Дерево затрещало, не выдерживая напора. Засов изогнулся.
Но я уже не могла пошевелиться. Силы покидали меня с последней каплей, уходящей по той золотой нити. Темнота накатывала на сознание мягкой, бархатной волной, обещая забвение.
Последнее, что я увидела, прежде чем мир поглотила тьма, — это чёрный шар над сердцем Каэля, который, вместо того чтобы исчезнуть, резко развернулся… и устремился прямо ко мне.
Глава 8
Тьма выла внутри меня — ледяная пустота, высасывающая последние капли жизни. Я уже не чувствовала тела, лишь это чудовищное, неумолимое вытягивание самой моей сущности. Золотая нить, что связывала меня с Каэлем, стала багровой и истончилась, как паутинка, готовая порваться. Зелёный свет свечей плясал перед моими затуманенными глазами безумными пятнами. Ещё секунда — и я рухну в бездну, из которой нет возврата.
И вдруг сквозь гул в ушах и вой боли пробился голос. Не тот, что выл в моей голове, а другой — чистый, низкий, полный живой силы, которую я уже почти забыла.
— Прекрати!
Это был не крик. Это был приказ — звенящий, как сталь, и в то же время… надтреснутый от ужаса.
Я не смогла бы остановиться, даже если бы захотела. Ритуал пожирал меня, и я была его рабой. Но в тот миг что‑то щёлкнуло. Сияющая нить, связывавшая нас, дрогнула и лопнула с тихим, подобным хрусту хрусталя, звуком. Эхо магии, отскочив, ударило меня в грудь, и я пошатнулась, окончательно теряя опору.
Мир опрокинулся. Но я не рухнула на холодный камень. Сильные руки подхватили меня, резко, почти грубо, прижав к чему‑то твёрдому и… живому — к груди, в которой ясно и мощно билось сердце. Не то хриплое, прерывистое биение, что я слушала все эти дни, а ровный, уверенный ритм.
Я запрокинула голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Темнота затягивала меня, как густой туман, но сквозь него проступали черты: острые скулы, влажные от пота пряди тёмных волос, прилипшие ко лбу. И глаза… Боги, его глаза! Они смотрели на меня — не мутные и невидящие, а яркие, золотые, как расплавленное солнце, и полные такого шока, такой бездонной тревоги, что мне стало вдруг до смешного жаль, что я причинила ему эту боль.
Он смотрел на меня, а я смотрела на него — на живого Каэля.
И сквозь одеяло боли, сквозь накатывающую пустоту на мои губы пробилась улыбка — глупая, слабая, пьяная от усталости и потери крови. Но самая искренняя за всё это время.
— Ты… жив, — прошептала я, и голос мой был лишь хриплым выдохом. — Я… знала…
Я хотела сказать что‑то ещё — объяснить, извиниться. Но тьма, которую я уже почти приняла как данность, снова нахлынула, на этот раз непобедимой волной. Её властная ладонь легла на мои глаза, унося прочь и его испуганное лицо, и тепло его рук, и звук его голоса, который прорывался сквозь нарастающий гул, крича моё имя — «Алина!» — так, будто от этого что‑то зависело.
И я отпустила себя, проваливаясь в беззвучный, бездонный омут, унося с собой лишь одно ощущение — память о его сердцебиении у своей щеки.
***
Сознание вернулось ко мне медленно, неохотно, будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Первым ощущением стала боль — тупая, раскалывающая голову на тысячи осколков. Казалось, кто‑то вставил мне в виски раскалённые гвозди и теперь методично по ним стучал.
— О, святые светила! Вы проснулись! Вы живы!
Пронзительный, полный искренней радости голос вонзился в мозг, заставив меня вздрогнуть. Я с трудом разлепила веки. Надо мной склонилось знакомое лицо моей служанки, Элис. Её глаза сияли, а руки беспокойно теребили край моего одеяла.
— Элис… — мой голос был хриплым шёпотом, царапающим горло. — Тихо, прошу… Голова…
Она тут же прикусила язык, но счастливая улыбка не сошла с её лица. Она бережно поправила подушку, и я смогла наконец осмотреться. Я была в своей маленькой комнатке при дворце. Солнечный свет, казавшийся мне сейчас удивительно ярким, заливал скромную обстановку. Всё было на своих местах: простой деревянный стул, комод, умывальник.
Но в памяти стоял хаос. Зелёный свет свечей. Лезвие кинжала, холодное у запястья. Невыносимая боль, вытягивающая душу. И… его лицо. Его голос: «Прекрати!»
Я сглотнула комок в горле, ощущая, как по телу пробежала мелкая дрожь. Я жива. Как?
— Я сейчас, я на кухню! Принесу вам бульонца и чаю с травами! — Элис, не в силах усидеть на месте, пулей выскочила из комнаты.
Я услышала её быстрые шаги в коридоре, а следом — более тяжёлые, размеренные. Стражник. Меня охраняли. Или стерегли?
С трудом приподнявшись на локтях, я упёрлась лицом в ладони. Пальцы дрожали. Что я наделала? Ритуал… Я чуть не убила себя. Но он… Каэль… Он проснулся. Он спас меня. От меня же самой. Жар стыда разлился по щекам. Он видел меня в тот момент — обессиленную, обезумевшую от боли, готовую на глупость.
Внезапно скрипнула дверь.
Я резко опустила руки, сердце замерло в груди. В дверном проёме, залитый солнечным светом, словно сошедший с одного из дворцовых гобеленов, стоял он.
Принц Каэль.
И, боги, он был ещё прекраснее, чем в том туманном, болезненном воспоминании. Не бледная тень на подушках, а живой, дышащий мужчина. Тёмные волосы были аккуратно зачёсаны, но одна непокорная прядь всё же выбивалась на лоб. Он был одет в простой, но безупречно сидящий на нём дублет тёмно‑синего цвета, оттенявший золото его глаз. Я почувствовала, как по телу разливается глупая, предательская краска, и мне стало до боли стыдно, что он видит меня вот так — бледную, растрёпанную, в ночной рубашке, беспомощно лежащую в постели.
Он вошёл, и дверь тихо закрылась за ним.
— Не вставайте, — его голос прозвучал мягко, но в нём была та самая властная нотка, которая не оставляла сомнений: это был приказ. Он подошёл и остановился у кровати, не садясь; его взгляд был пристальным, изучающим. — Как вы себя чувствуете?
Я могла только покачать головой, снова ощущая, как от этого движения мир плывёт перед глазами.
— Голова… трещит, — честно призналась я. — Но… вроде жива.
Уголок его губ дрогнул в чём‑то отдалённо напоминающем улыбку, но в глазах не было веселья. Лишь глубокая, неуёмная усталость и… что‑то ещё. Благодарность? Нет, не только. Что‑то тяжёлое, озабоченное.
— Вам повезло, что я очнулся, когда это произошло, — он сказал это тихо, отводя взгляд в сторону. — То, что вы сделали… это была не просто целительная магия. Это древний, запретный ритуал переброса жизни. Он почти что… — он запнулся, подбирая слова, — высосал вас целиком. Я почувствовал это… нарушение. Как будто кто‑то рвёт мою собственную душу на части.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он знал. Он понимал природу этой магии лучше меня.
— Алина, — он впервые назвал меня по имени, и от этого что‑то ёкнуло внутри. — Откуда вы узнали? Откуда вы узнали, что это было именно проклятие? Никто здесь не смог его заметить.
Вопрос повис в воздухе. Я отвела взгляд, сжимая пальцами одеяло. Стоило ли говорить? Но он спас мне жизнь. Он имел право знать.
— Я… я видела, — прошептала я, глядя куда‑то в сторону, на солнечный зайчик на стене. — Во снах. Вернее, в ваших воспоминаниях. Они прорывались ко мне, когда я была рядом.
Я рискнула поднять на него глаза. Он слушал, не двигаясь; его лицо было каменной маской.
— Я видела… мальчика. На лугу. Королеву, вашу мать, я думаю… — я говорила медленно, боясь спугнуть хрупкие образы. — Потом… юношу на тренировочном плацу. И… тень. Высокого мужчину в тёмном. От него исходил такой холод… А потом… будто что‑то спрятанное. Что‑то, чего вы сами боитесь. И этот укол… ледяной укол в сердце.
Я закончила и посмотрела на него, ища в его глазах понимание, может быть, даже облегчение от того, что он не один несёт этот груз.
Но произошло нечто обратное.
Каэль резко выпрямился, словно по нему ударили хлыстом. Всё тепло, вся та мягкость, что была в нём секунду назад, испарились, оставив после себя лишь ледяной, неприступный утёс. Его лицо стало бледным и резким, глаза сузились; в них вспыхнул не просто гнев, а нечто дикое, почти животное — паника и ярость, смешанные воедино.
Он отшатнулся от кровати так стремительно, что стул, на который он даже не сел, заскрёб по полу.
— Вам не следовало этого видеть, — его голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь, острая и ранящая. — Никогда. Не копайтесь в том, что вам не принадлежит.
Он круто развернулся и направился к двери; его плащ взметнулся за ним сердитым взмахом.
— Выздоравливайте, — бросил он через плечо уже у порога. Это прозвучало как формальность, как отстранённая вежливость правителя, а не как пожелание человека, чью жизнь я только что пыталась спасти.
Дверь открылась и закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я осталась одна во внезапно осиротевшей комнате, с раскалывающейся головой и гудящей пустотой внутри. Что только что произошло? Что я такого сказала? Что за тень из его прошлого заставила живого, благодарного человека превратиться в эту ледяную статую?
И самое ужасное — я поняла, что, прикоснувшись к его тайне, я, возможно, потеряла его доверие навсегда.
Глава 9
Я лежала, уставившись в потолок, и слушала, как в камине потрескивают поленья. В висках всё ещё пульсировала тупая боль, но она была ничтожна по сравнению с тяжестью на душе. Мысли кружились вокруг одного — вокруг его лица, искажённого холодным гневом, вокруг того, как резко он повернулся и ушёл.
И тут — тихий, почти нерешительный стук в дверь.
Сердце моё совершило нелепый, предательский прыжок. Глупая, безумная надежда, тёплая и слабая, как первый луч солнца после бури, шевельнулась внутри. А что, если это он? Может, он вернулся, чтобы объяснить, извиниться…
— Войдите, — выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло.
Дверь открылась, и на пороге возникла не высокая, статная фигура принца, а сутулый силуэт Халоэрта. Старый целитель неслышно ступил в комнату; его мудрые, всевидящие глаза сразу нашли меня.
— Можно? — тихо спросил он, и в его голосе не было ни капли церемонности, лишь тихая забота.
Я лишь кивнула, не в силах говорить. Разочарование, горькое и солёное, подкатило к горлу.
Его взгляд скользнул по прикроватному столику, заваленному тарелками с едой, которую в порыве заботы натащила Элис: душистый хлеб, тарелка с тушёными овощами, кувшин с молоком.
— Заботливая у вас служанка, — заметил он с лёгкой, понимающей улыбкой. — Но, полагаю, аппетита это не прибавляет.
— Я не голодна, — честно ответила я, отводя взгляд. «Я вообще ничего не хочу», — пронеслось у меня в голове. Ни есть, ни пить, ни двигаться. Словно та самая жизненная сила, которую я отдала Каэлю, забрала с собой не только энергию, но и все мои желания. Внутри была лишь пустота, выжженная пустыня.
Халоэрт, не дожидаясь приглашения, подошёл и сел на краешек стула. Он молча достал из складок своего плаща несколько маленьких пузырьков и пакетиков с травами.
— Это для укрепления духа, — он поставил на стол первый пузырёк с золотистой жидкостью. — А это поможет телу вспомнить, что такое сон без кошмаров, — второй пузырёк, с лавандовым оттенком. — Принимай по капле утром и вечером. Ты сильно истощила свой источник, дитя. Слишком сильно.